Жанр: Драма
Мятеж
...тщатся хранить иронический выбритый вид; г.г. офицеры хрупко
крошат савельевские шпоры, звенящие на вежливых: лаковых и шевровых -
сапогах. Впрочем, все пылится.
И остроумно:
- Перепроизводство офицеров.
А в Кремлевской (бывшей епархиальной) типографии скачут проворные
шрифты, из черных пальцев прыгая в тесные верстатки. А там и на корректурный
лист:
БРАТЬЯМ КАЗАКАМ
станичники!
Советская власть угнетателей народа в родном городе Вашего славного
Войска НИЗЛОЖЕНА.
Объявлена власть Учредительного Собрания.
Вы - испытанные защитники народовластия - немедленно должны прислать
войска для защиты, создавшегося усильями верных сынов России, порядка.
Искры летели с посыльной мачты радиотелеграфа, жадно оседали на приемники.
Поверх митингующих групп летает по площади облегчающая весть:
- Надо продержаться: завтра придут казаки.
- Вы будете распущены домой, как придут казаки.
- О всех событиях сообщено куда следует.
"Куда следует: в Ставку".
Офицеры тщательно следили, как высказывались, как обсуждали приход
казаков мятежники. Речи выступавших мобилизованных были тонкоголосы,
сиплы и однообразны: долой большевиков, обещали мир, а дали войну. От
этого стержня пушилась вся аргументация.
Полковнику докладывали:
- Известье о скором приходе казаков имеет определенно благоприятное
влияние на мобилизованных. Воззвание поддерживает в них веру в победе
над большевиками.
- Чужими руками... - -
Полковник усмехнулся:
- Нет, господа, на мобилизованных надежда плоха. Они не помощники в
нашей героической борьбе за родину. Вы скажете, что нельзя говорить холодно
и смотреть трезво во время сраженья. Понимаю. Но в наше время обо
всем говорят. Все оголяют. Господа, надейтесь только на себя. Мятеж произошел
помимо нашей воли, т.-е. я хочу сказать, что не мы его организовали,
а только приняли. Я понимаю... Мы только хотели... Теперь наша
обязанность... Больше упорства, спокойствия, твердости, и победа за нами.
Он замолчал. Все вышли. Старик оглядел себя. Как облако на него нашла
внезапная темнота: он устал, хотел есть (поесть было покуда нечего, до и
не до того), он сидел с ощущением своей забывчивости. Что забыл... "Ах,
да. С таким настроением не побеждают". Внутри, под мускулами живота,
пробегала твердая мокрая дрожь. "Да, не побеждают. Катя в обмороке. Послать
некого. Сижу как в щели".
Пять-шесть человек держались не гуще кремлевских толп, а жались они к
стенам. Это те же: мобилизованные, друг с другом незнакомые, кое-кто из
города, некоторые из деревень. Они даже больше помалкивали. Таких молчаливых
было несколько, становилось немного больше; редкие отбивались от
народа туда, где пореже, темную, вероятно, носили мысль.
"В январе дрались не на жизнь, а на смерть. Теперь призывают. Тогда
их прогнали. Теперь сами зовем. Некоторые волости соседствовали со станичниками...
У них скотины сколько. По двадцать волов".
Рассказ побежал.
- Зимой этой, когда здесь война была, они мальчишку одного зарубили.
Обойму нашли у него: "Ты, говорят, красногвардеец". Девяти лет. А потом,
когда на них рабочие наперли, - только лампасы сверкали.
- Воители.
- Как можно одним казакам устоять.
- Вон на Кубани они иногородних мобилизуют.
Коляска одна выскочила дребезжать без передка.
- Стой! -
- Держи их! -
- Стрелять будем. Стой! -
Сразу после остановки закрытого верха пролетки выросли на мостовой
лошадь в мыле и извозчик.
- Кто такие?
- Рассказывай - "коммерсанты".
- Знаем мы таких купцов.
- Это комиссар по разгрузке: я - таскаль - его видел.
Увели.
- Много их расплодилось с января месяца, как грибов в дождливое лето.
- В Кремль повели.
- Там: стенка.
- Пущай, они извозчику заплатят. Небось, сколько казенного добра накрали.
