Жанр: Драма
Восток есть восток
...рзинке никто не прикасался. Еда
протухла. Оуэн
пребывал в недоумении.
Тем временем Эберкорн сложил чемодан, Турко упаковал магнитофон, на
прощанье они
уверили колонистов, что японская угроза миновала, сели в свой потрепанный
"датсан" и
укатили прочь. Саксби выложил аквариум камешками, посадил водоросли, налил воды.
Длинными темными ночами он горячил кровь Рут прикосновениями своих губ, пальцев
и
прочих частей тела. А она окончательно утвердилась в бильярдной и за "столом
общения". С
пишущей машинкой дела тоже шли на лад: в работе появилась целеустремленность,
приправленная восхитительным привкусом надежды. Рут знала, что ее япончик
обязательно
вернется, и может быть, уже скоро. Как же ему перед ней устоять?
Но сегодня утром у Рут с похмелья раскалывалась голова, и побудка застала
ее
совершенно врасплох. Удушающая жара, а она почему-то спала, с головой накрывшись
одеялом. Первая неделя августа кончается. Хиро не появлялся уже три дня... Рут
заставила себя
подняться. Надо работать. Ей никогда еще так славно не работалось. Пора
спускаться к
завтраку, царствовать за столом, а голову прочистят теплый кофе и обжигающие
сплетни.
Рут наскоро расчесала волосы, завязала их хвостиком, почистила зубы,
подкрасила глаза,
надела шорты, коротенькую майку (никакого лифчика), выудила из-под кровати белые
парусиновые босоножки на пробковой подошве.
Когда она проходила через обитель молчания, Лора Гробиан взглянула на нее
поверх яйца
всмятку и удостоила приветствием: слегка кивнула, да еще подмигнула знаменитым
затравленным глазом. Рут внутренне возликовала. Вперед - через дубовую дверь, к
столу
весельчаков. Там ее встретили смехом, клубами сигаретного дыма и возгласами: "Ла
Дершовиц! И в такую рань! Что, не выспалась?"
За длинным столом темного дерева сидели Боб, Сэнди, Ирвинг Таламус, Айна
Содерборд
и еще с полдюжины творцов. Повсюду - книги, рукописи, зачитанные до дыр газеты,
тарелки
с пятнами яичного желтка, чашки, пепельницы. На отдельном столике большой
серебристой
ракетой возвышался кофейник в соседстве с вазой вафель и компотницей. Рико
хлопотал на
кухне, колдуя над тостами, яичницами, канадским беконом - кто что закажет. Когда
Рут
заглянула к нему в дверь, пуэрториканец как раз подбрасывал омлет на сковородке,
причем
последнюю держал за спиной.
- Ну и ну, - восхищенно присвистнула Рут.
Рико оскалился золотозубой улыбкой. Ему было двадцать два года, и до
нормального
человеческого роста он не дорос на добрых шесть дюймов. Еще у Рико были огромные
и
круглые черные глаза, взиравшие на мир с неизменной скорбью.
- Делов-то, - сказал он...
- Сделай мне яйцо в мешочек, когда закончишь, ладно? - попросила Рут, стоя
на одной
ноге. Кухня источала мощные, богатые запахи. - И пожалуй, еще два тостика из
белого хлеба.
- Делов-то, - повторил Рико и еще раз подкинул омлет, из чистого пижонства.
Рут налила себе кофе, добавила бескалорийного сахара и подождала, пока
Ирвинг
Таламус расчистит место на столе.
- Хорошо спали? - спросил он, плотоядно наблюдая, как Рут опускается на
стул и
закидывает ногу на ногу. Веки у него набрякли, под глазами нависли мешки. Лучше
всего
Ирвинг Таламус сейчас смотрелся бы в бурнусе и сандалиях, пересчитывающим
верблюдов и
невольниц где-нибудь в пустыне Негев.
Рут жалостно улыбнулась.
- Слишком много выпила. Но потом мы с Саксом немножко погуляли, и я чутьчуть
освежилась. Спала.
