Жанр: Драма
Городок
...л наконец мосье Поль, и тень сильного чувства -
волна гнева, презрения, решимости - осенила его лоб, исказила губы,
избороздила щеки. Проглотив желание еще что-то сказать, он, по обычаю,
приступил к "discours"*.
______________
* Речи (фр.).
Совершенно не помню содержания "discours". Я не слушала: то, как он
вдруг пересилил обиду и раздражение, почти извиняло в моих глазах все его
смехотворные "Est-ce la tout?".
К концу речи я опять очень мило развлеклась.
Из-за одного пустякового события (я уронила на пол наперсток, а когда
поднимала, ударилась макушкой о край стола; каковые случайности - если для
кого и огорчительные, то только для меня - произвели некоторый шум) мосье
Поль взорвался и, отбросив деланное равнодушие, махнув рукою на сдержанность
и достоинство, которыми он никогда долго себя не обременял, дал, наконец,
волю природной своей стихии.
Уж не знаю, когда он в продолжение "discours" успел пересечь пролив и
высадиться на британском берегу, но именно там я застала его, когда
вслушалась.
Меча по комнате быстрые беззастенчивые взоры - уничтожающие, а вернее,
желавшие уничтожить меня, когда они на мне останавливались, - он с
неистовством набросился на "les Anglaises"*.
______________
* Англичанок (фр.).
Никто никогда при мне так не честил англичанок, как мосье Поль в то
утро: он ничего не пощадил: ни ума, ни поведения, ни манер, ни наружности.
Мне особенно запомнилось, как он бранил высокий рост, длинные шеи, худые
руки, неряшливость в одежде, педантическое воспитание, нечестивый
скептицизм, несносную гордыню, показную добродетель; тут он зловеще
заскрежетал зубами, словно хотел сказать что-то совсем ужасное, но не
решился. Ох! Он был злобен, язвителен, дик - и, следственно, отвратительно
безобразен.
"Вот злюка! - думала я. - И с какой стати мне заботиться о том, чтобы
ненароком не огорчить, не задеть тебя? Ну, нет - теперь ты решительно мне
безразличен, как самый жалкий букет в твоей пирамиде".
С грустью признаюсь, что мне не удалось стойко держаться до конца.
Сперва я слушала поношение Англии и англичан вполне невозмутимо; минут
пятнадцать я переносила его стоически; но шипящий василиск просто не мог не
ужалить, и наконец он так набросился не только на наших женщин, но и на
величайшие наши имена и лучших мужей, так пятнал Британский щит и марал
королевский флаг - что меня проняло. С злобным наслаждением он вытащил на
свет самые пошлые исторические выдумки континента - ничего более
оскорбительного нельзя и придумать. Зели и весь класс сияли одной общей
ухмылкой мстительного удовольствия; забавно, до чего лабаскурские жеманницы
втайне ненавидят Англию. В конце концов я с силой хватила по столу, открыла
рот и издала такой вопль:
- Vive l'Angleterre, l'Histoire et les Heros. A bas la France, la
Fiction et les Faquins!*
______________
* Да здравствует Англия, ее история и ее герои! Долой Францию, ее
выдумки и ее фатов! (фр.)
Класс был совершенно сражен. Наверное, они решили, что я спятила.
Профессор поднес к лицу носовой платок и спрятал в его складках сатанинскую
усмешку. Чудовище! Злючка! Небось он торжествовал победу, раз ему удалось
меня рассердить. Тотчас он сделался благодушен. Чрезвычайно ласково он
перешел на цветы; поэтически и аллегорически заговорил он об их нежности,
аромате, чистоте и прочее, на французский лад сравнив "jeunes filles"* с
лежавшими перед ним нежными букетами; наградил мадемуазель Сен-Пьер за ее
превосходный букет пышным комплиментом и в заключение объявил, что в первый
же погожий, тихий и ясный весенний день он пригласит весь класс за город на
пикник. Во всяком случае, тех, добавил он со значением, кого он может
считать своими друзьями.
______________
* Девушек (фр.).
- Donc je n'y serai pas*, - невольно выпалила я.
______________
* Меня, стало быть, там не будет (фр.).
- Soit!* - был ответ, и, собрав цветы, он вылетел из класса, а я,
швырнув в стол работу, ножницы, наперсток и непонадобившуюся шкатулку,
помчалась наверх. Не знаю, рассердился ли он, но я была вне себя.
______________
* И пусть! (фр.)