Чмокнула пуля лоб мостовой
- это - инструктора - по поверхности шапок расходятся медленные круги;
пули ложатся чаще, выбивая легкую пыль; по земле - воронки; толпа
разбегается, залегая за выступы домов.
За углом остановилось несколько молодых парней в полушубках.
Рассказывают подбежавшим и выжидающим перерыва в перестрелке:
- В Комиссариате, в этим, военном наши ребята одну ораторшу прихватили.
Она сначала как сомлела, очухалась, когда ее уж под руки взяли вести.
Ну, конечно, тут не до обыска. А она сразу отпрянула, моментально
становится к стенке, выхватывает в момент браунинг, такой капельный, и
прямо себе... В грудь метила, в сердце, да дрогнула, или об стенку, неудобно,
повыше пуля пошла, как будто к плечу.
- Мы ее знаем, она к нам в волость приезжала, речь говорила.
- Вы сами чьи? - - - Бой-баба. - -
- Мы Высоковской волости. - - Да, уж!.. -
- Упрямая, должно быть, стерва. -
- Откуда же она браунинг взяла? - - - Такой маленький, говоришь?
- Им всем выдают, партийные. -
- Все что угодно: самозащита. - - У них бомбы есть. -
- На Козьем Бугре ихнего рийенного председателя поймали. В клочья
изорвали подлеца.
- Ну, плакать не будем. Нас самих, мобилизованных на смерть, хотели
гнать.
Стихло.
Прошел взвод.
- Золотые погоны - впереди!
- Смотри-ка-сь, как саранча налетели.
- Тоже, братцы, - хищные вороны.
- Ну, этих - мы лучше большевиков знаем.
- А инструкторская школа не сдается. Молодцы-ребята.
- Не сдается - выжигать будут.
- Выжигать?
- Обязательно будут как тараканов.
Господин какой-то храбро засиял панамой.
- Выжигать - испытаннейшее средство в нашей гражданской войне.
В январе от этого средства сгорела треть центральной части нашего города.
Здесь только успели обсудить известие, а уж кулебякоподобный огромный
дом - гостиница "Виктория" - в кровь разбит шелестящими кулаками пожара,
как будто не дым, а багровые кровоподтеки вспухают на коричневых стенах.
Там внутри рвутся выстрелы, они кажутся умирающими внутри.
С улицы стоят мобилизованные и офицерский отряд.
Пулеметы глотали за лентой ленту, обводя тонким носом по черным впадинам
вытекающих дымом окон: хорошо работают Максимы.
Залп из окон сорвал вдалеке листья: улице встретился городской сад;
вдоль по улице шли пули, ломаясь у каменного фундамента ограды и дробясь
по огромной глыбе какого-то памятника.
Дом задыхается дымом; комья удушья - гуще и гуще; гуще с шумом вырываются
кверху клубы.
Залп
по листьям, по камням -
и взрыв одиночных выстрелов.
Неистовому небу пламя грозит тяжкими кулачищами, выласкивая крышу,
тлея по стропилам чердака. Оно уже томится целый час, рвясь и толкаясь,
не в состоянии прошибить необходимую брешь.
Залп.
Это - агония. Выстрелы и в самом деле рвутся внутри, не пробивая дымной
брони, не ложась по булыжникам.
- Те-те-те! Это ведь они друг по другу.
- Передайте капитану Дуклееву: он фанатиков не видал, не верит.
Штабс-Капитан Дуклеев окончательно к ответу высох и сообщил:
- Недурно пляшут египтянки.
- Г-гаспада офицеры! - раздалась команда.
Вдруг на углу обгорелое окно исступленной судорожной рукой - какая-то
фигура, обезумев, мелькнула в дыму - швырнуло охнувшую бутыль бомбы, от
которой в озверелый шорох пожара (пожар озлился гуще) ворвался дребезг и
лязг: лопались стекла; булыжники метнулись к стеклам.
- Берег голубчик на дессерт.
С грохотом оторванных у пламени выстрелов пожар тучнеет. Он пухнет,
как Бахус, шатаясь над крышей, мгновенно пухлые выпуклости жирных мускулов
резануло пламя; над крышей воцарилось зыблющееся множество дымов.
- Кончаются.
