Жанр: Драма
Восток есть восток
...ю прозрачность,
фильтрационная
система очистила ее от мелкого мусора, растения вытянулись в полный рост и
поблескивали
мерцающим светом, а камни на матовом дне были точь-в-точь как подводные скалы.
Саксби
еще раз откусил от бутерброда, хлебнул кофе и на этом с завтраком покончил. Он
был слишком
возбужден, чтобы есть. В следующую секунду его руки уже погрузились в воду,
передвигая
отдельные камни, подравнивая гальку, поправляя стебелек, - так художник наносит
последние
мазки на готовое полотно. Самое большое наслаждение, заставлявшее забыть и об
остывающей
яичнице, и о холодном кофе, и о вчерашней газете, доставляло ожидание: скоро
этот
совершенный микрокосм наполнится жизнью. Если, конечно, улыбнется удача. Без
удачи из
проекта, осуществлением которого так любовно занимались мокрые и холодные руки
Саксби,
ничего не выйдет.
Его нельзя было назвать ученым - скорее увлеченным, страстным дилетантом.
Академические премудрости, обязательный курс физики, биохимии, геологии и
анатомии -
без всего этого Саксби запросто мог бы обойтись. Он поучился в нескольких
колледжах,
причем с возрастающим неуспехом. Септима глубоко почитала науку и охотно
поддерживала
академические поползновения сына, хоть сама отдавала предпочтение изящным
искусствам -
ведь в молодости она писала стихи. Саксби же любил животных. Особенную симпатию
у него
вызывали морские позвоночные. Учебные программы почтенных, расчудесных,
наимудрейших
университетов этой страсти поспособствовать ничем не могли. В конце концов после
шести лет
спорадического учения, уже перевалив за двадцать пять, Саксби послал науку к
черту и диплом
бакалавра тоже. Вместо этого он отправился путешествовать: в Белиз, на Амазонку,
на Ньясу и
Танганьику, в Новую Гвинею. Потом обосновался в Калифорнии. Жил в основном на
проценты
с наследственного капитала, немножко подрабатывал - в океанарии, в Стейнхартском
аквариуме, подручным на яхте (сажал наживку на крючки для бледных одутловатых
джентльменов в костюмах для рыбной ловли). Год назад Саксби вернулся в колледж.
Матери и
Рут он говорил, что учился на прославленном океанографическом факультете
Скриппского
университета. На самом же деле просто болтался там без дела, лишь изредка
заглядывая на
лекции по какой-нибудь морфологии голотурий. Инерция и скука не давали ему
вырваться из
трясины затянувшегося детства. Там-то, на одной вечеринке, Саксби и познакомился
с Рут. Рут
привезла его домой, в Джорджию.
Солнце проделало по небосводу изрядный путь; яичница на недоеденном
бутерброде
приобрела сначала несъедобный, а затем прямо-таки рвотный вид. Открылась дверь,
в
гостиную вошла Септима; старая шапочка с козырьком натянута на лоб, джинсы,
сандалии,
просторная блуза. Септима рухнула в кресло, словно ее кто-то со всей силы
толкнул.
- Никогда не привыкну к этой жарище, хоть тыщу лет проживу, - вздохнула
она.
Мысли Саксби витали далеко. Он вспоминал поочередно все аквариумы,
принадлежавшие
ему с детства, всех гуппий, барбусов, нонностомусов и меч-рыбу, проживших свой
недолгий
век под его опекой. Саксби мечтал о новом проекте, о вдохновенном замысле,
который придаст
детскому увлечению солидность, подобающую мужчине на тридцатом году жизни.
Внезапно
Саксби встрепенулся:
- Неужели ты опять работала в саду?
На пузырящихся коленях просторных джинсов Септимы налипла земля, и мать не
стала
отпираться.
- Ты что, мам! В такую жару?! Да ты себя угробишь!
Септима вяло отмахнулась, как от мухи.
- Будь солнышком, - попросила она, - дай мне стакан чаю со льдом.
