Жанр: Драма
Городок
... повести или эссе всякий
пассаж, выражение или слово, по его мнению, неподходящее для ушей "jeunes
filles"***. Не раз замечала я, что если сокращение вело к бессмысленным
зияниям или портило текст, он мог выдумать, да и выдумывал на ходу целые
куски, силою не уступавшие их целомудренности; диалог или описание, привитые
им к старой лозе, часто оказывались куда лучше срезанных.
______________
* Экспромтом (фр.).
** Нравоучительное чтение (фр.).
*** Молодых девушек (фр.)
Итак, в тот самый вечер мы сидели тихо, как монахини после "отбоя", -
ученицы за книгами, учительницы за работой. Помню, что я работала; одна
причуда занимала меня; я кое-что задумала; я не просто коротала время: я
собиралась подарить свою работу, а случай приближался, надо было торопиться,
и пальцы мои трудились без устали.
Мы услышали резкий звонок, который все знали, потом быстрые, привычные
слуху шаги; едва раздалось хором: "Voila Monsieur!"* - как двустворчатые
двери распахнулись (они всегда распахивались при его появлении: неторопливое
"отворились" здесь не годится), и вот он уже стоял среди нас.
______________
* Вот и мосье! (фр.)
Вокруг двух письменных столов были длинные лавки; посередине над каждым
столом висела лампа; ближе к лампе друг против друга сидели учительницы;
девушки устраивались по правую и по левую руку от них; кто постарше и
поприлежней - ближе к лампе, к тропикам; ленивицы же и те, кто поменьше,
располагались у северного и южного полюсов. Обыкновенно мосье вежливо
подвигал стул одной из учительниц, чаще всего Зели Сен-Пьер, старшей
наставнице; потом он садился на освободившееся место, пользуясь, таким
образом, ярким светом Рака или Козерога, в котором нуждался вследствие своей
близорукости. Вот Зели, как всегда проворно, вскочила и улыбнулась своей
странной улыбкой до ушей, обнажающей и верхние и нижние зубы, но не
порождающей ни ямочек на щеках, ни света в глазах. Мосье не то не обратил на
нее внимания, не то просто решил ее не замечать, ибо он был капризен, как,
по общему мнению, бывают капризны одни женщины; вдобавок "lunettes" (он
раздобыл новые) служили ему оправданием мелких оплошностей. Как бы то ни
было, он прошел мимо Зели, обогнул стол и, не успела я вскочить и
посторониться, пробормотал: "Ne bougez pas"*, - и водворился между мною и
мисс Фэншо, вечной моей соседкой, чей локоть я чувствовала постоянно, как ни
упрашивала я ее то и дело "убраться от меня подальше".
______________
* Не двигайтесь (фр.).
Легко сказать "Ne bougez pas"; но как это сделать? Я должна была
освободить ему место и еще просить подвинуться учениц. Джиневра "грелась",
как она выражалась, возле меня в зимние вечера, докучала мне вознёю и
вынуждала меня порой закалывать в пояс булавку для защиты от ее локтя; но,
очевидно, с мосье Эманюелем так обращаться не следовало, и потому я отложила
работу, очищая место для его книги, и отодвинулась сама - не более, однако,
чем на метр: всякий разумный человек счел бы такое расстояние достаточным и
приличным. Но мосье Эманюель вовсе не был благоразумен: трут и огниво, вот
что он был такое! - и он тотчас высек пламя.
- Vous ne voulez pas de moi pour voisin, - зарычал он, - vous donnez
des airs de caste; vous me traitez en paria, - сказал он мрачно. - Soit, je
vais arranger la chose*. - И он принялся за дело. - Levez-vous toutes,
Mesdemoiselles**, - возгласил он.
______________
* Вы не желаете сидеть со мною рядом, вы делаете вид, что принадлежите
особой касте, а я пария для вас. Что ж, посмотрим (фр.).
** Встаньте все, сударыни (фр.).
Девушки встали. Он заставил их перейти за другой стол. Затем он усадил
меня на краю лавки и, аккуратно передав мне мою корзинку, шелк, ножницы -
все мое имущество, - уселся на противоположном конце.
При полной нелепости этой сцены никто не посмел засмеяться: шутнице бы
дорого обошелся этот смех. Что же до меня, я отнеслась ко всему совершенно
хладнокровно. Я сидела в одиночестве, лишенная возможности общения,
занималась своим делом, была покойна и ничуть не печалилась.
- Est-ce assez de distance?* - спросил он строго.