- Снимать пулеметы!
Отряд офицеров уходил к Кремлю, ведя впереди вооруженных мобилизованных.
- Этих голыми руками не возьмешь.
- А раньше-то? Их брали голыми руками?
- Как бы на другие дома не перемахнуло.
- Перемахнет!
Перемахнет. Перемахивает.
Горячкой и горячечной сыпью искр заражается побагровевший угол соседнего
дома, сухие языки лакомо облизывают стены, на которых уже появляется
легкое написанье дымков, пропадающих как симпатические чернила.
- Ну, теперь пойдет!
Оборачиваются; впереди кремлевские ворота.
- А все равно не жить. Пускай горит.
Визжал:
- Это черт знает... Кто приказал?
Капитан Дуклеев высыхал.
- Не могу знать. Кому в голову пришло? Подожгли, господин полковник.
Седьмая.
С тыла Кремлю, там, где он горбом выставил зубчатую башню на взлете
холма, вдоль реки пролегла садами Приречная улица, украшенная как бусами
беспрерывным рядом пристаней.
В воротах пристани, теперь превращенной в военную выкатился полый
желтый ком стали: автоброневик "ГРОМОБОЙ", принадлежащий морскому ведомству.
В ворота его выставили на руках: мотор броневика был непоправимо
испорчен; выписали из Петрограда новые части, но покуда не получили.
- Если бы он исправный был, этого бы не было.
Рядом с мертвым броневиком стыл усиленный матросский караул, сжимая
прогретые потными руками винтовки.
Окружные сады тихи; тихи предместья; пристани ближние замерли совершенно;
такой тишины здесь не было лет двести; так тихо бывает только на
опушке огромного бора. Падавший из города шум глох в садах. Но броневик
"ГРОМОБОЙ" недоверчиво поворачивал изредка в башенке, над черепом и
скрещенными костями, пугливое дуло малокалиберного орудия.
Двор пристани уже с июля месяца охраняется от посторонних; на дворе
безлюдно: нет и матросов; непривычное безлюдье настораживает; во двор со
всех углов натыканы пулеметы; воздух кажется разреженным.
Сейчас осторожно сгружают второй батальон Советского имени Марата
полка (это тот батальон, что был отправлен на пароходе). Небольшой пароход,
везший красноармейцев, подошел незамеченным из города; город и
Кремль были расположены вниз по течению реки, пароход пришел сверху; да
и не до того. Но такова была сила этой духоты, разреженности, душившей и
жегшей, что говорили хриплым шопотом, каким разговаривают в церквах старосты
у свечного ящика. Сгружаясь, сбивались в закрытых помещениях: в
складах, в конторе пристани, полурота осталась даже в каютах, дрожащих
вместе с жаркой работой машинного отделения.
Красно-зеленая масса красноармейцев густо приправлена синими матросскими
воротниками.
Повесть:
- "Утром приходила делегация от офицеров. Завели музыку: "Вы за что?
Вы за кого?". Нас матросов мало. Некоторые сдрейфили было. Офицеры, конечно,
заливают, что все рабочие против Советской власти и хотят Учредительное
Собрание".
- Ну, а вы что?
- "Нас, матросов, мало. Мы - ничего. Сказали, что как рабочие, так и
мы. Прямого, конечно, ничего не дали понять, но сказали, что против рабочего
класса мы не пойдем. Потребовали, чтобы нынче вечером разрешили
собрание союза металлистов на заводе, мы там устроим совещание".
- Ну, что же, разрешили?
- "Сначала они закобенились. Но у нас в морской коллегии член товарищ
Болтов, так тот их вокруг пальца обвел. "Да вы, - говорит, - не бойтесь".
Те конечно: "Мы и не боимся. У нас сила". Ответа они прямого не
дали, не запретили, а раз не запретили, то значит, можно собрание".
Красноармейцы куражатся.
- Значит, то да се, а так сказать, ничего особенного, в сущности говоря.
- Ну, теперь, конечно.
- "Что "конечно". У нас тут нашлись сачки, провокаторы, человечка
три. Баломутят братву: нас мало, рабочие за них, надо итти присоединяться.