Саксби был сердит. Если ей так уж необходимо возиться в саду, почему бы не
делать это
вечером? Он прошел из комнаты в спальню Септимы, пересек еще одну гостиную и
оказался на
внутренней кухне. Это была старинная часть постройки, вокруг которой Де ТревильЛайтс,
прадед Саксби, возвел дом в его нынешнем виде. Когда Септима двадцать лет назад
основала
творческую колонию, старую часть дома она оставила за собой, здесь располагались
ее личные
покои. Кухня была узкая и длинная, с низким бревенчатым потолком, дощатым полом
и
толстыми каменными стенами, покрытыми множеством слоев штукатурки. Здесь царила
прохлада - это давал тень раскидистый, поросший мхом дуб, еще более древний, чем
эти
стены. Юлония Уайт, дочь Уилера, чистила креветки, стоя у кухонного стола.
- Она снова работала в саду, - пожаловался Саксби, направляясь к
холодильнику.
Юлония была женщина видная, в теле, лет сорока пяти, с плохими зубами и
мечтательными глазами, рассеянно смотревшими на мир из-за посверкивающих стекол
очков в
тоненькой оправе. На реплику Саксби она не ответила.
Он налил из глиняного кувшина чая, бросил в стакан ломтик лимона и, ощутив
кисловатый аромат, вдруг понял, что ужасно хочет есть.
- Это у тебя что, Юлония, креветочный салат? Она кивнула, стекла очков
блеснули
огоньками.
- Для нее. Говорит, вечером тут кушать буду.
- А можешь мне бутербродик соорудить? С черным или белым - неважно. Спроси
у
Рико, по-моему, у него там есть и черный, и белый. Значит, таю немножко
майонеза, черный
перец и капельку лимонного сока. Лады? Я у матери.
Вернувшись в гостиную, он протянул Септиме стакан с ледяным напитком и,
терзаемый
голодом, подобрал недоеденный бутерброд с покойной яичницей, понюхал.
- Я вот сижу тут и смотрю на твой аквариум, Саксби, - сказала мать, отпив
чая. - Он и
в самом деле красивее всех предыдущих. Но, скажи на милость, рыбки-то, рыбки-то
где?
Уже близился час коктейлей, когда Саксби наконец заставил себя разлучиться
со своим
сокровищем. Септима с пустым стаканом в руке откинулась на спинку кресла и тихо
похрапывала; козырек шапочки казался плотом, плывущим по волнам ее завитых
седин. Саксби
тихонько прикрыл за собой дверь, сдернул с крючка в ванной полотенце, быстренько
натянул
плавки, взял из шкафчика ласты, трубку и маску. Он вышел через заднюю дверь и
зашагал
через лужайку - к океану, к яхте. Надо было немножко размяться, пока не отяжелел
после еды
и выпивки.
Солнце так жгло, будто его по спине размазали, но это было ничего, даже
приятно. Саксби
помахал рукой Айне Содерборд, загоравшей в шезлонге на лужайке, вдохнул аромат
океана.
Издалека донеслись звуки музыки "диско". А вот и густая тень деревьев. Здесь
сильней
ощущался первобытный, земляной запах живой природы. В лучах света пестрым
конфетти
порхали бабочки, стремительно проносились пичужки, на мшистом пне притаился
хамелеон
торфяного цвета. Саксби чувствовал себя просто превосходно в единении со всем
сущим.
Остаток дня рисовался чередой приятных и несложных дел: погрузиться в воды
Атлантики, в
вечное качающееся безмолвие морского дна; потом первый благоуханный глоток
водки; Рут;
крабное печенье и салат из цикория; бренди; бильярд; любовь. Пьяная тоска
вчерашнего вечера
была позабыта. Ерунда, недоразумение, он просто не понял, что Рут ведет игру,
плетет свою
паутинку. На берегу настроение Саксби достигло высшей точки - радость жизни так
его
переполняла, что он стал присвистывать и аж подпрыгнул на ходу, словно дядюшка
Римус из
мультфильма, вот только птичек на плечах не хватало.
Но что это? В лодке кто-то был. Долговязый, тощий тип с фигурой
баскетболиста.
Спортивная шапочка, пятнистое лицо: Эберкорн. Радостное возбуждение моментально
улетучилось, будто свет погасили.
- Привет, - пробормотал Саксби, чувствуя себя полным идиотом и уставившись
на свои
грязные ноги. Вроде как лодка уже принадлежала не ему; вода, деревья, земля, где
больше
двухсот лет появлялись на свет и отбывали в мир иной его предки, - тоже.