______________
* Теперь места хватит? (фр.)
- Monsieur en est l'arbitre*, - сказала я.
______________
* Мосье сам так решил (фр.).
- Vous savez bien que non. C'est vous qui avez cree ce vide immense;
moi je n'y ai pas mis la main*.
______________
* Сами знаете, что нет. Это вы устроили. Я тут ни при чем (фр.).
И он приступил к чтению.
На свою беду, он выбрал французский перевод того, что он назвал "un
drame de William Shakespeare; le faux dieu, - продолжал он, - de ces sots
paiens, les Anglais"*. Едва ли мне следует объяснять, как изменилась бы его
оценка, будь он в духе.
______________
* Драмой Вильяма Шекспира, ложного кумира глупых язычников, англичан
(фр.).
Разумеется, французский перевод никуда не годился, а я и не пыталась
скрыть презрения, которое вызывали иные жалкие пассажи. Я не собиралась
высказываться, но ведь можно выразить отношение и без слов. Навострив свои
"lunettes", мосье ловил каждый мой взгляд; кажется, он ни одного не
прозевал; в конце концов глаза его отбросили свое укрытие, чтобы ничто не
мешало им метать молнии, и уже он распалялся в добровольном изгнании на
северном полюсе, горячей - судя по атмосфере в комнате, - чем уместно б
распаляться под прямыми лучами Рака.
Когда чтение окончилось, трудно было предсказать, даст ли он выход
своему раздражению или уйдет сдержавшись.
Сдержанность была ему несвойственна; но какой же дала я ему повод для
прямого неудовольствия? Я не произнесла ни звука и, по справедливости, не
заслуживала осуждения или кары за то одно, что дала мускулам у глаз и рта
несколько больше вольности, чем обыкновенно.
Внесли ужин, состоявший из хлеба и молока, разбавленного теплой
водичкой. Булочки и стаканы стояли на столе, и из уважения к профессору их
не раздавали.
- Ужинайте, сударыни, - сказал он, будто бы поглощенный пометами на
своем Шекспире. Все повиновались. Я тоже взяла стакан и булку, но тут мне
сильнее прежнего захотелось кончить работу, и я принялась за нее, не покидая
места ссылки, жуя хлеб и отхлебывая из стакана с совершенным sangfroid*, с
несвойственным мне самообладанием, самое меня приятно удивлявшим. Верно,
беспокойный, раздражительный, колючий мосье Поль как магнит собирал вокруг
себя все возбуждение и напряжение, и мне не оставалось ничего, кроме
безмятежности.
______________
* Хладнокровием (фр.).
Он поднялся. Неужто так и уйдет, не произнеся ни слова? Да, вот уж он
поворотился к дверям.
Нет: возвращается; но, быть может, затем лишь, чтобы взять карандашный
футляр, забытый на столе?
Взял - вложил карандаш, выхватил, сломал грифель, очинил, сунул в
карман и... быстро подошел ко мне.
Девушки и наставницы, сидевшие за другим столом, разговаривали без
стесненья; они всегда беседовали за едой и, привыкши говорить быстро и
громко, теперь не церемонились.
Мосье Поль подошел и стал позади меня. Он спросил, чем я занята, и я
отвечала, что делаю цепочку для часов.
Он спросил, для кого, и я сказала, что "для одного моего друга".
Мосье Поль наклонился и (как пишут в романах, но сейчас эта метафора
буквально соответствовала истине) "прошипел" мне на ухо несколько колкостей.
Он говорил, что из всех известных ему женщин я самая неприятная; что со
мною немыслимо быть в дружеских отношениях. Что у меня "caractere
intraitable"* и упрямый до невозможности. Он сам не знает, что на меня
находит; но с какими бы мирными и дружественными намерениями ко мне ни
подойти, глядь - и я обращаю согласие в раздор, а доброжелательство во
враждебность. Он смеет заверить меня, что он, мосье Поль, желает мне добра;
он никогда умышленно не огорчал меня и мог бы, кажется, по крайней мере
рассчитывать на то, что к нему станут относиться хотя бы как к доброму
знакомому; и что же? как я с ним обращаюсь! Сколько язвительной бойкости,
что за страсть перечить и "fougue"** несправедливости!
______________
* Характер невыносимый (фр.).
** Жар (фр.).
- Бойкость? Страсть? Fougue? я и не знала...
