Жанр: Драма
Проза и эссе, переводы
... категориях,
поскольку, как и любой естественный процесс, человеческое существование
тяготеет к умеренности. И наоборот, писатель, принадлежащий к высшему
обществу или к социальным низам, неизбежно дает картину, в какой-то мере
искаженную, ибо в обоих случаях он рассматривает жизнь под чрезмерно острым
углом. Критика общества (что есть как бы синоним жизни) как сверху, так и
снизу может составить увлекательное чтение, однако только описание его
изнутри способно породить этические требования, с которыми читатель вынужден
считаться.
Кроме того, положение писателя, принадлежащего к среднему классу,
достаточно шатко, и потому он с повышенным интересом наблюдает за
происходящим на уровнях, лежащих ниже. Соответственно, все, что происходит
выше, лишено для него - благодаря непосредственной физической близости -
ореола таинственности. По крайней мере, чисто численно писатель,
принадлежащий к среднему классу, имеет дело с большим разнообразием проблем,
что и расширяет его аудиторию. Во всяком случае, это и есть одна из причин
широкой популярности Достоевского - как, впрочем, и Мелвилла, Бальзака,
Харди, Кафки, Джойса и Фолкнера. Похоже, что сумма в 6 тысяч рублей
становится чем-то вроде гарантии великой литературы.
Проблема, однако, в том, что заполучить означенную сумму гораздо труднее,
чем "сделать" миллионы или же чем влачить нищенское существование, - по той
простой причине, что норма всегда порождает больше претендентов, чем
крайность. Приобретение означенной суммы, равно как и ее половины или даже
десятой доли, требует от человека гораздо больших душевных усилий, нежели
какая-нибудь афера, ведущая к немедленному обогащению, или, с другой
стороны, любая форма аскетизма. Более того, чем скромнее желанная сумма, тем
больше эмоциональных затрат сопряжено с ее приобретением. С этой точки
зрения понятно, почему Достоевский, в творчестве которого лабиринт
человеческой психики играет столь существенную роль, считал 6 тысяч рублей
колоссальной суммой. Для него она равнозначна колоссальным душевным
затратам, колоссальному разнообразию нюансов, колоссальной же литературе.
Иными словами, речь идет о деньгах не столько реальных, сколько
метафизических.
Все его романы, почти без исключения, имеют дело с людьми в стесненных
обстоятельствах. Такой материал уже сам по себе есть залог захватывающего
чтения. Однако великим писателем Достоевский стал не из-за неизбежных
сюжетных хитросплетений и даже не из-за уникального дара к психологическому
анализу и состраданию, но благодаря инструменту или, точнее говоря,
физическому составу материала, которым он пользовался, т. е. благодаря
русскому языку. Каковой сам по себе - как, впрочем, и всякий иной язык -
чрезвычайно сильно напоминает деньги.
Что до хитросплетений, то русский язык, в котором подлежащее часто уютно
устраивается в конце предложения, а суть часто кроется не в основном
сообщении, а в его придаточном предложении, - как бы для них и создан. Это
не аналитический английский с его альтернативным "или/или", - это язык
придаточного уступительного, это язык, зиждущийся на "хотя". Любая
изложенная на языке этом идея тотчас перерастает в свою противоположность, и
нет для русского синтаксиса занятия более увлекательного и соблазнительного,
чем передача сомнения и самоуничижения. Многосложный характер словаря (в
среднем русское слово состоит из трех-четырех слогов) вскрывает первичную,
стихийную природу явлений, отражаемых словом полнее, чем каким бы то ни было
убедительным рассуждением, и зачастую писатель, собравшись развить свою
мысль, внезапно спотыкается о звучание и с головой погружается в переживание
фонетики данного слова - что и уводит его рассуждения в самую
непредсказуемую сторону. В творчестве Достоевского явственно ощущается
достигающее порой садистической интенсивности напряжение, порожденное
непрерывным соприкосновением метафизики темы с метафизикой языка.