Ирвинг Таламус перестал на нее пялиться и принялся сооружать на тарелке
некое подобие
пирамиды из яичницы. Рут вспомнила открытку. Сынок Ирвинга, первокурсник
Йейльского
университета, резал папочке правду-матку. Мальчик намеревался провести каникулы
в горах с
матерью. Отец же, судя по всему, предложил сыну в предыдущем письме приехать к
нему в
КиУэст. Студент ответил решительным "нет", да еще написал, что считает папашу
лицемером,
перехваленным нарциссистом и моральным уродом, который не может удержать в
штанах свой
патриархальный член. Письмо от литературного агента было еще хуже. На миг Рут
даже стало
совестно, что она читает такое. Но только на миг. В конце концов, она ведь
интеллектуал,
творец, человек искусства и сама создает правила, по которым живет. Агент, один
из самых
почитаемых во всем Нью-Йорке, писал, что издатель, выпустивший в свет шесть
последних
книг Ирвинга Таламуса, не советует публиковать новый роман. По его мнению,
"Собачья
жизнь" - полный провал. Слабо. Невразумительно. Агент вкрадчиво, деликатно и
многословно убеждал Ирвинга Таламуса не упорствовать. Пройдет полгодика, он
остынет,
перечтет роман и сам увидит. Правда-правда. На карту поставлена его литературная
карьера,
будущее место в пантеоне американской словесности. Зачем губить все необдуманным
поступком? В конце агент писал, что буколическая атмосфера "Танатопсиса"
наверняка пойдет
Ирвингу Таламусу на пользу, даст возможность отдохнуть и расслабиться.
- Ну, как движется ваше новое творение? - спросил мэтр, двинув в сторону
Рут своим
массивным подбородком.
Она знала, что правда ему ни к чему. Нужно похныкать, посыпать голову
пеплом,
попричитать насчет творческого кризиса и собственной бездарности, а потом с
почтительным
придыханием спросить - как это только ему удается писать одну за другой такие
потрясающие
книги. Рут отхлебнула кофе, поставила чашку на блюдце и, придвинувшись к соседу,
сообщила:
- В жизни так дивно не работала.
- Здорово. Просто шикарно.
Взгляд у Ирвинга Таламуса стал уязвленным. Боб поднялся из-за стола первым,
сказав,
что вечерком надо будет перекинуться в покер. Айна Содерборд, облаченная в
розовый
спортивный костюм, которому было по меньшей мере лет девяносто, тут же вскочила,
и Рут
слегка приподняла брови. Ирвинг Таламус понимающе кивнул. Дверь кухни
распахнулась,
донеслись звуки зажигательной салсы, и в столовую, пританцовывая, впорхнул Рико.
Яйцо и
тосты для Рут. Она разбила скорлупку, выложила содержимое на поджаренный хлеб,
посолила,
поперчила и лишь потом, в свою очередь, задала Таламусу вопрос, которого
требовал
писательский этикет:
- А как у вас? Как "Собачья жизнь"?
Он кинул на нее странный взгляд. Взгляд человека, у которого рылись в
письмах и
стащили шорты. Но нет, откуда ему знать? Таламус сам без конца разглагольствовал
про
"Собачью жизнь", так что она никоим образом себя не выдала.
- А-а, "Собачья жизнь". - Он пожал плечами. - Хорошо. Нормально. -
Помолчал. -
Я тут затеваю кое-что новенькое, в непривычном для меня ключе. Так сказать,
новый старт.
Волнующее событие.
Особого волнения Ирвинг Таламус, впрочем, не выказывал. Вид у стареющего
классика
был такой, словно он размышляет, не пора ли пойти покакать после завтрака (на
самом деле так
оно и было).
Рут собиралась сказать что-нибудь вроде "я так за вас счастлива" или там
"чего же еще от
Вас ожидать, Ирвинг", но классик вдруг оживился и с просветлевшим ЛИЦОМ спросил:
- А вы слышали новость?
Нет, она не слышала. Рут поджала губки и в предвкушении потерла руки.
Ожидала
услышать что-нибудь пикантненькое, какую-нибудь сногсшибательную сплетню, о
которой
можно будет всласть поразмышлять и похихикать до обеда, а потом еще целую неделю
острить
вечерами в бильярдной. В последний раз Ирвинг Таламус сообщил такое, что Рут
прямо ахнула.
Оказывается, однажды вечером Питер Ансерайн вошел к себе в комнату и увидел на
своей
кровати Клару Кляйншмидт, совершенно голую и раскинувшуюся на кровати в позе
богини
плодородия. Это с ее-то мощами! Самое же интересное то, что вышла она из комнаты
Ансерайна только под утро.
