Жанр: Драма
Восток есть восток
...чему она не готова была. Ее застали врасплох, и у нее сработала
детская
защитная реакция. Она села, прикрывая грудь простыней. Рот сжат, глаза широко
открыты.
- Кого? - спросила она. Он выглядел злым, опасным, как бык на арене.
- Да брось придуриваться, Рут. Будто не понимаешь, кого. Любимчика твоего.
Собачку
комнатную. Уж я не спрашиваю, что там у вас было. "Мне нравится пробовать новое"
- твои
ведь слова? Новенького, значит, захотелось.
- Сакс.
Он стоял теперь у самой кровати, солнечный свет бил ему в спину, рельефно
бугрились
мышцы. Она видела, как набухли жилы у него на руках.
- Сакс, Сакс, - передразнил он. - Да был я там, Рут. Вчера вечером. И видел
его.
Она уселась получше, зажала простыню под мышками.
- Ладно, - потянулась за сигаретой. - Хорошо. Я ему помогла. Но это не то,
что ты
думаешь. - Она зажгла спичку, затянулась, затушила огонь и бросила обгорелый
остаток в
пепельницу на ночном столике. - Пойми, мне жалко его стало. Как бездомную
собаку, кошку.
Облаву прямо на него устроили, а ведь он мальчик еще. И не только я ему, он мне
тоже был
нужен - для рассказа, я, конечно, не сразу это поняла...
Но Саксби высился скала скалой. Он сделался таким же, как тогда, в лодке, в
проливе
Пиглер-саунд - каменно-собранным, непоколебимым.
- Сколько это продолжалось? - допрашивал он ее. - Две недели? Три? Месяц?
Ничего
себе шуточки. Всех нас в дерьмо посадила. И Эберкорна, и этого задрипанного
коротышку-морячка или кто он там есть, и Таламуса, и Регину, и Джейн - и мать
мою даже.
Но главное, отчего меня зло берет, - ты и надо мной здорово посмеялась. Это ж
надо - ни
словечка не сказать. Да отвечай же, черт тебя дери!
Она сосредоточилась на сигарете. Иначе никак не сдержала бы улыбки - улыбки
и
виноватой, и вызывающей, которая вконец бы все испортила. А поддержка Сакса была
ей
нужна - нужна больше чем когда-либо. Если он знает - от этой мысли живот у нее
свело
судорогой, - то знают и другие, и ничего смешного они тут не увидят. Она -
сообщница,
укрывательница, соучастница. За это в тюрьму сажают.
- Сакс, я хотела тебе сказать, собиралась... - начала и осеклась. Утро
разгоралось. В
комнате стояла тишина. - Как тебе объяснить, ну, это игра такая была. У. меня
появилось
что-то, о чем никто из них не знал - ни Ансерайн, ни Лора Гробиан, ни Таламус.
Ты видел,
наверно, как не по себе мне тут было. А за это я могла уцепиться, это было мое,
личное...
- Ясно-ясно, - сказал он голосом, глухим от раздражения и обиды. - А как же
со мной
все-таки?
Вдруг она рассвирепела. Ведь по его милости она попала в беду, большую
беду.
- Нет, - сказала она, тыча сигаретой в его сторону для вящей
убедительности, - как же
со мной все-таки? - Стоит тут, видите ли, возлюбленный называется, близкий
человек,
славный такой парень с большим размером ноги, взял и предал ее. - Ведь это ты
его
заложил? - перешла в наступление.
Он изменился в лице. Да, она любит его, без сомнения, но она нащупала у
него слабое
место, и он дрогнул.
- А ты, ты почему мне не сказала? - зачастил он. - Я увидел его на крыльце,
вспомнил
про все эти банки с ельцом и бамбуком - что тут прикажете делать? Хоть бы слово
мне...
- Ну и дерьмо же ты, Сакс. - Заплакала. Плечи задрожали, простыня сползла
до бедер.
Она поддернула ее, закрыла грудь, но простыня упала снова. Рут отчетливо видела
себя со
стороны, словно смотрела в объектив фотоаппарата, - видела в лучах утреннего
солнца
рыдающую, обнаженную до пояса, отданную близким человеком на растерзание
властям. Это
был острый момент, момент настоящей жизни. Она подняла глаза на Саксби. Он как
онемел.