Но, как ни странно, гнев мой испарялся; я присела на край постели,
припоминая его взгляды, движенья, слова, и уже через час я не могла думать
обо всем происшедшем без улыбки. Немного досадно, что я так и не отдала
шкатулки. Мне же хотелось ему угодить. Судьба судила иное.
Вспомнив днем, что классный стол вовсе не надежное хранилище и что
шкатулку надо бы перепрятать, ведь на крышке ее выгравированы инициалы
П.К.Д.Э., то есть Поль Карл (или Карлос) Давид Эманюель (полное его имя: у
этих чужеземцев всегда вереница крестных имен), я спустилась в классы.
Тут было по-праздничному сонно. Те, кто занимается утром, разошлись по
домам, пансионерки отправились на прогулку, воспитательницы, кроме дежурных,
делали в городе визиты и покупки; в комнатах было пусто; пустовала и большая
зала, там только висел внушительный глобус, стояла пара ветвистых
канделябров, а рояль - закрытый, безмолвный - наслаждался неурочной субботой
посреди недели. Я слегка удивилась, что дверь первой комнаты приотворена,
этот класс обыкновенно запирали, и он был недоступен никому, кроме мадам Бек
и меня, - у меня имелся второй ключ. Еще больше удивилась я, когда,
приблизившись, услышала невнятную возню - там ходили, двигали стулом,
кажется, открывали стол.
"Должно быть, мадам Бек учиняет свой обычный обыск", - решила я после
минутного размышления. Приоткрытая дверь позволяла это проверить. Я
заглянула. Ого! да это вовсе не деловой наряд мадам Бек - шаль, опрятный
чепец, - тут костюм и коротко стриженная черная голова мужчины. Он восседал
на моем стуле; смуглая рука придерживала крышку моего стола; он рылся в моих
бумагах. Он сидел ко мне спиною, но я, ни секунды не колеблясь, узнала его.
Праздничное облаченье исчезло; вернулся любимый, замаранный чернилами
сюртучок; уродливая феска валялась на полу, как бы оброненная преступною
рукою.
Я поняла, да и прежде догадывалась, что рука мосье Эманюеля была
накоротке с моим столом; она открывала и закрывала крышку и рылась в
содержимом едва ли не с такою же уверенностью, как моя собственная.
Ошибиться было невозможно, да он и не думал скрываться; всякий раз он
оставлял несомненные, осязаемые свидетельства своих посещений; до сих пор,
однако, мне не удавалось поймать его с поличным; как я ни старалась, я не
могла установить, когда он приходит. Я находила следы домового в тетрадках,
которые оставляла вечером с бездной ошибок, а наутро находила тщательно
выправленными; я пользовалась его чудаковатым расположением, которым он
щедро меня оделял. Между чахлым словарем и потрепанной грамматикой вдруг
чудом вырастала свежая интересная новинка или классическое сочинение,
зрелое, сочное и нежное. Бывало, из моей корзинки забавно выглядывает роман,
под ним прячется брошюра, журнал, статью из которого мы читали накануне. Не
оставалось сомнений в источнике всех этих сокровищ; если бы и не было других
доказательств, одна характерная предательская особенность решала дело: от
них разило сигарами. Это, конечно, отвратительно; по крайней мере, так мне
сперва казалось, и я тотчас распахивала окно, чтобы проветрить стол,
брезгливо брала греховные брошюры двумя пальцами и подставляла
очистительному сквозняку. Потом эту процедуру пришлось отменить. Однажды
мосье застал меня за таким занятием, догадался в чем дело, мгновенно
выхватил у меня мой трофей и чуть было не сунул в пылавшую печь. То
оказалась книга, которую я как раз просматривала; поэтому я, превзойдя его
решительностью и проворством, спасла добычу, но, выручив этот том, вперед
уже не рисковала. И все-таки мне покамест не удавалось застать врасплох
странное, доброжелательное, курящее сигары привидение.
Но вот он, наконец, попался; вот он, домовой; а вот и сизое, клубящееся
у губ дыхание его возлюбленной индианки; она выдала его с головой. Радостно
предвкушая его замешательство - то есть испытывая смешанное чувство хозяйки,
застигшей, наконец, в маслобойне странного помощника-эльфа за неурочной
работой, - я тихонько подкралась к нему, стала позади и осторожно заглянула
ему через плечо.