А тут мы еще военного комиссара в трюме спрятали. "Так его, говорят,
надо выдать". Подлецы. Ну, с ними долго Болтов не разговаривал.
Их взяли и отвезли на баркасе к морю".
- Зачем?
- "Плавать учиться. В мешки еще здесь зашили, чтобы видели и не шебаршили.
Баркас еще обратно не приходил".
Остро разнесся запах гретых консервов.
Сели обедать.
Шопот.
Проклятья:
В Бога.
В веру.
В крест.
В красной лакированной кают-кампании вооруженного судна "Молния" бело,
как в ацетиленовом фонаре, от бледных лиц, волненья, тика и того пониженного
шопота, который бьется во всех углах пристани, а главное от
льющейся в иллюминаторы свинцовой сырости, которую сообщает солнечным
лучам речная гладь.
- Придут опять или не придут до вечера?
- Забыли.
- Нет, не придут теперь. Третий час. Засуматошились. Не так-то легко
взять одну инструкторскую школу.
- Эх, товарищи, что делает наша дезорганизация. Ведь нас, благодаря
этому факту, голыми руками берут. Прежде всего надо держать связь. Ведь
мятежники скопом нас одолели. А не соберись они скопом... Или мы бы были
организованы...
Из трюма, спрятанный там с утра, пришел губвоенком Лысенко, он сбрил
бороду, отчего стал малорослым и малолицым до неузнаваемости.
- Надо, товарищи, спасать положение.
Он твердо упирается в привинченный к полу стол.
- Завтра будет поздно. Войска, обещанные Калабуховым, пришли. Сегодня
ночью надо, во что бы то ни стало, пробиться в Кремль.
- Легко вам говорить, тов. Лысенко. Как пробиться? Это не то, что,
имея гарнизон, коммунистический отряд, роту чрезвычайной комиссии и
инструкторскую школу, до мятежа довести город.
- Тов. Болтов, сейчас не пререкаться надо.
- Есть. Замолчал.
- Пробиться нужно и пробиться можно. Надо снять белогвардейский караул
у ворот. Матросов могут пропустить, - ну, сказать, что они делегация,
что ли. Их как своих считают.
- Я пойду, - сказал Болтов.
Еще никто не видит ночи. Поэтому все слова падают как пустые, полые,
несбыточные. Но говорить о словах кто же будет?
- Э-э! Эге!
Мятеж закурился.
Мятеж вышибает за садами, поверх клубящейся зелени, синие мягкие шары
дыма, вот уже раза два багровое пламя проливалось в голубое половодье
осеннего неба.
- В чем дело?
Из города прибежали разведчики.
- Выжигают инструкторов.
Солнце уже свисало вправо, уже у обрубленных теней стали появляться
ноги и из-за косого плеча вырастала голова; день от дикого, бешеного побеления,
что было в полдне, стал наполняться какой-то густотой и до того
раскалился, что начал рыжеть, при чем явно было, что он скоро охладеет,
ибо так продолжаться дальше не может. В воздухе появился липкий и сухой
запах, напоминающий смолу, смолой обесцвечивалась рыжеватость: пожары
разыгрывались.
- Поручик Антипьев, сформируйте полуроту. Мне донесли, что на вокзал
прибывают откуда-то большевистские части.
- Капитан Дуклеев, вы поведете туда же свой офицерский взвод.
Антипьев вышел на Кремлевскую площадь и начал, как на огороде, выпалывать
солдат.
Не идут.
- Их - сила.
- Ничего, братцы, справимся. Завтра придет и к нам смена.
Краснолицый и плечистый штабс-капитан Солоимов хрипло ошарашил разговаривающих
каким-то желтым визгом:
- Не рассуждать! Будете разговаривать, - вас перережут как баранов.
Минуты через три он привел Антипьеву целый взвод.
- Ведите и не позволяйте этим мерзавцам лясы точить. Они на шею сядут.
Антипьев засмеялся.
- Я с ними не на действительной службе: четыре года. Не успеют сесть.
Я в бой иду, а там надо беспрекословно...
- Тем более, поручик. С богом!
Штабс-капитан Солоимов вернулся в консисторию.
- Разрешите доложить, господин полковник.