- Ну говорите же, - поторопила Рут, изящно изгибая спину и исподтишка
оглядывая
соседей по столу.
- Услышал - не поверил, - сказал он. - Угадайте, кто сюда приезжает, да еще
на
целых шесть недель.
Рут терялась в догадках.
На кухне загремела посуда. Боб с Айной, взявшись за руки, не спеша
направлялись к
выходу. Сэнди зевнул, потянулся и встал.
Ирвинг Таламус наклонился к Рут, блеснул глазами и ощерился, как сторожевой
пес.
- Джейн Шайи, вот кто. Представляете?
Чесьная игура
"Я хочу помочь тебе", - прошептала она, когда Хиро замер в дверях, прижимая
к себе
корзинку с обедом. Как же, они все тут хотят помочь. То-то и палят в него из
своих дробовиков
и пускают по следу собак, заводят среди болот Донну Саммер на полную катушку,
давят его в
воде своими лодками. Как раз любовничек этой красотки, маслоед поганый,
пожиратель
бифштексов, голый, заросший шерстью, со своей болтающейся сарделькой, пытался
утопить
Хиро, когда тот и так плыл из последних сил. А потом еще набросился на
умирающего от
голода человека в магазине и заставил спасаться бегством. Тоже, между прочим,
помочь хотел.
И все-таки что-то в ней было, Хиро сам не мог понять. Не знал таких слов ни
по-английски, ни по-японски. Она сидела спиной к нему, за столом, а потом
обернулась, и он
увидел длинные, стройные, шелковистые, очень американские ноги и еще тяжелую,
качнувшуюся от движения грудь. Грудь Хиро запомнил еще с той роковой ночи, хоть
был
напуган, обессилен и вообще, можно сказать, с жизнью прощался. Он тонул, умирал,
и тут
вдруг узрел ее голые груди, соблазнительно бледневшие в сиянии луны и звезд.
Хиро запомнил
эту белизну, американка вся была белая-пребелая, как молоко в фарфоровой чаше.
И он сделал шаг вперед.
Было страшно, несмотря на поддержку Дзете и Мисимы. Она наверняка предаст
его,
завизжит истошным голосом, поднимет на ноги всех окрестных ковбоевхакудзинов и
курчавых
негритосов. Но тут Хиро поймал ее взгляд и увидел, что она тоже боится. Он
остановился и
долго смотрел ей в глаза. Их выражение смягчилось, на губах заиграла улыбка,
потом раздался
смех. Тогда Хиро нерешительно переступил через порог и опустился на корточки в
углу.
- Аригато (Спасибо), - прошептал он. - Борьсое-борьсое спасибо.
Потом открыл корзинку и стал есть.
Она еще дала ему яблок, фиников и печенья. Их Хиро тоже съел, давясь от
жадности. Это
было унизительно. Он скрючился на полу, как животное, сам грязный, исцарапанный,
зловонный, как свинья. А наряд? Краденые лохмотья. Причем негритянские. Да Дзете
облил бы
его презрением. Мисима с отвращением отвернулся бы. Хиро вспомнил, какое важное
значение
Дзете придает опрятности и внешнему виду. Жизнь - репетиция перед смертью. Нужно
всегда
быть готовым к концу, готовым до мельчайших деталей: до нижнего белья, ногтей,
цвета лица,
состояния рук и зубов. О, какое унижение! Хиро чувствовал себя оскверненным,
раздавленным,
запятнанным. Он был хуже собаки. - Я достану тебе одежду, - сказала она.
Он был ничтожеством. Вонючкой. Сам себя презирал и ненавидел.
-Домо аригато(Большое спасибо)-, - пролепетал Хиро и низко поклонился, хоть
и так
уже сидел на корточках.
Она встала, распрямила свои чудесные призрачно-белые ноги и подошла к нему.
Остановилась. Помолчала. Наклонилась. Глаза светились добротой и состраданием.
Протянула
руку:
- Иди сюда.
Голос низкий, грудной. Хиро подал ей руку, и женщина помогла ему подняться.
- Пойди приляг;
Она показала на диванчик.