Сердце во мне замерло, когда я увидела, что, после утренней стычки,
после моей очевидной невнимательности, после перенесенного им укола и
раздражения, он, желая все забыть и простить, принес мне несколько чудесных
книжек, которых названия сулили увлекательное чтение. Он сидел, склонясь над
столом, и осторожно копался в содержимом - устраивая, конечно, беспорядок,
но ничего не портя. Мое сердце сильно билось; я склонилась над ним, а он, ни
о чем не догадываясь, любезно одаривал меня и, по-видимому, не испытывал ко
мне недоброго чувства, и мой утренний гнев совершенно рассеялся: я больше не
сердилась на профессора Эманюеля.
Должно быть, он услышал мое дыханье. Он резко обернулся; хотя он был
нервического нрава, он никогда не вздрагивал и редко менялся в лице; он
обладал выдержкой.
- Я думал, вы в городе с другими учительницами, - сказал он, вновь
обретя самообладание. - Тем лучше. Полагаете, я смущен тем, что вы меня тут
застали? Нимало. Я часто наведываюсь к вам в стол.
- Я это знаю, мосье.
- Время от времени вы находите брошюру или книгу; но вы их не читаете,
ведь они подверглись вот этому. - Он коснулся сигары.
- Они от этого не стали лучше, но я их читаю.
- Без удовольствия, однако?
- Не стану возражать, мосье.
- Но они нравятся вам, хоть некоторые? Нужны они вам?
- Мосье сотни раз видел, как я читаю их, и знает, что у меня слишком
мало развлечений и я непривередлива.
- Я хотел вам угодить, и если вы цените мои усилья и извлекаете из них
некоторое удовольствие, то отчего бы нам не подружиться?
Оттого, что нам это не суждено, сказал бы фаталист.
- Нынче утром, - продолжал он, - я встал в превосходном настроении и
был счастлив, когда входил в класс; вы омрачили мне этот день.
- Нет, мосье, всего час или два, да и то невольно.
- Невольно! Нет. Сегодня мои именины; все пожелали мне счастья, кроме
вас. Самые младшие - и те подарили по пучку фиалок и пролепетали
поздравления; вы же - ничего. Ни цветка, ни листика, ни слова, ни взгляда. И
все это невольно?
- Я не хотела вас обидеть.
- Так вы действительно не знали о нашем обычае? Или у вас недостало
времени? Вы с радостью выложили бы несколько сантимов за букетик ради моего
удовольствия, если б только знали, что так принято, да? Скажите "да", и все
будет забыто, и я утешусь.
- Я знала, что так принято; у меня достало времени, и со всем тем я не
выложила ни сантима на цветы.
- Что ж, хорошо - хорошо, что вы откровенны. Я бы, пожалуй,
возненавидел вас, если бы вы стали притворяться и лгать. Лучше прямо
сказать: "Paul Carl Emanuel, je te deteste, mon garcon!"* - чем участливо
улыбаться и преданно глядеть, оставаясь в душе лживой и холодной. Я не
считаю вас лживой и холодной, но мне кажется, вы совершили в жизни большую
ошибку; я думаю, у вас извращенные представления, вы равнодушны там, где
должны бы испытывать благодарность, зато вас занимают и трогают те, с кем
вам следовало бы быть холодной, как ваше имя**. Не думайте, мадемуазель,
будто я хочу внушить вам страсть; Dieu vous en garde!*** Отчего вы вскочили?
Потому, что я сказал "страсть"? А я и повторю. Есть слово, а есть и то, что
оно означает, - правда, не в этих стенах, слава богу! Вы не дитя, почему с
вами нельзя говорить о том, что на самом деле существует! Только я ведь
просто слово сказал - означаемое им, уверяю вас, чуждо моей жизни и
понятиям. Было, и умерло, и теперь покоится в могиле, и могила эта глубоко
вырыта, высоко насыпана, и ей уж много зим; утешаюсь только надеждой на
воскресение. Но тогда все переменится - облик и чувство; преходящее обретет
черты бессмертные - возродится не для земли, но для неба. А говорю я все это
вам, мисс Люси Сноу, для того, чтобы вы пристойно обходились с профессором
Полем Эманюелем.
______________
* Поль Карл Эманюель, я тебя презираю, старина! (фр.)
** "Сноу" по-английски значит "снег".
*** Боже вас сохрани! (фр.).
Я не возражала, да и не могла ничего возразить на эту тираду.
- Скажите, - продолжал он, - когда ваши именины; и уж я-то не пожалею
нескольких сантимов на скромный подарок.
- Вы только уподобитесь мне, мосье; это стоит дороже нескольких
сантимов, но о деньгах я не думала.
И достав из открытого стола шкатулку, я подала ее ему.