- Chut! a l'instant!* Вот, вот вы опять за свое! - vive comme la
poudre**. - Жаль, очень жаль; он сожалеет об этой моей несчастной
особенности. "Emportement"*** и "chaleur"****, быть может, и великодушные, и
все же он боится, как бы они мне не повредили. А жаль: в глубине души он
полагает, что я не вовсе лишена добродетелей, и если бы только я
прислушалась к доводам рассудка и держалась бы сдержанней, скромней, не была
бы "en l'air", такой "coquette"*****, не рисовалась бы, не придавала бы
такого значения наружному блеску, который и нужен-то лишь затем, чтобы
привлекать внимание людей, замечательных главным образом своим ростом, "des
couleurs de poupee", "un nez plus ou moins bien fait"****** и неслыханной
глупостью, - мой характер можно бы еще назвать сносным, а то и образцовым.
Но так... И здесь он запнулся.
______________
* Замолчите! Сейчас же! (фр.)
** Настоящий порох (фр.).
*** Вспыльчивость (фр.).
**** Горячность (фр.).
***** Суетной, кокеткой (фр.).
****** Кукольной окраской и более или менее изящным носом (фр.).
Мне стоило только посмотреть на него, или протянуть руку, или сказать
что-нибудь примирительное; но я испугалась, а когда я пугаюсь, я либо
смеюсь, либо плачу; во всем этом трогательное как-то странно мешалось со
вздором.
Я думала, он кончил, но нет: он сел, чтобы продолжать со всем
удобством.
Раз уж он, мосье Поль, коснулся этого болезненного предмета, то он
осмелится ради моего же блага навлечь на себя мой гнев и остановиться на
перемене, которую он заметил в моем наряде. Он без колебаний признает, что,
когда он впервые меня заметил - или, вернее, стал время от времени мимоходом
меня замечать, - он был доволен мною: основательность, строгая простота, в
этих стенах особенно приятная, внушали ему на мой счет лучшие надежды. Чье
роковое влияние заставило меня вдруг прикалывать к шляпе цветы, надевать
"des cols brodes"*, a однажды даже появиться в алом платье? Он, конечно,
догадывается, но не скажет этого вслух.
______________
* Вышитые воротнички (фр.).
Я снова прервала его, но на сей раз с возмущением.
- Алое, мосье Поль? Вовсе оно не алое. Розовое, и притом
бледно-розовое, да еще с черными кружевами.
- Розовое или алое, барежевое или желтое, палевое или лазоревое - мне
все равно: щегольские, легкомысленные цвета; что же до кружев, то это просто
"colifichet de plus"*. - И он вздохнул, сожалея о моем падении. Он вынужден
с грустью признать, что не может рассмотреть эту тему подробно, как ему бы
того хотелось: не зная в точности названий этих "babioles"**, он рискует
напутать и неизбежно стать мишенью моих насмешек и раздражить мой
неуравновешенный и порывистый нрав. Он только хочет сказать - и уж здесь-то
не боится ошибиться, - что в последнее время мои наряды приобрели "des
facons mondaines"***, и ему больно это видеть.
______________
* Лишние безделки (фр.).
** Глупостей (фр.).
*** Легкомысленный вид (фр.).
Признаюсь, мне трудно было понять, что за "facons mondaines" усмотрел
он в моем зимнем мериносе с простым белым воротником: когда я задала ему
этот вопрос, он сказал, что все вместе выглядит вызывающе - и вдобавок
"шейный бант"...
- Но если вы не позволяете носить ленты женщине, мосье, то вы уж,
верно, и у мужчин не одобряете ничего такого? - и я показала ему свою
цепочку из шелка и золота. В ответ он только застонал - очевидно, из-за
моего легкомыслия.
Он помолчал немного, наблюдая за моей как никогда усердной работой,
потом спросил, стану ли я ненавидеть его после того, что он сейчас
наговорил.
Не помню в точности, что я ему отвечала; кажется, промолчала вообще;
знаю только, что мы сумели расстаться дружески и уже от дверей мосье Поль
вернулся объяснить, что не следует думать, будто он решительно против моего
алого платья ("Розового! Розового!" - не утерпела я); он не станет отрицать,
что оно, вообще говоря, выглядит красиво (на самом-то деле, мосье Эманюель
определенно предпочитал яркие цвета); он только хотел посоветовать мне,
надевая его, держаться так, словно оно шито из "bure" цвета "gris de
poussiere"*.
______________
* Грубой шерсти, серой, как пыль (фр.).
- А как же цветы на шляпе, мосье? - осведомилась я. - Они ведь такие
маленькие...
- Бог с ними, - сказал он. - Только не давайте им распускаться.