И он окончательно капитулировал, позволил ей уложить себя, словно малого
ребенка,
подоткнуть подушку. Потом она еще что-то шептала ему на ухо своим чарующим
голосом, и
все мышцы у Хиро размякли, он вдруг оказался в какой-то густой чаще, в лесу,
нет, в толще
самой земли, в царстве, где можно ни о чем не беспокоиться.
Ему снился бейсбол, бэсубору - игра, составлявшая весь смысл его жизни до
знакомства
с Дзете. Хиро сидел рядом с бабушкой, оба-сан, она попивала сакэ, а он жевал
хотто-догу.
Игроки на поле размахивали битами, подающий засадил мяч прямо в таинственный
капкан
рукавицы кэтчера. Вдруг Хиро и сам оказался на поле, в позе принимающего. Но в
руках у него
была не бита, а хотто-догу, густо намазанный горчицей и соусом чили... Хиро
замахал своей
чудо-битой, и она стала расти, разбухать. Теперь запросто можно было запулить
мяч в любую
даль, а то и самому взлететь в небо и птицей, нет, ракетой пронестись над
стадионом. Хиро
обернулся, чтобы помахать рукой оба-сан, но она исчезла, а на ее месте сидела
какая-то
девчонка и кормила ребенка грудью... Постой, да их тут сотни, тысячи, и каждая
кормит
младенца, и у каждой груди такие чистые и белые, как... как груди. Целая нежная
лавина
грудей...
Он с трудом, не сразу очнулся, словно ныряльщик, всплывающий со дна темной
лагуны.
Сон льнул к телу, обволакивал, как вода. Одурманенный усталостью и всеми
событиями
последних дней, Хиро не сразу сообразил, где находится - то ли дома, в кровати,
то ли в
кубрике "Токати-мару", то ли клюет носом на лекции в мореходке. Но вот сообразил
и тут же
широко раскрыл глаза. Увидел потемневшую, измочаленную спинку плетеного
диванчика,
наволочку в цветочек, потом собственную ладонь, грязную и ободранную. В
следующую
секунду Хиро слетел с диванчика, на чем свет кляня и себя, и американку. Рывком
распахнул
дверь, бросился в кусты, хватая воздух ртом. Как можно было ей довериться, думал
Хиро, не
обращая внимания на острые листья и цепкие колючки. Адреналин так и кипел в
крови, каждый
миг Хиро ожидал услышать заливистый лай шерифовых псов. Сука, подлая, коварная
белоногая хакудзинка\ Как же он мог свалять такого дурака?
Это и есть хваленая американская "чесъная игура" (честная игра)? Нет, так
порядочные
люди себя не ведут. Шулерство, вот как это называется. Она поймала его врасплох,
подловила
момент, когда он совсем раскис и уже был готов сдаться, умереть от позора. Она
подманила его
этим своим голоском и взглядами, белоснежным телом, а потом нанесла удар в
спину. Но
ничего, он вырвался. Хрен им всем. И он никогда больше не даст слабины, никогда.
Будет
таким же безжалостным и коварным, как длинноносые. Чесьная игура закончена. "Кто
добренький, того и обыгрывают" - так сказал Лео Дурочер, великий американец,
тренер
"Бруклинских ловкачей". То же самое говорил и Дзете.
Хиро рывком высвободился из объятий настырных лиан, зашлепал по гнилой
канаве и
спугнул там что-то живое. В конце концов, выбившись из сил, плюхнулся прямо в
ядовито-красную жижу и решил разобраться в ситуации. Затаил дыхание, при
слушался.
Погоню непременно устраивают со специальными собаками, они называются "ищейки".
Это он
знал. Ищейка понюхает носок, ботинок, окурок и уже нипочем не отвяжется. Хиро
был
слишком напуган, чтобы себя жалеть, и слишком устал, чтобы рассуждать здраво. Но
время
шло, и он понемногу успокоился. Солнце нырнуло за край земли и оставило деревья
прозябать
в жути и мраке. В ветвях ожили ночные птицы. Теперь Хиро чувствовал себя
несчастным и
заброшенным. В душе закопошились сомнения - не погорячился ли он.
Что, если она и в самом деле хотела помочь? Она ведь говорила, что достанет
одежду.