- Утром она лежала у меня наготове, - продолжала я, - и если бы мосье
запасся терпением, а мадемуазель Сен-Пьер столь бесцеремонно не вмешивалась,
и быть может, вдобавок, будь я сама спокойней и рассудительней, - я бы сразу
ее подарила.
Он посмотрел на шкатулку: я видела, что ему нравится чистый теплый цвет
и ярко-синий венчик. Я велела ему ее открыть.
- Мои инициалы! - сказал он, имея в виду литеры на крышке. - Откуда вы
знаете, что меня зовут Карл Давид?
- Сорока на хвосте принесла, мосье.
- Вот как? Значит, в случае чего можно привязывать к крыльям этой
сороки записки?
Он вынул цепочку; в ней не было ничего особенного, но она отливала
шелком и играла бисером. Она ему тоже понравилась; он радовался как дитя.
- И это мне?
- Вам.
- Так вот что вы работали вчера вечером?
- Именно.
- А кончили - утром?
- Утром.
- Вы за нее принялись с тем, чтобы подарить мне?
- Безусловно.
- На именины?
- На именины.
- И это намерение сохранялось у вас все время, пока вы ее плели?
Я и это подтвердила.
- Значит, мне не следует отрезать от нее кусочек - дескать, вот эта
часть не моя, ее сплетали для другого?
- Вовсе нет. Это было бы не только не обязательно, но и несправедливо.
- Так она вся моя?
- Целиком ваша.
Мосье тотчас распахнул сюртучок, ловко укрепил цепочку на груди,
стараясь, чтобы видно было как можно больше и по возможности меньше
спрятано; он не имел обыкновения скрывать то, что ему нравилось и, по его
мнению, к нему шло. Что же до шкатулки, то он объявил, что это превосходная
бонбоньерка - он, между прочим, обожал сладости, - а так как он любил делить
свои удовольствия с другими, то он угощал вас своим драже с тою же
щедростью, с какой оделял книгами. В числе подарков доброго волшебника,
которые я находила у себя в столе, я забыла упомянуть бездну шоколадных
конфектов. Тут сказывался южный вкус, а по-нашему, ребячество. Часто он
вместо обеда съедал бриош, да и тот делил с какой-нибудь крошкой из младшего
класса.
- A present c'est un fait accompli*, - сказал он, застегивая сюртучок;
тема была исчерпана. Проглядев принесенные книги и вырезав несколько страниц
перочинным ножом (он урезал книги, прежде чем давал их читать, особенно
романы, и строгость цензуры раздражала меня, если сокращения прерывали ход
рассказа), он встал, учтиво коснулся фески и любезно откланялся.
______________
* Ну вот и все (фр.).
"Ну вот мы и друзья, - подумала я, - покуда снова не рассоримся".
Мы чуть не повздорили в тот же вечер, но, как ни странно, не
использовали подвернувшуюся возможность.
Мосье Поль, против всех ожиданий, пришел в час приготовления уроков.
Наглядевшись на него утром, мы теперь не ждали его общества. Но не успели мы
сесть за уроки, как он явился. Признаться, я обрадовалась при виде его, до
того обрадовалась, что не удержалась от улыбки; и пока он пробирался к тому
месту, из-за которого в прошлый раз произошло недоразуменье, я не стала
отодвигаться; он ревниво, искоса следил, не отстранюсь ли я, но я не
шелохнулась, хотя мне было довольно тесно. У меня постепенно исчезало былое
желание отстраняться от мосье Поля. Я привыкла к сюртучку и к феске, и
соседство их стало мне приятно. Теперь я сидела возле него без напряжения,
не "asphyxiee"* (по его выражению); я шевелилась, когда мне хотелось
пошевелиться, кашляла, когда было нужно, даже зевала, когда чувствовала
утомление, - словом, делала что хотела, слепо доверяясь его
снисходительности. И моя дерзость в этот вечер не была наказана, хоть, быть
может, того и заслуживала; он был снисходителен и добродушен; он не метал
косых взглядов, с его уст не сорвалось ни единого резкого слова. Правда, он
ни разу не обратился ко мне, но почему-то я догадывалась, что он преисполнен
самых дружеских чувств. Бывает разное молчание, и о разном оно говорит;
никакие слова не доставили б мне большего удовольствия, чем безмолвное
присутствие мосье Поля. Когда внесли поднос с ужином и началась обычная
суета, он только пожелал мне на прощанье доброй ночи и приятных снов; и в
самом деле, ночь была добрая, а сны приятны.
______________
* Задушенная (фр.).