- А бант, мосье, хотя бы ленточка?..
- Va pour le ruban!* - был милостивый ответ.
______________
* Ленточка - пусть! (фр.)
На том мы и порешили.
"Браво, Люси Сноу! - сказала я себе. - Ну и выслушала ты лекцию,
получила "rude savon"*, и все из-за несчастной привязанности к светской
суете! Кто бы мог подумать? А ты-то считала себя унылой и благонравной
особой! Мисс Фэншо полагает, что ты второй Диоген. На днях мосье де
Бассомпьер деликатно переменил разговор, когда речь зашла о бурных
дарованиях актрисы Вашти, оттого что, как он мягко заметил, "мисс Сноу,
кажется, неинтересна эта тема". Для доктора Бреттона ты только "тихоня Люси"
- существо скромное, словно тень, и ты слышала, как он говорил: "Все беды
Люси от чрезмерной чопорности во вкусах и поведении, и еще ей не хватает
яркости в характере и костюме". Ты сама так думаешь; того же мнения и твои
друзья; но вот откуда ни возьмись является человек, совершенно на них не
похожий, и резко осуждает тебя за то, что ты слишком легкомысленна и бойка -
слишком подвижна и непостоянна - чересчур ярка и пестра. Суровый маленький
человечек - безжалостный блюститель нравов - собирает мелкие разрозненные
грешки твоего тщеславия: жалкие розовые сборки, бахромку венчиком, кусок
ленты, глупое кружево - и призывает тебя к ответу за все вместе взятое. Ты
уж привыкла, что мимо тебя проходят, как мимо тени, тебе в диковину, если
кто-то с раздражением поднимает руку, чтобы заслониться от твоих палящих
лучей".
______________
* Головомойку (фр.).
Глава XXIX
ИМЕНИНЫ МОСЬЕ ПОЛЯ
На другое утро я поднялась чуть свет и кончала свою цепочку, стоя на
коленях на полу посредине спальни, возле столика, при слабом свете
угасающего ночника.
У меня вышел весь бисер и весь шелк, а цепь все была коротковата и не
так красива, как мне бы хотелось; я сплела ее вдвое, зная, что бьющая в
глаза красота, по закону притяжения противоположностей, должна удовлетворить
вкусу того, для кого я старалась. Мне понадобился еще и маленький золотой
зажим, по счастию, он имелся на единственном моем ожерелье; я осторожно
отделила и прикрепила его, потом плотно смотала готовую цепочку и вложила ее
в шкатулку, которую купила, соблазнившись ее привлекательностью: она была из
тропических ракушек кораллового цвета и украшена венчиком сверкающих синих
камней. На внутренней крышке я старательно выцарапала ножницами известные
инициалы.
Читатель, верно, помнит описание именин мадам Бек; не забыл он и того,
что каждый год в сей праздник полагалось подносить виновнице красивый
подарок по подписке. Кроме самой мадам, этой привилегией пользовался лишь
родственник ее и советчик мосье Эманюель. В последнем случае все, однако,
происходило иначе, без заранее составленного плана, и это еще раз
доказывало, что профессор литературы пользовался уважением воспитанниц,
несмотря на свои чудачества, вспыльчивость, предубеждения. Ничего особенно
дорогого ему не дарили: он ясно давал понять, что не примет ни серебра, ни
драгоценностей. Но ему нравились скромные подношения - цена нисколько его не
занимала: бриллиантовое кольцо или золотая табакерка, врученные
торжественно, обрадовали бы его меньше, чем цветок или рисунок, подаренные
просто и от души. Такова была его натура. Он был человек, может быть, не
очень разбиравшийся в окружающем, зато он чувствовал сердцем "Восток
свыше"{334}.
Именины мосье Поля приходились на четверг, первое марта. Стоял чудесный
солнечный день; с утра по обыкновению была служба, а занятия кончились
раньше, и разрешалось днем гулять, делать покупки и ходить в гости; все
вместе повлекло некоторую нарядность туалетов. Пошли в ход чистые
воротнички, унылые шерстяные платья сменились более светлыми и яркими.