- Ты понимаешь хоть, что ты наделал? - выдохнула она. - Не дошло еще до
тебя? Они
и замной теперь ятчся, меня начнут допрашивать, арестовать запросто могут. - Она
здорово
себя завела. Грудь вздымалась, кровать ходила ходуном. Ее переполняли страх,
злость, жалость
к себе.
Саксби приблизился к ней. Сел на постель, погладил ей руку.
- Ну-ну-ну, - сказал он. - Ты же знаешь, я тебя в обиду не дам.
- Я боюсь, - она уцепилась за него обеими руками. - Он был, ну - ну как
бездомная
собака, кошка, - и опять затряслась в рыданиях.
Шериф Пиглер появился в полдень, сопровождаемый угрюмым Эберкорном и еще
более
угрюмым Турко. Утром в воскресенье парома не было, поэтому до восьми вечера Хиро
поместили в допотопную камеру, где во время оно держали негров-рабов (уехать
можно было и
раньше, в шесть, но, как шериф с плотоядной улыбкой сообщил Рут, им нужен был
весь
световой день, чтобы собрать необходимые улики). Рут видела эту камеру - ее
дверь выходила
на зады "Джона Берримена"(американский поэт. Покончил с собой), самого близкого
к
большому дому коттеджа, который теперь занимала Патси Арена. Темницу, местную
достопримечательность, Саксби ей показал еще в день их приезда. Там вообще-то
было две
камеры с покрытыми осыпающейся штукатуркой каменными стенами и запирающимися на
засов массивными дубовыми дверями; камеры соединяло зарешеченное окошко в
двенадцати
футах от пола. В одну плантатор сажал новенького раба, дрожащего, дико
озирающегося,
только-только из Дакара или с острова Горе и еще не отошедшего после жуткого
путешествия
по бешеному морю; в другую помещали давным-давно сломленного, шамкающего старого
негра, и тот успокаивал новичка, рассеивал страхи, наставлял его. Строение
располагалось
позади коттеджа, и если бы не деревья, его было бы видно из большого дома. Рут
не трогали
еще четыре часа, хотя "Танатопсис" уже вовсю гудел, как растревоженный улей. Она
поручила
Саксби охранять дверь - подходили Ирвинг, Сэнди, Боб, Айна, Регина, даже Клара с
Патси, но
Саксби никого не впускал. Она слышала стук, видела, как Саксби встает, открывает
дверь и
выходит; потом, напрягая слух, пыталась разобрать доносящийся из коридора шепот.
В
одиннадцать к ней, отдуваясь, поднялась сама царственная Септима в жемчугах и
синем
шелковом платье с кружевной отделкой. Матери Саксби не мог отказать, и, опираясь
на его
руку, она прошла в комнату. Рут еще лежала в постели, чувствуя себя совсем
больной, хотя все
же надела блузку и шорты.
- Я понятия не имею о том, что случилось, - начала Септима своим грудным
материнским голосом, - но я совершенно убеждена, Руги, что вы не сделали ничего
предосудительного, ведь так?
Рут заверила ее, что да, так.
- Септима, если он туда забрался - меня мучает мысль, что всю эту
прекрасную старую
обшивку изрешетили пулями и, бог знает, что там сталось с моей машинкой и
рукописью, над
которой я корплю вот уже полтора месяца, - если он туда забрался, то знайте, что
это
произошло совершенно без моего ведома и согласия. Должно быть, он ночью влез.
Кто мог ему
помешать?
Септима шумно вздохнула и направила взгляд слезящихся серых глаз куда-то за
окно.
- А вы не заметили какой-нибудь пропажи, Руги? Все на своих местах
осталось?
К этому вопросу Рут подготовилась. Она выдавила из себя улыбку и пожала
плечами.
- Мне неловко это говорить, - сказала она, обводя рукой разбросанные как
попало
блузки, лифчики, носки, туфли, искалеченные книги, рулоны туалетной бумаги и
мятые
журналы, - но вы знаете, я ведь ужасная неряха. Творческий темперамент, что ли,
сказывается. - Она взглянула на Сакса. Он смотрел в сторону. - Вот и Сакс вам
подтвердит:
где что брошено, там то и валяется.