Эберкорн лихорадочно строчил что-то в желтом блокноте, не обращая внимания
ни на
Саксби, ни на чудесный день, ни на покачивание яхты. На голове у агента были
наушники.
Саксби проследил взглядом за проводами, тянувшимися от белесых ушей Эберкорна к
пегой
шее и мятому воротнику, а далее нырявшими в карман рубашки, где лежал
магнитофончик.
Агент не то писал роман под диктовку загробных духов, не то переписывал на
бумагу беседу с
очередным недоумком из местных. - Привет! - повысил голос Саксби.
Никакой реакции. Тогда он швырнул в лодку ласты, и Эберкорн чуть не
выпрыгнул из
кожи, словно атакованный откуда-то изнутри. Он вылупил глаза - надо же, они,
оказывается,
розовые, как у кролика, - сдернул наушники и зашлепал губами.
- Ой, то есть... - промямлил агент с таким видом, будто только что прибыл
из дальнего
далека. - В смысле... ну, я надеюсь, вы не против, что я тут, в лодке... Просто
такой день
отличный, вот я и...
На этом Эберкорн замолк, выдохся, как детский шарик, из которого вышел весь
воздух. -
Само собой, - кивнул Саксби, смущенный ничуть не меньше, чем это розовоглазое
чудо
природы. - Никаких проблем. Я собираюсь выйти в море, понырять немножко.
Эберкорн и не думал уходить. Вместо этого впился в Саксби острым взглядом и
спросил:
v
- Ничего, если я задам вам пару вопросов?
Саксби вздохнул. Солнце стекало с небес сиропом, в котором тонуло все
вокруг.
- У меня буквально одна минута, - заявил он, шагнул в воду, взялся за борт
и
перемахнул в лодку.
Агента интересовал эпизод в магазине самообслуживания, а также подробности
первой
встречи с преступником в проливе Пиглер-саунд. Как выглядел япошка? Какого он
роста? Он
что, действительно набросился безо всякой провокации с их стороны? Саксби
ответил на все
вопросы, попутно налаживая мотор, проверяя свечи, уровень топлива и состояние
шнура
стартера. На самом выигрышном месте, когда Саксби живописал кульминационный
момент
инцидента в магазине - как японец прижал к груди провизию, набычился, будто
нападающий
на футбольном поле, и рванул к двери, - Эберкорн перебил его.
- Послушайте, а можно спросить? Спросить? А чем, по-твоему, ты до сих пор
занимался,
подумал Саксби.
- Я хочу сказать, задать личный вопрос, - пояснил агент.
Саксби колдовал над мотором.
- Валяйте. Спрашивайте. - - Насчет вашего выговора. Сам-то я из ЛосАнджелеса,
и
местный южный говор для меня - прямо тарабарщина какая-то. Только не обижайтесь,
ладно?
И только вы разговариваете нормально. Вы ведь тоже местный, да?
Саксби спрашивали об этом раз тысячу, и ответить определенно он не мог: и
да, и нет; с
одной стороны, вроде местный, с другой - не совсем. Родился здесь, в Саванне и
когда-нибудь
будет владеть половиной острова Тьюпело, но разговаривает как настоящий янки. А
все
потому, что полжизни, самые важные, формирующие годы провел в Нью-Йорке и
Массачусетсе. Спасибо папочке. Не успел дедушка улечься в могилу, как Марион
Лайте взял
жену и годовалого сына в охапку и увез в Оссининг, штат Нью-Йорк, на реку
Гудзон. Семья
Лайтсов с незапамятных времен владела контрольным пакетом акций большого
допотопного
завода, производившего дрожжи, маргарин, джин, водку и виски, паршивее которого
не было
во всей истории человечества. Предки предпочитали управлять заводом на
расстоянии, но
Марион рассудил по-своему. Он решил стать Промышленным Магнатом, а управление
угодьями на острове Тьюпело доверил одному старику из бывших надсмотрщиков, по
имени
Кроуфорд Шипуо-тер. В те времена поместье называлось Кардросс, в память о
Кардроссе
Лайтсе, основателе плантации, которая благополучно пережила шесть поколений
владельцев,
многочисленные засухи, наводнения, скачки в ценах на хлопок, нашествие янки,
внедрение
комбайнов и посягательства алчных застройщиков.