Мадемуазель Зели Сен-Пьер в этот четверг облачилась даже в robe de soie*,
что скаредный Лабаскур почитал непозволительной роскошью; более того -
говорили, будто она посылала за coiffeur'om**, чтобы он причесал ее; иные
наблюдательные воспитанницы заметили, что она оросила носовой платок и руки
новыми и модными духами. Бедная Зели! В то время она постоянно твердила, как
ей надоело жить в трудах и одиночестве; как мечтает она об отдыхе, о том,
чтобы кто-то позаботился о ней, о том, чтобы муж платил ее долги (долги
ужасно ее стесняли), пополнял ее гардероб и не мешал ей, как она выражалась,
gouter un peu les plaisirs***. Давно поговаривали, будто она заглядывается
на мосье Эманюеля. Мосье Эманюель нередко в свою очередь разглядывал ее.
Иногда он несколько минут кряду смотрел ей в глаза. Я видела, как он с
четверть часа глядел на нее, пока класс сочинял в тишине, а он праздно
восседал на эстраде. Чувствуя на себе этот взгляд василиска, она ежилась,
польщенная и в то же время растерянная, а мосье Поль наблюдал ее
переживания, иногда словно пронзая ее взглядом; он обнаруживал порой
безошибочную проницательность, умея пробраться в тайники самых сокровенных
движений сердца и различить под пышным покровом тощие пустоши духа - его
уродливые стремления, потаенные лживые изгибы - врожденную увечность,
хромоту или, что еще много того хуже, взращенный порок или уродство. Не
существовало такого изъяна, которого не простил бы мосье Эманюель, если в
нем честно сознавались; но если его испытующий взор встречал низкое
упорство, если его неумолимое исследование обнаруживало скрытность и ложь -
о, тут он делался жесток и, я бы даже сказала, зол! Торжествующе срывал он
завесу с несчастного, съежившегося горемыки, безжалостно выставляя его на
позор, - и вот он стоял нагишом, жалкое воплощение лжи и добыча ужасной
правды, чей неприкрытый лик ослепляет. Он полагал, что поступает
справедливо; что же до меня, то я сомневаюсь, вправе ли человек так
поступать с другим; не раз в продолжение этих экзекуций хотелось мне
вступиться за жертву, а сам он вызывал у меня негодование и горькую
укоризну. Но я не в силах была его разуверить.
______________
* Шелковое платье (фр.).
** Парикмахером (фр.).
*** Получать кое-какие удовольствия (фр.).
Отзавтракали, отстояли службу; прозвенел звонок, и залы стали
наполняться народом: начинался любопытный спектакль. Ученицы и
воспитательницы сидели ровными рядами, чинно и настороженно; в руках у
каждой было по букету чудесных свежих цветов, наполнявших воздух
благоуханием; только у меня не было букета. Мне нравится, когда цветы
растут, но, сорванные, они теряют для меня прелесть. Я вижу, как они
обречены погибели, и мне становится грустно от этого сходства их с жизнью. Я
никогда не дарю цветов тем, кого люблю, и не желаю принимать их от того, кто
мне дорог. Мадемуазель Сен-Пьер заметила, что я сижу с пустыми руками; она
не могла поверить, что я оказалась так оплошна; ее взгляд с жадностью
блуждал по мне и вокруг - не припрятала ли я где цветочка, хоть пучка фиалок
например, - чтобы заслужить похвалу своему вкусу и оригинальности.
Прозаическая "Anglaise" не оправдала опасений парижанки: она не припасла
решительно ничего, ни цветка, ни листика - точно зимнее дерево. Сообразив
это, Зели улыбнулась с явным удовольствием.
- Как умно с вашей стороны, мисс Люси, что вы не стали тратиться, и
какая я дура, что выбросила на ветер два франка! За пучок тепличных цветов!
И она с гордостью показала великолепный букет.
Но тише! шаги: его шаги. Они приближались как всегда скоро, но в этой
стремительности нам мерещилась не просто живость или решимость. В то утро мы
различили в "поступи" (выражаясь романтически) нашего профессора некое
благоволение; и мы не ошиблись.
Он вошел, как еще один луч солнца, в уже и без того ярко озаренное
первое отделение. Утренний свет, пробегавший по нашим цветам и смеявшийся по
стенам, еще пуще взыграл от добродушного привета мосье Поля. Для этого
случая он оделся как настоящий француз (хотя я сама не знаю, для чего это
говорю, ведь у него в крови не было ничего французского или лабаскурского).