Шериф Пиглер интересовался тем же самым. Полдень. Они сидят в передней
гостиной,
закрыв за собой дверь, - она, Саксби, Пиглер, Эберкорн и Турко. Стоит одуряющая
жара,
сквозь распахнутые окна не проникает ни малейшего дуновения. Дом как вымер.
Самые
упорные из колонистов разошлись по своим студиям печатать, рисовать, мять глину
или
колдовать над партитурой; большая часть отправилась кататься на яхтах, рыбачить
или просто
проветриться в Саванну. Шериф Пиглер - Терон Пиглер, во всеоружии двух лет
колледжа и
холодный, как змея, - подался к ней всем телом. Он сидит в обитом кожей кресле с
подлокотниками и держит в руке непригубленный стакан воды со льдом. Через минуту
он
попросит Саксби выйти из комнаты. Но пока что, наклонясь вперед, спрашивает Рут,
не
замечала ли она в коттедже каких-либо изменений - скажем, мебель стоит не так,
окно
открыто или еще что-нибудь.
Рут потратила немало времени на косметику, мобилизовав весь свой арсенал.
Она
чувствовала, что это необходимо. Когда они входили в комнату, она взглянула было
на
Эберкорна, но вот ведь как бывает - не смогла смотреть ему в глаза. Пока, во
всяком случае.
Она помедлила. Разгладила юбку. Собралась.
- Септима - то есть миссис Лайте - то же самое у меня спрашивала. Надо было
вам
видеть помещение, я хочу сказать, еще до того, как вы там все расколошматили, -
так их,
нападай, - беспорядок был полнейший. Ничего не могу с собой поделать. Ну не
хозяйка я.
Бросаю все как придется.
Тут-то шериф и попросил Саксби покинуть комнату, бросив на него вначале
быстрый
взгляд.
Саксби посмотрел сначала на Рут, потом на шерифа, наконец нехотя встал с
кресла и
двинулся через всю комнату к выходу. Рут считала шаги - восемь, девять, десять,
- потом
негромко хлопнула тяжелая, хорошо смазанная ореховая дверь. Ее бросило в жар и
холод
одновременно, удары сердца звоном отдавались в ушах. Она слышала дыхание сидящих
по обе
стороны мужчин. И никаких больше звуков.
Молчание длилось. Жар и холод. Разглядывая ковер, Рут подумала было, не
упасть ли в
обморок от жары, но тут же отбросила эту идею - так она навлечет на себя еще
больше
подозрений. Играют с ней, догадалась она, играют в кошки-мышки, подонки
несчастные.
Почувствовав взгляд Эберкорна, она подняла голову.
Пятнистая кожа, розовые глаза, волосы, как накладные бакенбарды; и какую
еще
привлекательность она в нем находила? Хочет сломить ее волю взглядом, между
немигающими
кроличьими глазами залегла гневная складка. Пусть себе старается. Не отведет она
глаз.
- Мисс Дершовиц. - Это опять шериф. Она держала взгляд Эберкорна на секунду
дольше, чем следовало, потом повернулась к коренастому человеку с обветренным
лицом, в
джинсах и рубахе со звездой на груди. Он казался хитрованом, себе на уме,
человеком, который
слыхал все алиби на свете и на все вопросы знает ответы заранее. Храбрость мигом
улетучилась. Расколет он ее. Расколет, вынудит все признать.
- Давайте-ка насчет еды уточним. Мы нашли в доме, как бишь это зовется, в
общем,
восточную пищу - водоросли, коренья сушеные и так далее. Как вы это объясните?
- Понятия не имею. - Собственный голос показался ей странным, далеким
каким-то. -
Может, он ночью это принес. Я сушеных кореньев не ем.
- А ну кончайте нам мозги засирать, - рявкнул Турко, словно кулаком под
ребро
ударил, и она гневно вскинула глаза; он сидел на самом краешке кресла, губы в
кольце
растительности подергивались - ни дать ни взять злобный карлик, гном из страшной
сказки,
который бесчестит невинную девушку.
- Хрен ли тут придуриваться! Полтора месяца людей за нос водит.
Рут отвернулась. Да, в обморок она упадет, но пристойно и когда сама сочтет
нужным.
- Все, хватит. - Эберкорн брызнул слюной, и Рут была поражена его яростным
тоном.