Из беспорядочной русской грамматики Достоевский извлек максимум. В его
фразах слышен лихорадочный, истерический, неповторимо индивидуальный ритм, и
по своему содержанию и стилистике речь его - давящий на психику сплав
беллетристики с разговорным языком и бюрократизмами. Конечно, он всегда
торопился. Подобно своим героям, он работал, чтобы свести концы с концами,
перед ним все время маячили кредиторы и издательские сроки. При этом хочется
отметить, что для человека, загнанного сроками, он чрезвычайно часто
отклонялся от темы: можно даже утверждать, что его отступления часто
продиктованы самим языком, а не требованиями сюжета. Проще говоря: читая
Достоевского, понимаешь, что источник потока сознания - вовсе не в сознании,
а в слове, которое трансформирует сознание и меняет его русло.
Нет, он не был жертвой языка; однако проявленный им пристрастный интерес
к человеческой душе далеко выходит за пределы русского православия, с
которым он себя отождествлял: синтаксис в гораздо большей, чем вера, степени
определил характер этого пристрастия. Всякое творчество начинается как
индивидуальное стремление к самоусовершенствованию и, в идеале, - к
святости. Рано или поздно - и скорее раньше, чем позже - пишущий
обнаруживает, что его перо достигает гораздо больших результатов, нежели
душа. Это открытие часто влечет за собой мучительную душевную раздвоенность,
и именно на нем лежит ответственность за демоническую репутацию, которой
литература пользуется в некоторых широко расходящихся кругах. В сущности, в
каком-то смысле так оно и есть, ибо потери серафимов - это почти всегда
находка для смертных. К тому же любая крайность сама по себе всегда скучна,
и у хорошего писателя всегда слышится диалог небесных сфер с бездной. Но
даже если эта раздвоенность не приводит к физической гибели автора или
рукописи (примерно чему - 2-й том гоголевских "Мертвых душ"), именно из нее
и рождается писатель, видящий свою задачу в сокращении дистанции между пером
и душой.
В этом - весь Достоевский; при том, однако, что перо его постоянно
вытесняло душу за пределы проповедуемого им православия. Ибо быть писателем
неизбежно означает быть протестантом или, по крайней мере, пользоваться
протестантской концепцией человека. И в русском православии и в римском
католичестве человека судит Всевышний или Его Церковь. В протестантстве
человек сам творит над собой подобие Страшного Суда, и в ходе этого суда он
к себе куда более беспощаден, чем Господь или даже церковь, - уже хотя бы
потому, что (по его собственному убеждению) он знает себя лучше, чем Бог и
церковь. И еще потому, что он не хочет, точнее - не может простить.
Поскольку, однако, ни один автор не пишет исключительно в расчете на свой
приход, литературные герои и их поступки заслуживают суда беспристрастного и
справедливого. Чем тщательнее расследование, тем убедительнее произведение,
- а ведь писатель прежде всего стремится именно к правдоподобию. В
литературе святость сама по себе не слишком ценится: потому-то старец у
Достоевского и смердит.
Конечно же, Достоевский был неутомимым защитником Добра, то бишь
Христианства. Но если вдуматься, не было и у Зла адвоката более изощренного.
У классицизма он научился чрезвычайно важному принципу: прежде чем изложить
свои доводы, как сильно ни ощущаешь ты свою правоту и даже праведность,
следует сначала перечислить все аргументы противной стороны. Дело даже не в
том, что в процессе перечисления опровергаемых доводов можно склониться на
противоположную сторону: просто такое перечисление само по себе процесс
весьма увлекательный. В конце концов, можно и остаться при своих убеждениях;
однако, осветив все доводы в пользу Зла, постулаты истинной Веры произносишь
уже скорее с ностальгией, чем с рвением. Что, впрочем, тоже повышает степень
достоверности.
Но не одной только достоверности ради герои Достоевского с почти
кальвинистским упорством обнажают перед читателем душу. Что-то еще
заставляет Достоевского выворачивать их жизнь наизнанку и разглядывать все
складки и морщинки их душевной подноготной. И это не стремление к Истине.
Ибо результаты его инквизиции выявляют нечто большее, нечто превосходящее
саму Истину: они обнажают первичную ткань жизни, и ткань эта неприглядна.
