Жанр: Драма
Карлистские войны 2. Изабелла, или тайны мадридского двора. то
...ысказать
какое-либо приказание, объясниться или хоть закричать ему свое имя. Шпаги громко зазвенели,
удары наносились и отпарировались с удивительной ловкостью. Оба были искусные бойцы.
Громкий стук шпаг раздался по всем коридорам и дошел до караульного внизу, который
тотчас же доложил о происшествии. Через несколько минут появились солдаты.
- Возьмите этого безумца под арест! - воскликнул Нарваэц изумленным
караульным, - Герцог Валенсии приказывает обезоружить и взять под арест этого мятежного
генерала!
- Берегись тот, кто первый подойдет ко мне, я воткну ему свою шпагу в грудь! -
воскликнул Серрано. Он теперь считал все потерянным и, по крайней мере, без борьбы не хотел
сдаться сильному врагу.
В эту минуту вбежали Прим и Топете.
- Ради Бога, Франциско! - воскликнул Прим. - Так это действительно правда,
несчастный!
- Шпионов и доносчиков я наказываю всегда, кто бы они ни были! - отвечал Серрано
громким, твердым Голосом.
- Генерал Прим, во имя королевы Испании, возьмите этого бунтовщика! - приказал
Нарваэц, бледный от бешенства.
- Генерал Прим может быть избавлен от этого неприятного поручения, потому что я сам
отдаю себя под арест! - сказал Серрано и отправился мимо караульных, давших ему дорогу,
прямо к королеве, чтоб попросить себе самого строгого наказания.
Изабелла уже знала о происшествии.
Вторичное подслушиванье герцога Валенсии и его систематическое шпионство до такой
степени возмутили ее, что она немедленно послала своего адъютанта к королеве-матери, чтобы
доложить о себе. Она желала поговорить с ней теперь же, ночью.
Мария Кристина сидела со своим супругом, герцогом Рианцаресом, за шахматной игрой.
Герцог проигрывал каждый раз, только не из любезности к своей супруге - бывший
гвардейский солдат никогда не был любезен, а потому, что до сих пор никак не мог вникнуть во
все тонкости игры. В эту минуту королеве-матери доложили, что вблизи раковинной ротонды
генерал Серрано поднял шпагу против генерал-капитана войска Нарваэца.
Мария Кристина вскочила, глаза ее заблестели, она уже готова была сказать лишнее слово
в припадке вспыльчивости, но потом опомнилась и обратилась к своему супругу.
- Случаи такого рода в высшей степени опасны, и нам бы следовало показать пример над
молодым генералом, - прошептала она.
- Действительно, это неслыханно! Если бы я был на месте герцога Валенсии, то я бы
этого генерала...
Бывший гвардейский солдат Мунноц не успел докончить. Адъютант доложил о королеве,
и в ту же минуту Изабелла, чрезвычайно взволнованная, вошла в гостиную своей матери. Она
остановилась при виде герцога Рианцареса, который вчера, в день ее свадьбы, был болен и
вдруг совершенно выздоровел - никто лучше Изабеллы не умел одним взглядом выражать
многое, и на этот раз даже супруг ее матери, не особенно проницательный, понял ее взгляд,
вскочил и подошел к ней.
- Хорошо, знаю, господин герцог! - прервала его Изабелла против правил этикета
таким тоном, который выказывал ее сильное волнение и ее желание отныне управлять одной,
не подчиняясь ничьей опеке, не находясь ни под чьим влиянием.
Мария Кристина с изумлением посмотрела на свою дочь.
- Я сегодня же пришла к вам, мать моя, не для того, чтоб пожаловаться, но только, чтоб
узнать, кто поручал герцогу Валенсии ночью расхаживать по комнатам нашего дворца, -
спросила молодая королева.
- Герцог Валенсии - опора трона и, кроме того, чрезвычайно опытный, тактичный
дон! - сказала Мария Кристина. - И поэтому мы считаем необходимым сослать на несколько
лет вспыльчивого молодого дворянина в какую-нибудь крепость на Пиренеях, где он может
успокоиться.
- А я считаю еще полезнее удалить бессовестного герцога Валенсии от двора и
отправить его в такую местность, где его систематическое шпионство будет гораздо нужнее,
чем здесь! - сказала Изабелла с решительностью, что в высшей степени изумило
королеву-мать и вызвало даже у герцога Рианцареса удивленный взгляд.
- Я не могу более выносить причуд бывшего генерал-капитана и снисходительно
смотреть на них! - продолжала она. - Сегодня же ночью будут отданы нужные приказания.
- Можно ли предпочитать заслуженному Нарваэцу этого молодого, незначительного
генерала, дочь моя? - сказала Мария Кристина с вынужденным спокойствием. - Во всяком
случае, поднять шпагу против герцога, значит, нарушить всякую дисциплину!
- Генерал не мог ожидать, что когда он ночью будет проходить через раковинную
ротонду, там спрячется герцог для подслушивания! - сказала с едкостью молодая королева. -
Такого рода случаи сделались в последнее время довольно часты! Мы постараемся принять
меры, чтобы высокие сановники нашего двора не исполняли обязанности презренных шпионов,
иначе с ними легко может случиться несчастье за занавеской, где они будут спрятаны. Желаю
нашей высокой матери и герцогу Рианцаресу покойной ночи!