Да он ведь атлет в своем роде - худой, жилистый; пожалуй, она его малость
недооценивала.
Что-то у нее внутри шевельнулось, хотя момент был, мягко говоря, неподходящий.
- Рут, вот что я вам скажу, - он понизил голос, перейдя от злобного рыка к
грозному
ворчанию, - у нас достаточно улик, чтобы хоть сейчас завести на вас дело о
соучастии в
непредумышленном убийстве Олмстеда Уайта и поджоге в Свинячьем Логе, об
укрывательстве
преступника, скрывающегося от правосудия, и о даче ложных показаний органам
правопорядка. - Он помолчал, чтобы терминология произвела должное действие. -
Так что
нечего отпираться, ясно вам? Шериф Пиглер в любой момент может надеть вам
наручники,
этого вы добиваетесь? А ведь вовсе не обязательно доводить дело до ареста. Нам
правду надо
знать, только и всего.
Эберкорн откинулся на спинку кресла, словно приготовился насладиться первым
актом
представления.
- Итак, - сказал он мягким, спокойным голосом, голосом человека, который
уже имеет
то, чего хочет, - итак, когда вы впервые встретились с подозреваемым Хиро
Танакой?
День превратился в злобное существо, зависшее над окнами, высосавшее из
воздуха весь
кислород, разбухшее, неуничтожимое. Рут потела в таких местах, где никогда не
потела
раньше, - между пальцев ног, во впадинах ушных раковин, - и в обычных местах,
разумеется, тоже. Ляжки склеились, трусики превратились в губку, в компресс,
мокрые
тяжелые груди давили на ребра. Эберкорн зачитал ей ее права, отчего она взмокла
еще больше.
В ином повороте это могло быть даже забавно, как эпизод из теледетектива вроде
"Невода" или
"Отдела нравов полиции Майами", но здесь, сейчас, ей было тошно, и ничего
больше: самой
выступять в подобной роли у нее не было ни малейшей охоты. Когда он обещал, что
если она
расскажет все как на духу и повторит в суде, то ей ничего не будет, она с
радостью ухватилась
за эту возможность.
- В общем-то, Рут, - сказал он, жестко глядя на нее кроличьими глазами, -
вам никто
тут зла не желает. Хотя я не хочу недооценивать серьезность вашей, скажем так,
проделки. И ту
строгость, которую наше ведомство, и, в частности, мое начальство, и его
начальство в
Вашингтоне проявляют к нарушителям закона и пособникам лиц, нелегально
проникающих в
нашу страну. - Он поизучал свои ногти. - Особенно если эти лица совершают
уголовные
правонарушения и нападают на граждан. Еще порция терминологии.
Она согласно кивала. Ему виднее, ее дело - каяться. Всего ее промурыжили
часа два. Это
был классический допрос с пристрастием, хоть включай в учебник. Прикинувшись
доброжелателем и защитником, Эберкорн всячески ограждал ее и от Турко с его
матерным
рыком, с его злобными бессвязными выкриками, и от Пиглера с его настырностью
хорька; в
итоге он получил от нее что хотел. В основном. Она рассказала, как Хиро увел у
нее корзинку с
обедом, как она обнаружила пропажу и как прониклась к нему жалостью. Признала,
что купила
восточную еду - ведь он был как собака бездомная. Или кошка. Неужели вам
непонятно? Это
все равно как сыпать птицам крошки или зверям соль. Но насчет предоставления
убежища она
держалась твердо - все начисто отрицала. Если он ночевал в ее студии, она об
этом ведать не
ведала: дом-то не запирается. Она знала только, что он приходит в полдень
кормиться, как
дикое животное. Нет, она не давала ему ни одежды, ни денег, только оставляла на
крыльце еду.
Наконец настала минута, когда все трое допрашивающих замолчали. Красная и
потная, с
растрепавшимися волосами и потекшей косметикой, она сидела, рассматривая свои
ступни, и
чувствовала на себе их взгляды. Тут-то у нее голова и заболела. Словно маленькое
сверлышко
начало буравить череп ото лба к затылку, от затылка ко лбу, туда-сюда.
- Вы свободны, мисс Дершовиц, - сказал шериф, и Рут, поднявшись, вышла из
комнаты
как сомнамбула. Хорошо, коридор был пуст.