Не дожидаясь:
- Г.г. офицеры желтороты и миндальничают. А к вокзалу надо больше
солдат. Там хороший эшелон, считать не меньше батальона. Нам надо два.
- Капитан Солоимов, вам защищать Козий Бугор.
- Слушаюсь, господин полковник.
Он повернулся к офицерам.
- Довольно в штабе сидеть. Здесь не парламент. Формировать части.
Идут за офицерами разрозненным шагом, винтовки несут как дреколье.
Козий Бугор от обезумевшего Кремля отодвинулся, загородился заметно -
лишними. -
- Чорт ее знает, даль какая! - улицами. -
- "Далеко от базы". - по улицам уже издали сеялась перестрелка -
"Молодец Крамаренко"! - и Антипьев погрузился в напряженную ходьбу.
- Ложись.
Козий Бугор - растянутая плоская возвышенность, отороченная с одной
стороны полотном железной дороги - серым забором, в сером этом поясе
красный кирпичный вокзал казался тусклой пряжкой; с другой стороны Бугор
был обрезан рядом серых же домишек, пучащих пузыристые стекла на глинистый
пустырь. Домишки эти теперь присели смешно и жалко - безответной
толпой, моргая зелеными ставнями.
Пыльный блин у вокзала перерезан окопами.
- Большевики.
Приземистый вокзал надвинул крышу плотнее и ниже, скосил башенки - за
большевиков! - он обезлюдел, он стал суровым, далеким, негостеприимным.
А обычно до него полторы версты - не больше.
От кирпичного рыла вокзала маратовцы перебегают, зарываясь и ложась в
иссеченный колеями суглинок.
За забором истерично верещат белые барашки паровозных свистков.
- Господин полковник, большевики у вокзала теснят.
Сломана недокуренная папироса.
По двору пронесли белую груду воззваний.
- Будем надеяться, что придут!.. успеют.
БРАТЬЯМ-КАЗАКАМ.
- Ну, это для мобилизованного стада.
- Едва ли командование успеет даже толком понять, что у нас делается.
Связь все время поддерживалась слабая.
- Капитан Солоимов, прикажите сформировать еще две роты.
- Два взвода, господин полковник?..
- Я приказываю: две роты... - ...Ну, сколько сумеете...
- Драться не умеют: кисель.
- Ну, как сумеют. До вечера продержимся.
Ну, а вечером?
А вечером - синь.
По сини потухающее пожарище. Пожар не пошел дальше: воля божья, ветер
не туда; ветер дул в сторону зданий, погоревших в январе. Огромные головни
и раскаленные кирпичи: Инструкторская Школа (гостиница "Виктория")
и Губ. Комитет Партии (б. д. губернатора); дымились еще два-три дома рядом,
обгорев.
А вечером синь.
От реки шел неломкий плотный туман, глыбами сырости и холодка обкладывая
синеющие безогненные улицы. Туман шел с заливных лугов, растекшихся
к дальним казачьим станицам: он оттуда мел на город этим диким безлюдьем.
Город, истрепетавший весь день, заглушил днем и ночью пульсирующую
электрическую станцию; по улицам словно прошелся пылесос, обсосавший
тротуары, скверы, площади: все стало массивно, отряхнув налет праха, пыли;
одичание и ужас поселились в массивах на ночь; началось это с первой
темноты рано: часов с 7-ми.
По углам белые хлопья воззваний:
БРАТЬЯМ-КАЗАКАМ.
Без ламп в окнах, без уличных фонарей.
- Не зажигай, пожалуйста, света: стрелять еще будут.
- Жутко, мамочка.
- Ничего, завтра утром все решится: казаки придут.
Кремль еще не затихает, в бульканье летучих митингов погружены тусклые
расплывы керосиновых фонарей. Но по весне оттаивает снег: расходятся
митинги. Расходятся по городу ночевать - городские из мобилизованных, их
никто не задерживает: некому задерживать.
За россыпью освещенных окон, в консистории, офицеры удушаемые многолюдством,
толпятся, докуривая папиросы. Полковник Преображенский сидит
усталый, морщины текут по лицу на его старомодный мундир - смешно: при
полном параде поблекнуть! - он опустил голову, под редкими волосами, на
которых остались еще следы редкого гребешка, светится слабый, мягкий человеческий
череп. Полковник говорит хриплым рваным голосом:
- Господа офицеры! Ваши донесения я выслушал. Можете расходиться по
домам...