Саксби смотрел на Эберкорна, дожидавшегося ответа, но видел перед собой
отца,
человека упрямого и глубоко несчастного. Несчастным он стал после того, как годы
добровольной ссылки на север не принесли ему лавров Рокфеллера, Моргана или
Гарримана.
Вначале Марион так и бурлил энтузиазмом. Когда Саксби было шесть, семь, восемь,
отец
представлялся ему эдаким смерчем, великаном, кем-то вроде Пикоса Билла.
Отец был раскросневшийся лицом над обеденным столом и твидовыми плечами, на
которых отлично ездить верхом. Он любил поезда и непонятные шутки. "Саксби,
видишь вон
ту псину?" - часто говорил отец звучным голосом южного плантатора, показывая на
какую-нибудь овчарку или гончую, резвившуюся на лужайке. Сын кивал. "Она из
Огайо".
Саксби много раз слышал эту шутку, но понять ее так и не мог, а потому всякий
раз спрашивал:
"Откуда ты знаешь?" Тогда Марион тоном профессора ветеринарных наук отвечал:
"Потому
что под хвостом у нее буква "О".
В конце концов отец заперся от всего мира в дальних покоях своего белосерого
викторианского особняка, выходившего окнами на Гудзон. Перед этим, последним
этапом он
часами бродил по комнатам с нехорошим блеском в глазах и громогласно заявлял - в
любом
обществе и множество раз на дню, - что "п...ец он и есть п...ец". Такую он
избрал себе
формулу. Допустим, сидит за столом, в окружении гостей, потом вдруг оторвется от
тарелки с
супом, окинет присутствующих хитрым взглядом, хлопнет в ладоши. "Знаете, что я
вам
скажу. - Сделает паузу, чтобы посмотреть в глаза Септиме. - П...ец он и есть
п...ец. Такие
дела".
Ну вот, а потом, когда жена с сыном отправились за покупками, а горничная
ушла домой,
Марион заперся от всего мира в дальней комнате; с собой он прихватил бутылку с
бурдой,
которую его завод производил для алкашей нашей великой страны, и такое
количество
секонала, что им можно было бы усыпить на месяц весь директорский совет
компании.
Саксби тогда было девять лет. Хотя Септима родилась на Юге, в Мейконе, да и
колледж
окончила там же, в Мариетте, она не пожелала возвращаться в большой пустой дом
на Тьюпело
и предпочла остаться в большом пустом доме на Гудзоне. Охваченная горестным
недоумением,
Септима вновь обратилась к поэзии, некогда бывшей романтическим бастионом ее
юности. Там
она и нашла утешение. Шесть месяцев спустя мать и сын вернулись на остров. Так
возник
"Танатопсис-хаус" -
Таинственный чертог,
Где каждый обретает
Приют средь молчаливых стен.
"Танатопсис", храм искусства, воздвигнутый из пепла покойного Мариона. Три
года
Саксби жил с матерью, но затем она отослала мальчика на север, в Гротон, потому
что
образование, которое могла дать местная школа, годилось "только для голодранцев
и
черномазых". За Гротоном последовала череда колледжей, учение в коих растянулось
на годы.
Потом - привольная жизнь в Калифорнии, еще одном оплоте янки. Ничего
удивительного, что
Саксби говорил не по-южному, а как чужак. Да, он был местным, безо всяких
сомнений, но как
бы на полставки.
В общем, долгая история. Чтобы не вдаваться в подробности, Саксби выкатил
глаза и
тягуче, нараспев зарокотал:
- Эта-а, масса Эбакон, чевой-то вы пряма. Ей-богу, не пойму. Тутошние мы.
Эберкорн фыркнул. - Ничего. Здорово у вас получается.
Он завинтил колпачок ручки, сунул ее в карман рубашки и произнес целый спич
о том,
что никогда в жизни не совершал морских прогулок у джорджий-ских берегов и не
будет ли
Саксби возражать, если он напросится в спутники, тем более что яхта готова к
отплытию и все
такое.