Она доковыляла до своей комнаты, скинула одежду и подставила себя
вентилятору чтобы
осушить пот. Потом приняла аспирин, дважды глотнула виски из бутылки, стоявшей
на ночном
столике, и почувствовала себя лучше, физически по крайней мере. И тут пришла
мысль о Хиро.
Бедняга томится сейчас в адском пекле, среди крошащихся стен, и впереди у него
тюрьма,
депортация и еще невесть какие мытарства в Японии. Ей невольно пришли на ум
нанкинская
резня, смертный марш батанского гарнизона (Нанкинская резня была учинена
японцами в
декабре 1937 г. Смертный марш батанского гарнизона - пример жестокого обращения
японцев
с американскими военнопленными на Филиппинах в 1942 г), Алек Гиннесс, выходящий
из
застенка в фильме "Мост через реку Квай", - она повернулась на кровати лицом
вниз и
принялась тереть виски.
Хиро. Несчастный Хиро. Что ни говори, она спала с ним - отчасти, конечно,
из
любопытства и под влиянием минуты, но и симпатия ведь тоже была. Была, а как же.
И она
волновалась за него, брошенного в раскаленную душегубку, Эберкорн и Турко с их
поганым
ненасытным любопытством уже небось за него взялись. Да, она волновалась за него,
но и сама
ведь она прошла через муки мученические, и теперь, в тихие послеполуденные часы,
она
сомкнула глаза и погрузилась в чистый, безмятежный сон.
Она проснулась от негромкого, осторожного стука в дверь. Было пять вечера.
От
выпитого виски и выкуренных сигарет во рту стояла горечь.
- Да, - отозвалась она.
Это был Саксби, второй раз за день ее разбудил. Но теперь уже не для того,
чтобы
донимать ее упреками. Теперь он весь сиял, лучился, его так и распирало от
детского восторга.
- Рут! Рут! - словно собака у двери залаяла, и он ворвался в комнату,
бросился к
постели, стиснул ее руки.
- Рут! - крикнул он снова, как будто не видел ее долгие годы. Его глаза
блуждали. Вид
был прямо безумный. - Рут! - заорал он, хотя был совсем рядом, сидел на кровати.
Он не
спросил, как она себя чувствует, как прошел допрос, не погонят ли ее на каторгу
вместе с
убийцами и насильниками, не вздернут ли на дыбу, - он все повторял и повторял ее
имя, как
заведенный. Она поинтересовалась, с чего это он так нализался.
- Нализался? Да перестань ты, Рут! - и потом опять: - Рут! - и потом: - Рой
Дотсон
звонил!
- Ну и?
- Нашел он их. Альбиносиков моих. Сию минуту выезжаю. - Он вскочил, едва
удерживаясь, чтобы не пуститься в пляс, ноги его дергались, руками схватил себя
за уши -
помешанный, да и только.
- Правда? - Теперь и она заулыбалась, почувствовала себя хорошо,
обрадовалась за
него, хотя все эти рыбные дела были для нее тайной за семью печатями. "Да на что
они тебе
сдались?" - этот вопрос часто вертелся у нее на языке. Какая такая от них
радость? Тюлени -
еще куда ни шло, ну там выдры или пернатые какие-нибудь, но рыбы? Холодные,
тупые,
только и умеют, что рты разевать да пялиться нарисованными глазами, - нет, не
любила она
рыб. И аквариумы тоже. Сети, неводы, каноэ, реки, озера, болота - всего этого
она терпеть не
могла. Но теперь, глядя на него в узорчатом полумраке кружевных занавесок,
заражаясь его
восторгом, она была счастлива.
Он поцеловал ее долгим, крепким поцелуем - поцелуем покидающего дом
путешественника, естествоиспытателя, спелеолога - и спустя мгновение был уже за
дверью.
Но вдруг опомнился, просунул голову обратно.
- Да, я и забыл, - а сам едва стоит на месте, мотор внутри работает на
холостых
оборотах, на уме рыбы одни, - как у тебя все прошло? С шерифом там и прочей
публикой?