Толкает его на это сила, имя которой - всеядная прожорливость языка,
которому в один прекрасный день становится мало Бога, человека,
действительности, вины, смерти, бесконечности и Спасения, и тогда он
набрасывается на себя.
1980
* Авторизованный перевод с английского А. Сумеркина
___
О тирании
Болезнь и смерть - вот, пожалуй, и все, что есть общего у тирана с его
подданными. Уже в этом смысле народу выгодно, чтобы правил старик. Не то
чтобы мысль о неизбежности смерти обязательно просвещала и смягчала нрав, но
время, затраченное тираном на размышления о собственном, скажем, обмене
веществ, есть время, отнятое от дел государственных. И внутренние, и
международные периоды затишья прямо пропорциональны числу болезней, грызущих
вашего Генерального Секретаря или Пожизненного Президента. Даже если у него
хватает восприимчивости научиться искусству дополнительной черствости,
которому учат все болезни, он не торопится применить это благоприобретенное
искусство к дворцовым интригам или внешней политике, хотя бы потому, что
инстинктивно стремится вернуться в прежнее здоровое состояние, а то и верит,
что полностью поправится.
У тирана время, отведенное на размышления о душе, используется для
расчетов, как бы сохранить статус кво. Это происходит потому, что человек в
его положении не видит различий между настоящим, историей и вечностью -
госпропаганда сплавила их воедино, потому что так удобнее и самому тирану, и
населению. Он держится за власть, как другие люди преклонного возраста за
свои пенсии и сбережения. То, что порой кажется чисткой в верхах,
воспринимается народом как попытка поддержать устойчивость, на которую
народ-то и рассчитывал в первую очередь, когда позволял тирании укрепиться.
Устойчивость пирамиды редко зависит от ее вершины, но все-таки именно
вершина привлекает наше внимание. Рано или поздно взгляд наблюдателя
утомляется ее нестерпимым геометрическим совершенством, взгляд требует
перемен. Однако когда перемены происходят, они почти всегда к худшему.
Старик, борющийся за то, чтобы избежать позора и неудобств, которые особенно
неприятны в его возрасте, по крайней мере, вполне предсказуем. Сколь бы
гнусным и злым ни выглядел он в этой борьбе, она не отражается ни на
внутренней структуре пирамиды, ни на ее вовне падающей тени. Да и те, с кем
он борется, соперники, вполне заслуживают жестокого обращения, хотя бы за
тавтологичность их амбиций при разнице в возрасте. Ибо политика есть не что
иное, как чистейшая геометрия, объединенная с законом джунглей.
Там, на острие иголки, хватает места только для одного, и уж пусть он
лучше будет старым, поскольку старики не притворяются ангелами. Единственная
задача стареющего тирана - удержать свое положение, его демагогия и
лицемерие не подавляют умы подданных необходимостью в них верить или
текстуальным разнообразием; в то время как молодой выскочка с его подлинным
или наигранным рвением и целеустремленностью всегда в конечном счете
повышает уровень общественного цинизма. Оглядываясь на историю человечества,
мы можем уверенно сказать, что цинизм - подлинная мера прогресса.
Ибо новые тираны всегда привносят новую смесь лицемерия и жестокости.
Одни больше нажимают на жестокость, другие на лицемерие. Вспомним Ленина,
Гитлера, Сталина, Мао, Кастро, Каддафи, Хомейни, Амина и проч. Они всегда
намного превосходят своих предшественников и по-новому выкручивают руки
своим гражданам, как, впрочем, и мозги наблюдателям. Для антрополога,
наблюдающего со стороны (и на весьма значительном расстоянии, конечно),
такой тип развития представляет большой интерес, ибо расширяет наши
представления о возможностях человечества как вида. Необходимо заметить,
однако, что описанный процесс зависит не в меньшей степени от технического
прогресса и общего роста населения, чем от исключительной зловредности
данного диктатора.