Откуда ей взять мужские тряпки в этом ее домишке? Он знал, что американка там не
живет -
утром приходит, вечером уходит. Наверно, секретарша или что-нибудь в этом роде,
тут у нее
офис. Возможно, она действительно отправилась раздобыть одежду и, главное, еще
еды,
побольше еды: сандвичи с фаршем, овощи, фрукты, маленькие ломтики сыра в фольге,
брикетик мороженого. Все это было в сегодняшней корзинке. Хара требовала свое, и
он вылез
из лужи. Во рту было кисло и как-то тревожно. Пошатываясь, побрел в обратном
направлении.
Найти домик оказалось непросто. Сумерки сгустились, деревья выстроились
плотными
шеренгами, локоть к локтю, похожие друг на друга, словно травинки.
Под ногами что-то сновало, шныряло, ползало. Два раза Хиро, споткнувшись,
падал в
какие-то кусты, а потом отплевывался и отфыркивался от паутины. Комары атаковали
его
легионами. Он уж было совсем отчаялся, но тут дебри выпустили его из плена -
прямо на
полянку, к знакомому коттеджу.
Хиро замер. Уже совсем стемнело, ночь выдалась безоблачная и безлунная. До
домика
было рукой подать, он чернел густой тенью на и без того темном фоне, безгласный
и
таинственный. Ни единого движения. Хиро вслушался в тишину-, звон цикад,
комариное
жужжание, побулькивание и постукивание собственной внутренней механики, вовсю
занятой
обеспечением жизнедеятельности. Что, если в домике засада? Возможно, они его уже
заметили
- псы присели перед прыжком, ружья наготове, пальцы на кнопках фонарей?
Боязливо ступая, Хиро приблизился к сгустку тени. Он ходил в школу, жил со
своей
оба-сан, драил шваброй палубу "Токати-мару" и совершенно не задумывался о
бренности своей
земной оболочки. А теперь вот вынужден играть в игру с чужими мальчишками:
красный свет
- зеленый свет, ошибешься - ваших нет. Хиро сделал еще шажок, застыл. Еще два
шажка.
Потом еще. На перильцах крыльца что-то лежало. Сердце чуть не выпрыгнуло из
груди от
радости. Одежда! Хиро пощупал ткань белевшей во мраке майки. Значит, американка
все-таки
не предала, она союзник, друг, помощница и утешительница, она играет по
правилам, хоть
наверняка ей он тоже кажется диким и непонятным. В этот миг Хиро любил ее.
Зато в последующий возненавидел. Она принесла антисептик, бинты, мыло,
чистую
одежду, пахнущую стиральным порошком и сушилкой, оставила воду. Но самое главное
забыла! А ведь у него от голода внутри все прямо выло. Где еда?! Яблоки, финики,
печенье,
судки с обедом остались в прошлом, превратились в далекое воспоминание. В животе
урчал и
ярился лютый, неодолимый зверь. Сука, дура набитая, она забыла про еду!
Но ничего. Зато есть одежда, мыло, чистая питьевая вода. Или не питьевая? В
темноте
можно было разглядеть только тазик. Хиро осторожно поклонился, отпил и с
радостью
убедился, что вода свежая, без вкуса болота. В жизни он не пил такой чудесной
воды. Потом
Хиро скинул свое рванье, нащупал во мраке мыло и мочалку, стал медленно, с
наслаждением
мылиться, то и дело отмахиваясь от комаров.
Тазик поднял на вытянутые руки и опрокинул себе на голову. "По крайней
мере, у нее
хватило мозгов оставить еще и кувшин", - пробормотал Хиро, вновь наливая воды.
Но
чувство благодарности тут же сменилось новой вспышкой ярости: надо же, даже
пластырь
притащила, а про жратву забыла! Хиро намылил голову, окатил водой. Сел голышом
на
ступеньку и стал с помощью перочинного ножа вытаскивать из волос веточки, шипы и
колючки. Щетиной он зарос несильно - несколько волосиков вылезло на подбородке и
верхней губе. Их он попытался соскрести ножиком, но ничего не вышло. Покончив с
туалетом,
Хиро встал и натянул чистые шорты - с огромным удовольствием, словно свежую
юкату
(легкий японский халат) после долгой ванны.
Зажав под мышкой майку, теннисные туфли, книгу Дзете и нож, он вошел в
темный
коттедж. Постоял, принюхиваясь: пахло сладостью ее тела и слегка - пряными
иностранными
духами. Внутри никого. Хиро вспомнил про электроплитку и банку с крекерами.