Вопрос вернул ее вспять, и на секунду ее снова охватил страх, но сразу
прошел. Она в
порядке. Никакого раздрызга. Хиро упекли в тюрьму, рассказ весь в дырах - в
буквальном
смысле, - но ей они ничего не сделают. Можно написать новый рассказ, выкинуть из
головы
всех этих японцев с их идиотскими обычаями и ритуалами, пусть другой кто-нибудь
живописует самоубийство в волнах прибоя и секс в кимоно. У нее есть ее Сакс,
есть Септима и
"Танатопсис-хаус", есть Ирвинг Таламус и Лора Гробиан - а Джейн Шайи как раз на
уик-энд
умотала. Нет, беспокоиться не о чем, не о чем абсолютно.
- Как прошло? - переспросила она, протягивая руку за сигаретой и чувствуя
себя на
вершине Олимпа, невредимой, неуязвимой, подлинной восходящей Ла Дершовиц. Она
помедлила с ответом; Саксби ждал, стоя в дверях, лучи заходящего солнца
подсвечивали
волнистые занавески, казавшиеся рядами массивных колонн. - Замечательно, -
ответила
она. - Лучше не бывает.
По воскресеньям Арман подавал ужин в семь или даже чуть позже, смотря по
своему
настроению и степени готовности колонистов. В конце концов это же день отдыха,
рассудила в
свое время Септима, и задолго до того, как она наняла теперешнего шеф-повара, по
воскресным
дням коктейли и ужин стали сдвигаться на час, что сделалось в "Танатопсисе"
своего рода
традицией. В ленивые воскресные послеполуденные часы первые шевеления
наблюдались не
раньше шести, когда разморенные и обуглившиеся на солнце деятели культуры
потихоньку
начинали подтягиваться к гостиной и внутреннему дворику на коктейли. Порой
звучала музыка
- то поэт присаживался за пианино, то биограф обнаруживал скрытый талант к игре
на
кларнете и срывал аплодисменты моцартовским адажио или попурри из Гершвина;
ритмичное
постукивание кубиков льда, сыпавшихся в подставляемые стаканы и бокалы, сулило
обессилевшим от жары райское блаженство.
Когда Рут спустилась ужинать, было почти семь. До этого она яростно
намыливалась,
окатывалась душем и опять себя терла, стараясь избавиться от малейших остатков
той
липкости, что днем обволакивала ее, забивалась в поры и заставляла чувствовать
себя грязной и
уязвимой для наседавшего с недоделанным своим лицом и вкрадчивыми вопросами
Эберкорна.
Надев белую гватемальскую блузку в крестьянском стиле с вышитыми ярко-синими
цветами и
широкую юбку в тон, она спустилась по лестнице и пересекла вестибюль, ощущая
себя легкой,
воздушной, очищенной и вновь совершенно непобедимой.
Когда она вошла в переднюю гостиную, за пианино сидел Сэнди: он нежно
поглаживал
твердые клавиши, словно цветочные лепестки, цедя по капельке одну сладкую
битловскую
мелодию за другой. Ритмы эти как нельзя лучше пробуждали воспоминания юности -
иные
сладкие, иные не очень, - и после третьего или четвертого коктейля колонисты
пребывали в
размягченном настроении. Шагнув в открытую дверь, Рут увидела их разом, друзей и
собратьев
по профессии, родное сообщество, родную семью - одни расселись по софам и
оттоманкам,
другие толпятся у бара, каждое лицо несет радость и успокоение.
Как обычно, первым произнес ее имя Ирвинг Таламус - еще бы, он всегда
впереди,
живая легенда; и тут все наперебой заговорили, бросились к ней, словно к
бегунье, только что
разорвавшей финишную ленту.
- Ах ты лисичка, - сказал Таламус, покачивая легендарной головой, - ах ты
хитрая
лисичка. - Он обернулся к другим. - Вот как надо секреты хранить. - Он так и
лучился ей
навстречу, облапил ее, сдавил в объятиях, словно хотел выжать из нее сок. -
Перед нами, -
провозгласил он, - настоящий писатель.