В наше время все новые социально-политические устройства, как
демократические, так и авторитарные, уводят все дальше от духа
индивидуализма, к стадному натиску масс. Идея экзистенциальной
исключительности человека заменяется идеей анонимности. Личность гибнет не
столько от меча, сколько от пениса, и, как бы ни была мала ваша страна, она
требует (или становится объектом) центрального планирования. Подобные
обстоятельства легко порождают ту или другую автократию, в каковом контексте
тиранов можно рассматривать в качестве компьютеров устарелого образца.
Но если бы они были всего лишь компьютерами устарелых образцов - это еще
куда ни шло. Беда заключается в том, что тираны в состоянии приобретать
новые, по последнему слову техники компьютеры и норовят пользоваться ими.
Примеры эксплуатации устаревшей моделью современной технологии:
Шикельгрубер, овладевший микрофоном, или Сталин, пользующийся телефонным
подслушиванием для устранения своих оппонентов в политбюро.
Люди становятся тиранами не потому, что испытывают к этому призвание, но
и не по чистой случайности. Человек с подобным призванием обычно
предпочитает короткий путь и тиранит собственную семью, тогда как настоящие
тираны обычно застенчивы и вообще ужасно скучны в быту. Орудие тирании -
политическая партия (или армия, чья структура не отличается от партийной),
ибо для того, чтобы забраться на вершину чего-то, нужно иметь нечто, чему
свойственна вертикальная топография.
В отличие от горы или, лучше сказать, небоскреба, партия по существу -
фиктивная реальность, изобретенная интеллектуальными (или обыкновенными)
безработными. Они приходят в этот мир и обнаруживают, что его физическая
реальность, его горы и небоскребы, все уже заняты. Таким образом перед ними
выбор - ждать, пока в старой системе освободится место, или создать свою
новую, альтернативную. Последний способ представляется им более
стремительным, хотя бы потому, что можно начинать не откладывая. Создание
партии - уже самодостаточное занятие, и при этом всепоглощающее. Оно,
конечно, не приносит немедленных плодов; но с другой стороны, работа
нетрудная и для психики весьма комфортабельная ввиду невнятности
устремлений.
Для того, чтобы скрыть свое чисто демографическое происхождение, партия
обычно создает себе идеологию и мифологию. В общем, новая реальность всегда
создается по образцу старой, подражая существующим структурам. При помощи
такой техники одновременно скрывается недостаток воображения и всему
предприятию придается некая дымка подлинности. Вот, кстати, почему эта
публика так обожает реалистическое искусство. Вообще отсутствие воображения
подлиннее, чем его наличие. Жужжащая скука программы партии, серый,
неприметный вид ее вождей привлекают массы как собственное отражение. В
эпоху перенаселенности зло (равно как и добро) так же посредственны, как их
субъекты. Хочешь быть тираном - будь скучен.
И они скучны, и скучна их жизнь. Единственные свои радости они получают в
процессе карабкания, когда видят, что удалось перехитрить соперника,
оттолкнуть, разжаловать. В начале века, в период расцвета политических
партий, были и дополнительные удовольствия - выпустить, скажем, какую ни на
есть брошюрку, удрать от полицейского, произнести зажигательную речь на
подпольном съезде, отдохнуть за партийный счет в Швейцарских Альпах или на
Французской Ривьере. Теперь все это в прошлом: острые проблемы, фальшивые
бороды, штудирование Маркса. Все, что осталось,- это ожидание повышения,
бесконечная волокита, картотеки и выискивание тех, на кого можно положиться.
Даже язык за зубами держать неинтересно, потому что все равно с него не
сорвется ничего достойного внимания подслушивающих устройств, которыми
начинены стены вокруг тебя.
Медленно движущееся время - вот что приводит к вершине. Утешительно здесь
только то, что тем самым всему предприятию придается ощущение подлинности:
ибо то, что требует времени, реально. Продвижение неспешно даже когда партия
в оппозиции; что касается правящей партии, то ей и вовсе спешить некуда:
после полувекового пребывания у власти она сама способна распределять время.
Конечно, с точки зрения идеалов, в викторианском смысле этого слова,
однопартийная система не слишком отличается от современных форм
политического плюрализма. И все же, чтобы вступить в единственную
существующую партию, надо обладать более чем средним запасом бесчестности.