Передохнув:
- Одну минуту подождите. Выслушал я... Слабо, господа офицеры. Организация
никуда не годится. Это надо сказать прямо. Патрули на улицах
есть?.. Я спрашиваю: есть? Капитан Солоимов!..
- Никак нет, Константин Григорьевич, послать некого.
- По домашнему. Плохо. Очень плохо. Нас можно взять голыми руками.
Покачал головой. Старик уже хотел распечь, но устал. "Хорошо бы остаться
одному". С усилием он выпрямился, оглядел всех двумя яркими точками:
очков.
- Ну, Бог не выдаст, свинья не съест. Поздравляю вас с первой и основной
победой, господа!
- Ур-ра.
Внизу, в Кремле враждебный шорох пополз с губ:
- Ишь, галдят! Рады!
- Откуда их столько набралось?
- Когда же большевиков расстреливать будут?
- Ночью. Дай отдохнуть. За часовней.
Часовня шарахнулась в угол, под склон холма, к стене. Туда повернулись
глаза. Там и установилась - кровавая традиция.
- Со мной останется только капитан Солоимов и дежурный адъютант. Дежурный
офицерский взвод где?
- В бывшем доме священника.
- Хорошо. До завтра, господа. Пораньше. К 9 не опаздывать. Караулы
надежны?
- Надежны, господин полковник.
Разговор в темноте.
- У меня, поручик, в голове как кинематографическая лента: вспыхивает.
Однако у Козьего Бугра не затихают.
- Продержатся ли?
- Продержатся: там Антипьев и Дуклеев. А Крамаренко даже свой иконостас
обнажил, снял с сорочки и повесил на указанное место.
- Д-да. Только мобилизованные - не солдаты. А эта буффонада с орденами
лишнее. И на сорочке носить и теперь надевать. Раздражает это зря.
- Пожалуй. А я ничему не верю. А вы заметили, что сегодня дрались
только у гостиницы "Виктория" и около губернаторского дома? Чрезвычайки
как не было никогда.
- Разбежалась. Ну, она еще явится.
- Да, с таким настроением не побеждают. Кто это сказал? Не помню. Если
Чрезвычайка, по вашему, явится, - то зачем вы участвуете?
- Как зачем? Да я никогда об этом и не думал. А так из обывательщины.
Обыватель тоже может быть героем. Я за семь месяцев позабыл, что я был
хорошим офицером, а муку семье возил. Ну, а теперь - повторение пройденного.
- Оригинально, знаете.
- Да, оригинально. Я думал, что мы, мятеж затевая, обывателями не будем.
Куда там. В первый день обывательщина заедает. Полковник Преображенский
- или это мне показалось - соусом парадный мундир закапал.
- Да, он и в самом деле закапал. Котлету ел. Дочь прислала.
- Э-хе. В первый день. А Троцкий в Смольном в обморок упал. С голоду,
и не спал. А тут парадный мундир. Подумайте: парадный. И соус. А артиллерии
у нас нет.
- Так она у моряков.
- Разоружить. И никто не сказал!
- А сами вы почему не сказали?
- Да так, обывательщина. Обывательщина на службе - бюрократизм. Не
долез до вождя. Потом забыл. В первый день: бюрократизм. Потери у нас
есть?
- Кто их знает? Если есть, то небольшие.
- Ну, вот. Все-таки есть. А медицинская часть есть?
- Нет. Не видал.
- А политически мы как-нибудь обставили переворот? Перевернули и ладно.
А когда собирались, то все тарахтели: меньшевики, кадеты, эс-эры.
- Ну, их к чорту. Завтра будут.
- Ну, к чорту. Пусть будут завтра. Это их дело.
- А вот артиллерии нет. Вернемся в Штаб. Вокзал бы можно обстрелять.
- Не стоит... Завтра. Жалко вам. Повоюем. А мятеж, думаете, мы подняли?
- Мы.
- Ну, это - вы оставьте ваши слезы, кушайте лимон. Он сам произошел,
как будто нас и не было. И пройдет сам.
- До свиданья, поручик.