Саксби изучающе посмотрел на Детлефа: тяжелый подбородок, белоснежные зубы,
тусклого оттенка кожа, подкрашенные волосы. Пожал плечами.
- Почему бы и нет? После чего врубил двигатель.
Первая неделя августа была неторопливой, шелковистой и сладостной. Саксби
погрузился
в объятья родного дома, Рут, матери бездумно и естественно, словно подчиняясь
зову природы.
Каждый вечер он допоздна засиживался с Рут - накачивался коктейлями, ужинал с
поэтами,
художниками и скульпторами, слушал вполуха декламацию стихов или чтение прозы,
думая о
своем; болтал о пустяках с завсегдатаями бильярдной. К ночи липкая, надоедливая
жара
немного спадала, со стороны океана чуть веяло прохладой. Утром Саксби долго
спал, пока еще
не очень припекало. Завтракал с Септимой, созерцая прекрасный и все еще
безжизненный
аквариум. Вторая половина дня была занята рыбной ловлей, плаванием и нырянием.
Потом
приходил вечер - снова Рут, снова все сначала.
Наблюдать за Рут было одно удовольствие. Она работала: коктейли, ужин,
изменчивая
атмосфера бильярдной - Рут была в своей стихии, ловкая и коварная, как
профессиональный
политик или диверсант. У нее находилось время перекинуться парой слов или
пошутить с
каждым, от неприступной Лоры Гробиан до компанейского Таламуса, причем о мелкой
рыбешке Рут тоже не забывала. Она просто потрясала - когда бы Саксби ни взглянул
на нее,
Рут все время находилась в режиме диалога: жестикулирует, поджимает губки,
приподнимает
бровь, многозначительно кивает. Только что пила коктейль в обществе Питера
Ансерайна и
двух его тощих приспешников и вот уже оказалась на противоположном конце
гостиной, рядом
с Кларой Кляйншмидт - обе хохочут-заливаются, прямо слезы на глазах. По дороге
успела
подмигнуть Сэнди, Регине, Бобу Пенику и, конечно, Саксби. Уж о нем-то она всегда
помнила, в
какой бы ажитации ни пребывала: такой взгляд кинет, что искры летят.
И вдруг наступает час коктейлей, а ее нет. Саксби стоял с бокалом в руках,
стараясь быть
остроумным и обаятельным, но сам все поглядывал по сторонам - где же Рут. Она
появилась
только во время ужина, тихонечко села рядом. Запыхалась, глаза от возбуждения
широко
раскрыты.
- Что случилось? - спросил Саксби. Она взяла его за руку, чмокнула в щеку,
ни на миг
не прекращая кивать, подмигивать и улыбаться прочим, сидевшим за столом.
- Ничего. Просто заработалась. У меня получается что-то потрясающее. Это
будет
лучшая из моих вещей.
- Здорово, - искренне порадовался за нее Саксби. и Рут положила в рот
кусочек
телятины.
- Слушай, - сказала она. - Можешь завтра съездить со мной в Дариен? Мне
нужно
кое-что купить.
- Конечно. Она откусывала мясо ровными острыми зубками.
- Чего-нибудь пожевать во время работы - печенье, сыр и так далее. Знаешь,
- искоса
взглянула на него Рут, - там просыпается зверский аппетит.
Аппетит. Понятно, никаких проблем. Саксби зашептал ей на ухо, они
поцеловались. Ее
губы отдавали телятиной, а все вокруг смотрели.
В конце недели Саксби отправился в новую экспедицию, на сей раз в надежде
вплотную
приступить к осуществлению своего проекта - ждать больше было нельзя. Предстояло
найти и
поймать одну редчайшую, почти легендарную рыбку, которая принесет ему славу и
богатство.
Впрочем, богатство у него уже было, стало быть, речь шла о славе - высечь свое
имя на
скрижалях истории аквариумистики. Рут сопровождать его не пожелала. Сказала, в
другой раз.
Слишком уж хорошо у нее идет работа, поток вдохновения, боится спугнуть. О, она
будет
скучать, хоть Саксби уезжает всего на сутки, и непременно составит ему компанию
в
следующий раз. Это она обещала твердо.
Полдня, а потом еще и утро после ночевки Саксби провел на реке Окефеноки.