Руг обняла его в ответ, одарив всех знающей себе цену, хоть и протестующей,
улыбкой, и
слегка покраснела. Айна смотрела на нее во все глаза. Боб так и сиял. Регина, в
желтовато-зеленом кожаном платье, подняла глаза от пасьянса и вынула изо рта
сигару - с
некоторых пор она к ним пристрастилась; Сэнди, прервав игру посреди песни "Дурак
на
холме", ринулся к бару, чтобы торжественно сделать для Рут "Мартини" - немного
вермута и
три оливки, как она любит. Чуть в стороне от общей кучи-малы держались Клара с
Патси - в
одинаковых брючных костюмах они были вылитые Твидлдам и Твидлди(человечкиблизнецы
из английского детского стихотворения).
- Привет, Ла Ди, ты как раз вовремя, - крикнул Сэнди, проталкиваясь к ней с
бокалом в
высоко поднятой руке. - Мы только-только послали за суси.
Ну и хохотали же над этой шуткой коллеги-творцы, размякшие и довольные, с
влагой в
глазах, уже смакуя предстоящий вечер, неделю, месяц с их нескончаемым потоком
подколок на
японскую тему, с хохмами о мусорах и урках и с подспудным благоговейным,
захватывающим
дух: "Уж чего только не сотворит наша Ла Дершовиц ради словесности". В воздухе
уже витали,
ожидая разрешения, мучительно-сладкие вопросы: сколько раз она с ним трахалась?
Что шериф
ей сказал?
Пока ели суп, Рут успела перекинуться парой слов с Ирвингом, Сэнди,
близоруким
поэтом в купальном халате без завязок, с которым не говорила до этого ни разу, и
бессмысленно хлопающей большими глазами Мной Содерборд. За салатом Клара с Патси
клещами тянули из нее подробности, а пока она расправлялась с главным блюдом -
от всех
дневных переживаний у нее разыгрался волчий аппетит, - сама Септима обратилась к
ней за
разъяснениями некоторых ее утверждений. Не ужин, а сольное выступление. Когда
Рико
принес десерт и большой сверкающий кофейник, Рут уже стала центром притяжения
целой
системы небесных тел, описывающих крути, улетающих по касательной и
возвращающихся
вспять, не в состоянии противиться мощной центростремительной силе сенсации.
Напитки подали во внутреннем дворике.
Рут преспокойно болтала с Бобом и Сэнди, наслаждаясь относительной
прохладой,
чувствуя себя заново родившейся, и вдруг чья-то рука дотронулась до ее руки, и
на нее глянули
потусторонние, лишенные глубины глаза Лоры Гробиан. В свои пятьдесят лет Лора
была
старейшиной кружка подавшихся из богемы в мистику белых англосаксонскопротестантских
романистов из верхушки среднего класса и прославилась бескровной 209-страничной
трилогией, действие которой происходило в 1967 году в Сан-Франциско. С тех пор
она
опубликовала еще несколько тоненьких книжонок (каждая фраза выточена резцом
скульптора
- или дантиста, это как посмотреть), ее снимали Карш, Эведон и Лейбовиц,
известнейшие
фотографы, ее впалые щеки, черная челка и трагические глаза впечатались в память
публики не
хуже, чем шляпа Трумэна Капоте или борода Хемингуэя. Нервно мотнув головой, она
отстранила Боба и Сэнди и потянула Рут в сторонку.
- Ох, Рут, - выдохнула она, обмахиваясь веером, отгоняя назойливых комаров
и
норовящих спикироватъ летучих мышей, - я все, все знаю. Какой же ужас ты
пережила...
Рут смотрела на нее с изумлением. Если Ирвинг Таламус был живой легендой,
то Лора
Гробиан - божеством, существом высшим, и вот она стоит перед ней во плоти, и
мало того,
что признает факт ее существования, - ищет ее общества, домогается ее,
расспрашивает! Рут
наклонилась к ней и понизила голос до театрального шепота:
- Лора, я в жизни не была так напугана. - Она помедлила, чтобы посмотреть,
как
призрачноокая Лора Гробиан восприняла эту маленькую фамильярность. - А шериф,
тот хуже
всех. Южные эти манеры у него, конечно, есть, но как он посадит тебя на стул, да
как возьмет в
оборот - в первый раз я столкнулась с таким властным, таким порабощающим
человеком.
Знаете, что он делает?
Привидение смотрело на нее умудренным, сосредоточенным взглядом. Лора не
упускала
ни единого слова.
В этот миг в нестройное жужжание голосов и писк насекомых исподволь вошло
фырчание
ставшего уже
...Закладка в соц.сетях