- Всего хорошего.
Фразы были лишены обычного дневного эхо: их без остатка пожирала темнота.
Не затихает.
Громко чиркает резкой перестрелкой со стороны города, пореже и беспорядочней
- со стороны белого спиртового зарева, со стороны паровых барашков
в зареве - почаще и пачками. Там же зелеными и красными слезами
плачут семафоры. Все, что осталось от мирного времени: семафоры, вагоны,
теплушки, даже черные маневровые кукушки, - сегодня на ночь все осталось
в нежной какой-то нерешительности: ничего они неодушевленные, неотапливаемые
не знают. Рабочие разошлись.
На вокзале безлюдно. Маратовцы, сменяясь, забегают в гулкий живот
вокзала, поспешно возятся с едой, пьют и перебрасываются:
- Чего это второй батальон? Приехал он или нет?
- Должно быть, приехал. Они на пароходе насколько раньше нас выехали!
- А может по дороге задержали и разоружили?
- Это кто? Мобилизованные? Ты видал, как они стреляют?
- Как крестики! У нас так сорокалетние в шестнадцатом году палили.
- Эх, белая гвардия! К утру, должно быть, в атаку пойдем.
Северов лежал в своем вагоне и наблюдал (вагон, вы помните, был обит
по его, Северова, прихоти алым бархатом, алый бархат всасывал весь свет:
было полутемно, огромную роль в чрезвычайной нежности света играла та
подушка, на которой Северов лежал, о подушке после, хотя она и не шерстила
лица к ней прислоненного), наблюдал тот легчайший жар и ту сонливость,
которые растекались извне, под верхними покровами мускулов, по
всему телу. Лицо, погруженное в мягкий ворс подушки, улавливало тонкий
сквозняк между шерстинками: лицу было прохладно. Рядом, должно быть,
тревожно сопел паровоз, а со стороны города, может быть, еще тревожнее
прыгала и тявкала перестрелка.
- Ах, это вы, Силаевский? Как тихо вы вошли.
- Ну, это вы мне дамский комплимент. Я, Юрий Александрович, не стесняясь,
вперся: не такое теперь время, чтобы стесняться.
- Это афоризм. Мысли умных людей. Ну, что... там?
- Все благополучно. Напираем. Только я сомневаюсь, да и солдатня тоже,
насчет второго батальона. Он что-то, как мертвый. Не соблюдает плана...
- А, вы вот о чем. И я потому не командую, что плана не могу соблюдать.
Нельзя соблюдать плана сражения или диспозицию, это еще Толстой...
Потери есть? Это гораздо важнее.
- Мало. Стреляют плохо. Один убит, двое ранено.
- Убит? Кто?
- Деревягин, из первой роты.
- Не помню.
Он помолчал.
- Вы все-таки почему пришли?
- Да вот, насчет второго батальона.
- Пустяки. Доверяйте себе, как я вам доверяю. Я доверяю. Мятеж все
равно не будет... он должен быть подавлен.
Силаевский засмеялся тихо.
- Вы всегда так, Юрий Александрович. С вами хорошо воевать. Очень вы
спокойны...
- Ну, вот. С какой стати я буду отнимать у вас молодые лавры? У вас
вон в прошлую войну лицо обезображено шрамом. Вы должны это скрыть лаврами
в настоящую войну. Мятежники не организованы и слишком явно ориентируют
на чернейшую белогвардейщину. Это слабо. Что?
Силаевский пропал, перед глазами колебался... потолок.
- Да, да. Впрочем вы, тов. Силаевский, ничего не сказали. Вы храбры и
молоды: вам нужны победы. Я знаю свой военный опыт, вы знакомы с ним тоже
и не преминете обернуться ко мне за советом в случае... Я говорю, как
Заглоба... Что?
- Случая такого быть не может. Ну, вот. А за ними матросы, часть рабочих
и, главное, полная дезорганизованность наших врагов. Я справился у
Калабухова. Я передаю вам все полномочия и, главное, свою уверенность,
как главнокомандующий отрядом против белогвардейского мятежа в этом городе.
Главнокомандующий... это не так много...
- При Керенском я, будучи штабс-капитаном, командовал полком под Тарнопо
...Закладка в соц.сетях