Должно же тут
быть хоть что-нибудь съестное! Решил рискнуть - нащупал в кромешной тьме
настольную
лампу и включил свет.
Комната ожила, наполнилась пространством и цветом. Нормальное жилое
помещение:
крыша, четыре - стены, и внутри - он. Хиро всю жизнь провел внутри, ; и вот он
снова в
привычном мире. Окна зловеще пялились на него, залитые сиянием. Снаружи все
просматривалось, как на ладони. Но Хиро не думал об этом. Наплевать. Сейчас не
до того.
Главное - поесть. Где тут еда? Куда американка ее прячет?
Он осмотрелся по сторонам. Корешки книг, пишущая машинка с поникшим листом
бумаги, камин, стулья, диванчик. Взгляд Хиро остановился на тщедушном столике,
где стояла
плитка. Рядом кофейная чашка, ложка, сахарница с пакетиками "Бескалорийной
сладости",
молочник, коробка с яркой наклейкой - кофе без кофеина. Все. Больше ничего. Еды
ноль.
В течение следующего получаса Хиро сидел в кубе золотистого сияния,
обрабатывал свои
раны и чашку за чашкой хлебал выхолощенный кофе. Он знал, что калорий в этом
напитке
почти нет (максимум соевый белок), но тем не менее не забывал сыпать побольше и
синтетических сливок, и искусственного сахара, говоря себе, что кофе отлично,
просто
прекрасно утоляет голод. Хиро осторожно трогал пальцем язвы и ссадины, изучающе
разглядывая истерзанные ноги, словно старьевщик, инвентаризирующий свои
богатства.
Царапины, трещины, мозоли покрывали все его тело. Хиро вычистил их, вымыл,
выдавил гной,
прижег йодом, остудил перекисью, залепил пластырями, так что в конце концов
грудь, руки и
ноги стали похожи на какой-то коллаж из белых полосок. Работал не спеша, сердце
билось
ровно и спокойно. Истинное чудо - оказаться здесь, внутри, защищенным от жесткой
земли и
голого неба. Еще сладостней делалось при мысли о том, что это ее дом, что она
проводит тут
целые дни напролет. Впервые за долгое время Хиро чувствовал себя спасенным.
Когда он закончил - перевел весь пластырь, выпил весь кофе, съел весь
сахар, - то
улегся на диванчик и выключил лампу. Господи, нынешнюю ночь он проведет под
крышей,
по-человечески, а не по-звериному, в грязи. Будь проклята эта природа! Он
ненавидел ее -
гнилое зловоние, сырость, мошек, которые постоянно лезут в глаза, уши и ноздри!
На плетеной
соломе лежать было жестко, но это ему не мешало. Хиро закрыл глаза и устроился
поудобнее.
Мерзкая драма ночной жизни с ее шнырянием и ползанием, умерщвлениями и
пожираниями,
пауками, змеями и сколопендрами осталась снаружи, где ей и надлежит быть.
Но уснуть почему-то не получалось. .Он устал, совсем выбился из сил, и еще
одолевала
лютая тоска. Нет, сон не шел. Хиро все вспоминал эту женщину, американку, ее
лицо, тело: как
она к нему повернулась, какой у нее шелковистый, шелестящий голос. Потом стал
думать про
оба-сан. Когда он, маленький, никак не мог заснуть, она садилась рядом, в яркий
кружок света
от лампы, и читала ему книжку. Мисиму бабушка не любила и была очень недовольна,
когда
внук променял бейсбол на Дзете и "Хагакурэ". Еще Хиро вспомнил бессонные ночи,
когда
внутри все сжималось из-за жестоких идзимэ, издевательств, которыми его изводили
одноклассники. Тогда-то Дзете и стал его надеждой и утешением.
Книгу "Хагакурэ", точнее, ее пересказ, составленный Мисимой и озаглавленный
"Путь
самурая", Хиро открыл для себя в семнадцать лет. Он был обычным школьником,
играл в
бэсубору. На поле Хиро чувствовал себя таким же, как все, равным среди равных.
Ни о Дзете,
ни о Мисиме он и слыхом не слыхивал. Играл неистово, самозабвенно, губы шептали
труднопроизносимые имена иностранных звезд бейсбола - Джим Пасьорек, Матт Кьоу
Тай
Ван Беркелоу как магические заклинания. В них он черпал вдохновение и надежду.