Тем не менее, как ни хитри и каким бы кристально чистым ни было твое
личное дело, раньше шестидесяти в политбюро не попадешь. А в этом возрасте
жизнь уже абсолютно необратима, и тот, кто ухватился за бразды правления,
разожмет кулаки только для панихидной свечи. Шестидесятилетний человек вряд
ли решится на что-либо экономически или политически рискованное. Он знает,
что ему осталось лет десять, и радости его - гастрономического или
технического порядка: роскошная диета, заграничные сигареты и заграничные же
автомобили. Он человек статуса кво, что, конечно, выгодно в международных
отношениях, поскольку ракетный арсенал у него неуклонно растет, но
невыносимо внутри страны, где ничегонеделание означает ухудшение
существующих условий. И хотя последним обстоятельством могут воспользоваться
его соперники, он скорее ликвидирует их, чем предложит какие-то перемены.
Ведь всегда чувствуешь легкую ностальгию по тому порядку вещей, который
привел тебя к успеху.
Средняя продолжительность хорошей тирании - десять-пятнадцать лет,
двадцать самое большее. За этим пределом неизбежно соскальзывание в нечто
весьма монструозное. Тогда мы имеем дело с величием, проявляющимся в
развязывании войн или террора внутри страны, или того и другого вместе.
Природа, слава Богу, берет свое, иногда, правда, пользуясь как своим орудием
соперником тирана, и, как правило, вовремя, т. е. прежде чем наш герой
задумает обессмертить свое имя чем-нибудь кошмарным. Молодые кадры, которые
вовсе не так уж молоды, нажимают снизу, выталкивая его в голубые пределы
чистого Хроноса. Поскольку с вершины пирамиды дальше двигаться можно только
уже в этом направлении. Правда и то, что нередко природе приходится
действовать в одиночку, встречая чудовищное сопротивление со стороны органов
государственной безопасности и команды личных докторов тирана. Из-за границы
летят самолеты с иностранными специалистами, чтобы выуживать нашего героя из
глубин маразма, в которые он погружается. Пославшие их правительства сами
глубоко заинтересованы в сохранении статуса кво. Иногда иностранные доктора
преуспевают в своих гуманитарных миссиях настолько, что к великому человеку
возвращается достаточно сил, чтобы грозить гибелью их странам.
В конце концов у всех опускаются руки. У органов, пожалуй, менее охотно,
чем у докторов, поскольку медицинская иерархия не так зависима от
предстоящих перемен. Но даже и органам в конце концов надоедает хозяин,
которого им предстоит пережить так или иначе, и охранники отворачиваются, и
в дверь проскальзывает смерть с косой, серпом и молотом. На следующее утро
население будят не пунктуальные петухи, а льющиеся из репродукторов волны
"Похоронного марша" Шопена. Затем следуют похороны с военными почестями,
лошади тащат лафет, впереди шагает взвод солдат, несут на алых подушечках
ордена и медали, украшавшие пиджак тирана, как грудь пса-призера. Ибо это
именно то, чем он и был,- псом, получавшим призы, выигрывавшим собачьи бега.
И если население оплакивает его кончину, как часто случается, это слезы тех,
кто сделал ставку и проиграл: народ оплакивает потерянное время. А затем
появляются члены политбюро, подпирая плечами кумачом крытый гроб,
единственный общий между ними знаменатель.
Пока они несут свой мертвый знаменатель, трещат и щелкают камеры, а
иностранцы и местные напряженно вглядываются в непроницаемые лица, пытаясь
угадать преемника. Возможно, покойный был настолько тщеславен, что оставил
политическое завещание, но его все равно не опубликуют. Решение будет
принято втайне, на закрытом (для населения) заседании политбюро. То есть
подпольно. Скрытность - старинное пристрастие партии, эхо ее
демографического происхождения, славного нелегального прошлого. Так что лица
не выражают ничего.
Это им особенно удается, потому что выражать нечего. Потому что снова
будет все то же самое. Новый будет отличаться от старого только внешне. И
духовно, и в других отношениях ему предстоит стать точной копией покойника.