Глава XXX
МОСЬЕ ПОЛЬ
Советую читателю, однако ж, не торопиться с добрыми умозаключениями,
легковерно полагая, будто с того самого дня мосье Поль вдруг переменился,
сделался приятен в обращении и перестал сеять раздоры и тревогу.
Нет; разумеется, нрав его по-прежнему был труден. Переутомясь (а это с
ним случалось, и нередко), он становился нестерпимо раздражителен; к тому же
кровь его была отравлена горькой примесью ревности. Я говорю не только про
нежную ревность сердца, но и про то чувство, более сильное и мучительное,
которого обиталище - голова.
Глядя, как мосье Поль морщит лоб и топырит нижнюю губу во время
какого-нибудь моего упражнения, содержащего недостаточно ошибок, чтобы его
потешить (гроздь моих ошибок была для него слаще кулька конфектов), я,
бывало, находила в нем сходство с Наполеоном Бонапартом. Я по-прежнему его
нахожу.
Бессовестно пренебрегая великодушием, он напоминал великого императора.
Мосье Поль мог рассориться сразу с дюжиной ученых женщин, мог извести
мелочными уколами и пререканьями любой их кружок, нимало не боясь тем
уронить свое достоинство. Он отправил бы в изгнанье целых пятьдесят мадам де
Сталь, буде они утомили, оскорбили, переспорили или задели бы его.
Помню, как он повздорил с некоей Панаш, госпожою, которую мадам Бек
пригласила на время читать курс истории. Она была умна, то есть много знала
и к тому же обладала искусством выказать сразу все свои познанья. Язык у нее
был хорошо подвешен, уверенности не занимать, и собою она была отнюдь не
дурна, я даже думаю, иные сочли бы ее прелестной. Но что-то в изобильных и
сочных ее прелестях, что-то в шумной и суетливой ее повадке не могло
удовлетворить прихотливому, капризному вкусу мосье Поля. Звук ее голоса,
эхом разносившийся по carre, внушал ему необъяснимое беспокойство, а быстрый
бодрый шаг, почти топот по коридору повергал его в немедленное бегство.
Однажды он злонамеренно ворвался к ней в класс и с быстротою молнии
проник секреты ее преподаванья, столь отличные от собственных его тонких
приемов. Нимало не церемонясь и еще менее стесняясь, он указал ей на то, что
определил как ее ошибки. Не знаю, ждал ли он вниманья и согласья, но
встретил ожесточенный отпор, сдобренный упреками за поистине неизвинительное
вторженье.
Вместо того чтоб хоть тут-то достойно отступить, он в ответ, вызывая на
открытый бой, бросил ей перчатку. Воинственная, как Пентесилея{346}, она
тотчас ее подняла. Она окатила обидчика градом насмешек, лавиной слов. Мосье
Поль был красноречив; мадам же Панаш - велеречива. Оба ожесточились. Вместо
того чтоб потихоньку посмеяться над прелестной противницей, над ее
уязвленным самолюбием и громкой самозащитой, мосье Поль серьезнейшим образом
выказал ей свое презренье; он удостоил ее самой истовой своей ярости. Он
преследовал ее, неутомимо и мстительно, отказавшись от радостей мирного сна,
от приятностей пищи и даже наслажденья хорошей сигарой, покуда ее не изгонят
из стен заведенья. Профессор победил, но не знаю, достойно ли украсили его
чело лавры такой победы. Однажды я осмелилась ему на это намекнуть. Каково
же было мое изумленье, когда он со мною согласился, однако заметил, что,
соприкасаясь с людьми грубыми и, подобно мадам Панаш, самодовольными, он
всякий раз теряет власть над собою. Невыразимая неприязнь и вынудила его
вести эту истребительную войну.
Три месяца спустя, прослышав, что побежденная противница его
столкнулась с превратностями судьбы, не нашла работы и стоит на пороге
нищеты, он позабыл свою ненависть и, равно неугомонный в злом и добром, лез
из кожи вон, покуда не приискал ей место. Когда же она явилась к нему, чтоб
положить конец былым распрям и благодарить за недавнюю помощь, прежний голос
ее - чересчур громкий - и прежние повадки - чересчур бойкие - так на него
подействовали, что уже через десять минут он выскочил за дверь в порыве
раздраженья.
Словом, продолжу мою дерзкую параллель - любовью к власти, стремлением
главенствовать мосье Эманюель походил на Бонапарта. Не следовало вечно ему
потакать. Иногда полезно было ему воспротивиться: посмотреть ему прямо в
глаза и объявить, что требовательность его чрезмерна и непримиримость
граничит с тиранством.