Палило
солнце, одолевали насекомые, а он закидывал сеть, тянул невод, ставил переметы.
Чего только
не наловил - окуней-пиратов, золотистых гольянов, иглоносных сарганов, болотных
шнырков,
родниковых кижучей. Только той, что искал, не было. Обидно, конечно, но не
смертельно.
Признавать поражение было рано. Разумеется, Саксби надеялся, что ему повезет с
первого раза,
но настроен был реалистически - придется устроить еще сотню вылазок на болота,
прочесать
их частой гребенкой, и лишь тогда, возможно, улыбнется удача. В конце концов,
Ахав белого
кита тоже не один день ловил. Время Саксби провел неплохо: приятно было
прокатиться на
машине, побыть денек среди девственной природы, даже ночь, проведенная в
одиночестве в
мотеле, не испортила настроения - по телевизору передавали бейсбольный матч с
"Атлантскими храбрецами"".
К полудню второго дня Саксби решил, что хватит, вернул взятую напрокат
лодку, добычу
выпустил на волю. Было искушение прихватить несколько экземпляров для
безжизненного
аквариума - особенно серебристых, переливчатых сарганов, - но Саксби устоял. В
сотворенном им маленьком мирке не должно быть места всякой дешевке. И скорее
назад, в
обратный путь, чтобы не опоздать на паром и поспеть к коктейлю.
Был уже ранний вечер, когда Саксби въехал на подъездную аллею и из-за
поворота
показался дом. На южной лужайке наблюдалось какое-то копошение. Подъехав
поближе,
Саксби увидел, что колонисты затеяли пикник - белые женские платья и светлые
пиджаки
мужчин казались бледными цветами, распустившимися на интенсивной зелени травы.
Септима
величественно восседала в деревянном шезлонге, увенчанная соломенной шляпой с
вуалью.
Саксби помахал матери рукой. Рут наверняка тоже где-то там. Он притормозил на
ходу,
пригляделся - но нет, ее не было. Поставил пикап в гараж, выключил двигатель,
распахнул
дверцу. Над машиной клубилось розоватое облачко пыли.
Саксби хотел помыться - от рук несло окунями, гольянами и жирным навозным
ароматом Окефеноки, джинсы задубели от грязи и налипшей чешуи, - но не успел. В
таком
виде и застала его Рут. Саксби едва вылез из пикапа, а она тут как тут, в
открытом платье, все
волнующие выпуклости и впадинки наружу. Обняла, его, простонала: - Сакс, как я
рада, что
ты вернулся. И прижала к себе, да еще поцеловала, не обращая внимания на чешую и
запашок.
Саксби завелся и разогрелся моментально, как отлаженный мотор. Обхватил ее,
стиснул,
смущенный и растерянный, не зная, что сказать. Может быть, тихонечко
отодвинуться, чтобы
не испачкать ей платье? Рут тоже молчала, просто припала к его груди. Это тоже
было странно,
ведь молчаливостью она не отличалась. И тут Саксби ощутил легкий толчок, первый
вестник
надвигающегося эмоционального землетрясения. Рут рыдала.
- Что? - спросил он. - Что такое? Она не подняла лица.
- Что-нибудь случилось? Пока меня не было, да? В чем дело, малышка?
- Ах, Сакс, - хрипло и скорбно выдохнула Рут и снова замолчала. Обняла его
еще
крепче, он ответил тем же.
- Поговори с матерью. Пожалуйста. Ради меня. - Поговорить с матерью?
- Про Джейн Шайи.
Теперь она подняла голову, и он увидел ее залитое слезами лицо и холодную
ярость в
глазах.
- Ей сюда нельзя! Она не смеет! Она сука, снобка. Весь талант у нее между
ног! Больше
в ней ничего нет. Она не заслуживает такой чести, Сакс!
Он зарокотал что-то утешительно-нечленораздельное, но Рут не желала
утешаться.
Ее пальцы вцепились ему в бицепсы, взгляд стал жестким.
- Сакс, я не шучу. Она не должна здесь появляться. С лужайки донесся
дружный хохот,
но Рут его не слышала. Ей сейчас было не до этого.
- Она все испортит, я знаю.