Это, возможно, и есть самый главный секрет. Если вдуматься, перемены внутри
партии - это единственная форма воскрешения, нам доступная. Конечно,
повторение рождает скуку, но если оно происходит втайне, то не лишено
занимательности.
Самое же занятное - это когда соображаешь, что из этих людей любой может
стать тираном. Вся растерянность и неясность только из-за того, что
предложение превышает спрос. Из-за того, что мы имеем дело не с тиранией
отдельных личностей, а с тиранией партии, которая просто поставила
производство тиранов на индустриальную основу. Что с ее стороны было очень
умно в целом и очень уместно в частности, учитывая, как быстро сдает свои
позиции индивидуализм. Иными словами, в наше время гадание "кто-кем-будет" -
игра столь же романтичная и старомодная, как бильбоке: ею могут развлекаться
только те, кто был выбран свободно. Давно прошло время орлиных профилей,
бород клинышком или лопатой, усов наподобие моржовых или вроде зубной щетки,
скоро и брови уйдут в прошлое.
Все же есть нечто завораживающее в этих пустых, серых, ничем не
замечательных лицах: они выглядят как все, что почти придает им оттенок
подпольности; они одинаковы, как трава. Визуальное однообразие дает
дополнительную глубину принципу "народного правительства": здесь правят
[никто]. Но когда тобой правят никто, это самая всеобъемлющая форма тирании,
ибо [никто] выглядят как [все]. Во многих отношениях они представляют массу
- вот почему им нет нужды проводить выборы. Действительно неблагодарная
задача для воображения - думать о том, к каким возможным результатам привела
бы система "один человек - один голос", скажем, в Китае с его миллиардным
населением: какой парламент получился бы там и сколько десятков миллионов
людей оказались бы в меньшинстве.
Расцвет политических партий в начале нашего века был первым признаком
перенаселенности, потому-то они так и преуспевают в наши дни. Пока
индивидуалисты над ними подшучивали, они набирали силу на обезличивании, и
нынче индивидуалистам уже не до смеха. Целью партий, однако, не является ни
собственный триумф, ни триумф какого-то отдельного бюрократа. Верно, что они
оказались впереди своего времени, но у времени всегда масса всякого впереди,
в особенности людей. Их цель - приспособить собственное количественное
разрастание к сохраняющему прежние размеры миру, и единственный способ
достичь этой цели - через обезличивание и бюрократизацию всего живого. Сама
жизнь есть общий знаменатель; достаточное основание для более подробной
организации существования.
Вот этим и занимается тирания: организует для вас вашу жизнь. Делает она
это с наивозможной тщательностью, уж безусловно лучше, чем демократия. К
тому же она делает это для вашей же пользы, ибо любое проявление
индивидуализма в толпе может быть опасно: прежде всего для того, кто его
проявляет, но и о том, кто стоит рядом, тоже надо подумать. Вот для чего
существует руководимое партией государство, с его службами безопасности,
психиатрическими лечебницами, полицией и преданностью граждан. И все же даже
всех этих учреждений недостаточно: в идеале каждый человек должен стать сам
себе бюрократом. День, когда эта мечта станет реальностью, все ближе и
виднее. Ибо бюрократизация индивидуального существования начинается с
размышлений о политике и не прекращается с приобретением карманного
калькулятора.
Так что если кто настроен элегически на похоронах тирана, то это
происходит в основном по причинам автобиографическим и потому, что такая
кончина придает большую конкретность ностальгии по "старым добрым временам".
В конце концов, покойник тоже был продуктом старой школы, когда люди еще
ощущали разницу между тем, что они говорили и что делали. Если в истории ему
будет отведено не более одной строки, тем лучше: значит, среди своих
подданных он не учинил достаточно кровопролитий, чтобы набралось на целый
абзац. Любовницы у него были склонны к полноте и немногочисленны. Писал он
мало, равным образом не рисовал и не играл на музыкальных инструментах;
также не ввел нового стиля мебели. Он был
...Закладка в соц.сетях