Проблески, первые признаки таланта, им замеченные, всегда странно
волновали, даже тревожили его. Нахмурившись, следил он за муками родов и
отстранял свою руку, как бы говоря: "Рождайся сам, коли найдешь в себе
силы".
Когда же страх и боль минуют, когда с уст сорвется первое дыханье,
начнут сокращаться и распрямляться легкие, биться сердце, он и тогда не
бросался пестовать народившееся дарованье.
"Докажи, что ты истинно, и я буду тебя холить" - таков был его устав, и
как трудно было ему следовать! Какие тернии, шипы, какие кремни бросал он
под непривычные к трудному пути ноги. Без слез, без жалости смотрел он, как
преодолеваются им назначенные испытанья. Он изучал следы, порой окрашенные
кровью, он строжайше надзирал за бедным путником и, когда наконец разрешал
ему отдохнуть, собственной рукой размыкал веки, которые смежала дрема, и
глубоко заглядывал сквозь зрачок в мозг, в сердце, чтоб удостовериться, не
осело ли там каких остатков Суетности, Гордости, Фальши. Если ж затем он
даровал новообращенному отраду сна, так и то спустя мгновенье будил его для
новых проверок, гонял по томительным порученьям; проверял нрав, ум,
здоровье. И лишь когда кончалась самая строгая проверка, когда самая едкая
кислота не мрачила благородного металла, лишь тогда признавал он его
подлинным и ставил на нем свое тавро.
Мне пришлось на себе во всем этом убедиться.
До того самого дня, каким заключаются события последней главы, мосье
Поль не был моим наставником, он не давал мне уроков. Но вот он случайно
услышал, как я жалуюсь на неосведомленность в какой-то отрасли познаний
(кажется, в арифметике), по справедливому замечанию мосье Поля,
непростительную и для ученика приходской школы. Тотчас он занялся мною,
сперва проэкзаменовал и, разумеется, найдя совершенно неподготовленной,
надавал мне книг и заданий.
На первых порах эта опека доставляла ему радость, он чуть не ликовал и
снизошел даже объявить, что я "bonne et pas trop faible" (иными словами, не
вовсе лишена способностей), но, верно, по вине несчастливых обстоятельств,
покуда стою на плачевно низкой ступени развития.
В самом деле, во всех начинаниях моих я с первых шагов всегда выказываю
глупость довольно редкую. Вступая в новое знакомство, я теряю даже самую
обыкновенную понятливость. Всякую новую страницу в книге жизни я всегда
переворачиваю с большим трудом.
Покуда длился этот труд, мосье Поль был очень снисходителен; он видел
мои муки, понимал, как терзает меня мысль о собственной бездарности; уж не
знаю, какими словами описать всю его заботливость и нежность. Когда глаза
мои от стыда наполнялись слезами, увлажнялся и его взор; перегруженный
работой, он урывал для меня время от своего недолгого отдыха.
Однако - вот беда! Когда серый утренний сумрак начал рассеиваться перед
ясным светом дня, когда способности мои высвободились и настало время
свершенья, когда я доброй волей стала удваивать, утраивать, учетверять
задания, в надежде его порадовать, - доброта его обратилась строгостью.
Сиянье глаз сменилось злыми искрами. Уже он раздражался, спорил, безжалостно
меня обуздывал. Чем больше я старалась, чем больше трудилась, тем меньше,
кажется, бывал он доволен. Он осыпал меня насмешками, которых язвительность
меня удивляла и угнетала. Потом начались речи о "гордости разума"; мне
туманно грозили бог весть какими карами, если я посмею преступить границы,
положенные моему полу, и начну тешить свой недозволенный аппетит к
познаньям, для женщины совершенно лишним. Увы! У меня не было такого
аппетита. Я радовалась обретенным сведениям, но благородная страсть к науке,
к ее отвлеченностям, божественная жажда открытий - эти чувства лишь редко и
едва во мне просыпались.
Однако насмешки мосье Поля будили их; его несправедливость подстрекала
мои дерзкие стремленья, их окрыляла.
Вначале, покуда я еще не поняла ее причин, несообразная колкость его
ранила мне сердце, но потом она лишь подогревала мою кровь и живее гнала по
жилам. Каковы бы ни были мои способности, приличествовали они женщине или
нет - они от бога, и я решилась не стыдиться ни одного из его даров.
Борьб
...Закладка в соц.сетях