Русу
Стоял тяжелый, паркий тропический день, звенящий от мух и до омерзения
пропахший
гнилостью отлива, день, когда Рут не испытывала ни малейшей охоты завтракать за
"столом
общения". Какой уж там "стол общения"; с каменным лицом поздоровавшись с Оуэном
и
молча взяв у Рико пару горячих булочек с маслом, она прямиком направилась к
"Харту
Крейну", хотя настроения работать тоже никакого не было. Настроение у нее было
смотаться с
острова куда подальше; настроение было, ухлопав два часа на одевание, засесть за
обед из
восьми блюд в лучшем французском ресторане Нью-Йорка, а потом накричать на
официанта,
шеф-повара и метрдотеля. Настроение было ударить собаку, вырвать зуб, явиться на
один из
тех бесчисленных семинаров, что доставили ей столько мук в университетские годы,
и
язвительным замечанием поддеть какую-нибудь дурочку с лучистыми глазами.
Мошки с лета впивались ей в лицо. Ступни ныли. Что за поганый день. Нулевой
день.
Гадкий, вонючий, линялый, застойный день - день, когда Джейн Шайи во всем блеске
дешевой дутой славы осчастливит "Танатопсис-хаус" своим прибытием.
С утра Рут засела за японский рассказ - она назвала его "Прибой и слезы"",
- но работа
не клеилась. Рут все время вязла то в одной, то в другой фразе и погружалась в
сомнения из-за
таких мелочей, которые, когда распишешься, едва замечаешь. Она с трудом
дождалась обеда и,
как только Оуэн отошел, тут же вскочила из-за стола, сдернула с крючка корзинку
и, мысленно
послав Хиро куда подальше, принялась есть торопливо, жадно. Она не видела его
уже неделю,
и не было никаких признаков его посещений. Фрукты и сыр, которые она ему
оставила,
благополучно догнивали, консервные банки стояли нетронутые, печенье заплесневело
от
сырости. Уже одно это ее задевало - выходит, бросил ее. Он был живой
литературой,
воплощенной фантазией - вообразила японца, и вот он тут как тут. Он нужен ей,
как он этого
не понял?
Волноваться, конечно, она волновалась, само собой. Он мог утонуть, сгинуть
в болоте, его
мог выследить и нашпиговать свинцом какой-нибудь ретивый добытчик енотов из тех,
что
вечно сшиваются у дверей местного ветеранского совета. Впрочем, нет, если бы его
пристрелили, дым не успел бы развеяться, как она бы уже об этом знала - какие
там на
Тьюпело тайны. Но он вполне мог удрать - добраться до материка вплавь или на
пароме
притаиться. Или - думать об этом было и вовсе неприятно - мог подкатиться к
кому-нибудь
еще, найти очередную альтруистку, которая, глядишь, в этот самый миг подносит
ему миску
горячего риса с овощами, политого соевым соусом "киккоман", и хрустящие хлебные
палочки.
Наверняка так оно и есть - поуютнее нашел местечко. И посытнее. Променял ее на
какую-нибудь старую каргу с сизым носом и трясущимися руками, которая небось
возится с
ним, как с приблудным котом. А что, точно. Ее словно осенило: да он и вправду
кот, тварь
продажная, хоть сказал бы спасибо за весь риск, на который она шла, добывая ему
чистую
одежку, и за все дни, когда она без обеда из-за него сидела. Она вдруг увидела
его по-новому:
он использовал ее, вот и все дела, а возвращаться и не собирался. Она простонапросто
задурила себе голову - какая там взаимная тяга культур, какой там контакт, какой
соблазн. А
пошел он, подумала она, уплетая обед с такой быстротой, словно не ела неделю.
Позже, когда голова вконец отяжелела и работать стало невмоготу, когда она
решила, что
дала Джейн Шайи достаточно времени, чтобы вселиться и убраться с глаз долой, Рут
поднялась
из-за стола, мрачно оглядела комнату - все эти почерневшие бананы, пыльные банки
с
сардинами, анчоусами и тунцом - и побрела восвояси. Она хотела переждать
коктейли, а
потом уломать Саксби отвезти ее ужинать на материк, хотела отдалить неизбежное -
нет, она
просто не в силах видеть лживую рожу Джейн Шайи, нет, только
...Закладка в соц.сетях