Контуры тела не исчезали за неотчетливыми и словно злоумышленными складками
черного, как сажа, сюртучка; напротив, его фигуру (какая уж есть - не стану
ее расхваливать) ловко облегал пристойный костюм с шелковой манишкой - одно
удовольствие смотреть. Вызывающая варварская феска исчезла: он вошел с
непокрытой головою, держа в облитой перчаткой руке вполне христианскую
шляпу. Он был хорош, очень хорош; в его синем взоре сквозило расположение, а
сияющая благожелательность на смуглом лице вполне заменяла благообразие; вас
уже не смущали ни нос его, внушительный, более размером, нежели
изысканностью формы, ни впалые щеки, ни выпуклый широкий лоб, ни рот, отнюдь
не похожий на розовый бутон; вы принимали его как он есть, вы просто
смотрели на него и радовались.
Он прошел к кафедре; положил на нее шляпу и перчатки. "Bon jour, mes
amies"*, - сказал он тоном, искупившим для иных множество его придирок и
резкостей; не то чтобы тон этот был шутлив или сердечен; еще менее напоминал
он елейный распев священника, но то был истинный его голос - так говорил он
тогда, когда сердце посылало слова к устам. Да, порой это сердце само
говорило; оно легко раздражалось, но не окостенело; в глубине его таилась
нежность, заставлявшая мосье снисходить до маленьких детей и девушек и
женщин, к которым он, как ни противился этому, не мог не питать симпатии и -
как бы он этого ни отрицал - с которыми ему было легче, нежели с
представителями сильного пола.
______________
* Здравствуйте, друзья мои (фр.).
- Мы желаем вам благополучия и поздравляем вас с праздником именин, -
сказала мадемуазель Зели, произведя себя в председатели собрания; и, пройдя
к кафедре с ужимками, необходимыми ей для успешного передвижения, она
положила перед ним свой разорительный букет. Он поклонился.
Засим последовала процедура подношений; воспитанницы, стремительно
проходя скользящей иноземной походкой, оставляли свои презенты. Они так
ловко складывали подарки, что когда последний букет лег на кафедру, он
завершил цветочную пирамиду, которая до того быстро росла ввысь и вширь, что
скоро закрыла собою самого именинника. Церемония окончилась, все снова
расселись по местам, и в ожидании речи воцарилась гробовая тишина.
Прошло минут пять, десять - ни звука.
Тут многие, естественно, начали спрашивать себя, чего же мосье ждет; и
не случайно. Безгласен и невидим, недвижим и безмолвен, он все стоял за
цветочной грудой.
Наконец оттуда донесся глухой голос, как из ущелья:
- Est-ce la tout?*
______________
* Это все? (фр.)
Мадемуазель Зели поглядела вокруг.
- Все вручили букеты? - осведомилась она.
Да, все отдали цветы, от старших до самых юных, от самых рослых до
самых маленьких. Так отвечала старшая надзирательница.
- Est-ce la tout? - раздалось опять, причем, если и прежде голос был
низкий, теперь он еще опустился на несколько октав.
- Мосье, - сказала мадемуазель Сен-Пьер, на сей раз со свойственной ей
приятной улыбкой, - я имею честь сообщить вам, что весь класс, за одним
исключением, подарил букеты. Что же до мисс Люси, то пусть мосье ее извинит;
будучи иностранкой, она, вероятно, не знает наших обычаев или не считает
нужным им следовать; мисс Люси считает церемонию не настолько значительной,
чтобы удостоивать ее вниманием.
- Славно! - процедила я сквозь зубы. - Вы, однако, недурной оратор,
Зели.
За речью мадемуазель Сен-Пьер последовал взмах рукой из-за пирамиды.
Взмах означал, по-видимому, несогласие со сказанным и призывал к тишине.
Наконец, вслед за рукою показалось и тело. Мосье вышел из укрытия и
предстал на краю эстрады; глядя прямо и неотрывно на огромную mappe-monde*,
закрывавшую противную стену, он в третий раз вопросил, теперь уже совсем
трагическим голосом:
______________
* Карту мира (фр.).
- Est-ce la tout?
Еще можно было все поправить, выйдя и вручив ему красную шкатулку,
которую я сжимала в руках. Я так и хотела сделать, но меня удержала
комическая сторона его поведения и вдобавок вмешательство жеманной
мадемуазель Сен-Пьер. Читатель до сих пор не имел оснований считать характер
мисс Сноу хотя бы отдаленным приближением к совершенству и едва ли удивится,
узнав, что она не нашла в себе достаточно кротости, чтобы защищаться от
нападок парижанки, да и потом мосье Поль выглядел так трагично, так серьезно
отнесся он к моей небрежности, что мне вздумалось его подразнить. Я почла за
благо сохранить и шкатулку и самообладание и осталась невозмутима, как
камень.
- Ну, что ж! - оброни
...Закладка в соц.сетях