Можно
быть полукровкой, безродной дворняжкой, кем угодно - неважно, главное, чтоб ты
как
следует лупил по мячу. Это и есть настоящая демократия, "чесъная игурао,
страшная месть.
Месть Фудзиме, Морите, Каваками и прочим пигмеям, которые награждали его
тумаками,
сломали нос, шипели в школьных коридорах "маслоед"
Своей битой Хиро мог заставить их заткнуться. Они строили ему рожи из-за
спины
питчера, кривлялись из "баз", вопили свою похабщину, махали рукавицами, чтобы
отвлечь и
сорвать удар, но бита хряснет по мячу, и - бац! - они летят вверх тормашками.
Бэсубору был
всей его жизнью.
Но вот однажды Хиро шел после школы домой, чувствуя на себе неизменные
взгляды
прохожих. Те сразу видели, что он неяпонец, чужак - взглянут раз и тут же
отведут глаза,
словно он покойник, неодушевленный предмет, столб там или дерево, пятно на
тротуаре.
Внимание Хиро привлек плакат, вывешенный в витрине книжного магазина. Чернобелая,
сильно увеличенная фотография: обнаженный мужчина привязан к дереву, руки
заломлены за
голову из тела торчат три черные стрелы. Мужчина умирает. Одна стрела пронзила
низ живота,
как раз над грубой набедренной повязкой, другая впилась в бок, третья почти по
самое
оперение ушла в темный клок волос под мышкой. Глаза полузакрыты, затуманенный
взгляд
устремлен в небеса, рот искривлен свирепой гримасой муки и освобождения. Тело у
мужчины
мускулистое, прямо героическое.
В первый день Хиро так и постеснялся войти - просто в восхищении
разглядывал
витрину, не мог понять, взаправду это или понарошку. Кровь-то вроде была
настоящая, стекала
из ран черными, словно нарисованными ручейками. Но уж больно картинно все это
выглядело,
будто кадр из кино или спектакля. Может, кровь и в самом деле нарисованная? Да
кто бы стал
фотографировать такую сцену, произойди она в жизни? Ведь в наши времена людей не
казнят
лютой смертью, верно? Да еще стрелами? Может, это какой-нибудь путешественник,
попавший
в плен к толстогубым дикарям Новой Гвинеи или Южной Америки? Если это так и про
него
написана книжка, Хиро хотел бы ее прочитать.
Назавтра он собрал все свое мужество и вошел в магазин. Там было тесно и
сумрачно,
вдоль стен - металлические стеллажи с книгами, пахло газетами, плесенью и
фальшиво-фруктовой сладостью освежителя воздуха. Полтора-два десятка покупателей
рылись
в стопках иностранных газет, бродили по проходам между полками, нагруженные
книгами.
Было тихо, как в храме, лишь шелестели любовно переворачиваемые страницы. Хиро
приблизился к стойке. Там за кассовым аппаратом сидел плечистый мужчина в
дымчатых очках
заграничного вида. Хиро откашлялся. Мужчина, безучастно смотревший в окно,
коротко
взглянул на него.
- Я насчет плаката в витрине, - пробормотал Хиро так тихо, что сам едва
расслышал. -
Это такая книга, да? То есть я хочу сказать, про это написана книга?
Мужчина посмотрел на него повнимательнее, словно решал что-то. Потом вяло
ответил:
- Это Мисима.
Удача, судьба, волшебство - вот что это было. Хозяин повел Хиро к одной из
полок, и
тот в нерешительности застыл перед длинным рядом книг. Их тут было двадцать,
двадцать
пять, а то и тридцать, да каждая в нескольких экземплярах, и все написал Мисима.
Само
Провидение руководило рукой Хиро, когда та потянула с полки не что-нибудь, а
именно "Путь
самурая". Блестящая суперобложка, на которой были изображены два фехтующих
дуэлянта, -
будто танцоры, исполняющие некий сложный танец, - сразу приглянулась Хиро.
Внутрь он и
заглядывать не стал, обложки оказалось достаточно. Ну и еще, разумеется, был
плакат в
витрине. Хиро расплатился с неразговорчивым хозяином и поспешно выскочил на
улицу,
напоследок еще раз взглянув на кошмарную фотогр
...Закладка в соц.сетях