Изабелла поклонилась своей матери, слегка кивнула ее супругу и поспешила в свои
комнаты, где адъютанты сообщили ей, что генерал Серрано сам себя отдал под арест.
- Генерал ошибается! - воскликнула королева, подходя к своему письменному столу. -
Как называется этот маленький мост, что лежит поблизости от города Бургоса, я забыла его
симпатичное название?
- Мост де ла Торре! - подсказал, кланяясь, изумленный адъютант.
- Так, так, благодарю вас! Пусть генерал Серрано потрудится прийти в мою комнату.
Генерала Прима тоже попросите ко мне. Я так обязана этим двум генералам за их неоценимые
услуги, которые они оказали нам при Бургосе против карлистов, - сказала Изабелла
задушевным голосом членам своей свиты, которые сейчас же ушли, чтобы исполнить ее
приказания.
Через несколько минут дон Франциско Серрано и дон Жуан Прим вошли в комнату
королевы. В то время Нарваэц, отправившись к Марии Кристине, узнал от нее такую дурную
новость, что в ту же ночь решился уехать.
Серрано, которого королева называла теперь не иначе, как своим "красивым генералом",
поклонился и прошептал несколько слов о заслуженном наказании.
- Я была крайне обрадована вчера вашим приездом, дон Серрано! - сказала
королева. - Простите, что в радостных хлопотах вчерашнего дня я забыла исполнить одну из
прекраснейших обязанностей: награждать великие деяния самых верных наших подданных! Я
назначаю вас генерал-капитаном наших войск, так как герцога Валенсии неотлагаемые
обстоятельства принудили уехать в свой замок. Ваша рана, еще не исцеленная, которую вы
получили вблизи моста де ла Торре, будет украшением вашего сана, господин герцог де ла
Торре, лучшим украшением, которое когда-либо может достаться в удел герою! Поздравляю
вас, господин герцог!
- Ваше величество, я думал, что я обречен на казнь! - сказал Серрано дрожащим
голосом, падая перед Изабеллой на колени и прижимая свою правую руку к сердцу. - Я думал,
что я обречен на казнь, и вдруг вижу себя осыпанным всеми милостями, которые только может
оказать монархиня своим верным слугам.
- Я надеюсь, что дону Мигуэлю Серрано, вашему достойному отцу, доставит некоторую
радость ваша герцогская корона и то ничтожное отличие, которое мы даем его сыну в виде
небольшого знака нашей признательности. Но и вас, генерал Прим, достойного товарища по
оружию герцога де ла Торре и соучастника его победы, я должна отблагодарить за столь многие
доказательства вашей преданности и храбрости. В генералы произвел вас заслуженный Конха
еще на поле битвы, я же возвожу вас в сан маркиза де лос Кастилльейос и надеюсь, что, в союзе
с вашим высоким другом, вы и впредь также усердно будете служить делу!
Прим в первую минуту, увидя отличие, которое получил Серрано, вместо того чтоб
очутиться в неловком и опасном положении, как он ожидал, был крайне изумлен и обрадован.
Но он почти лишился языка от восторга, когда прекрасная королева, сегодня казавшаяся ему
еще очаровательнее, обратилась также и к нему и после возведения его в титул маркиза, дала
ему поцеловать свою маленькую, нежную руку.
Серрано и Прим с немым восторгом смотрели на юную королеву, которая в эту минуту
была необыкновенно хороша. Она была взволнована, и от этого на щеках ее вспыхнул
оживленный румянец, а голубые глаза, обыкновенно задумчивые и нежные, горели
непривычным огнем. Она стояла, милостиво улыбаясь, но с гордым сознанием своего
могущества. Казалось, что в эту ночь она решилась смелою рукою взять бразды правления и
действовать отныне самостоятельно.
Маркиз де лос Кастилльейос и герцог де ла Торре низко поклонились.
- Теперь только я приобрела некоторое право на вас, милостивые государи, и надеюсь
всегда иметь вас при себе. Королева нуждается в друзьях, а вас я бы желала причислить к ним.
Свита, адъютанты и вошедшие в эту минуту статс-дамы с изумлением услышали о
необыкновенном отличии, доставшемся обоим дворянам гвардии. Они удивленными глазами
смотрели на королеву, которая вдруг с такой решимостью захватила власть, принадлежавшую
до сих пор Марии Кристине и Нарваэцу.
Изабелла приветливо поклонилась и ушла в свой будуар, где ожидала ее маркиза де
Бевилль и дуэнья Марита.
Серрано и Прим, возбудившие общую зависть, упали друг к другу в объятия, как только
остались одни.
Олоцага и Топете первые от всего сердца поздравили их.
- Теперь скоро дойдет очередь и до нас, - утешал Топете себя и своего друга, - они
только показывают нам дорогу к славе, мы следуем за ними! Будьте милостивы к нам, господин
главнокомандующий целым войском - ей-богу, даже не смеешь сказать тебе, то есть вам, ты!
Олоцага молчал. Очевидно, он не только был изумлен, но в первую минуту даже смущен
блестящим повышением своих друзей. Потом на устах его опять появилась тонкая улыбка
светского человека, который все принимает всегда с одинаковым спокойствием и благодушием.
Он пробормотал про себя:
- Все это не мешает принять к сведению для будущей карьеры дипломата! Покойной
ночи, господа, - прибавил он громче, - как-то вам поспится с новыми титулами герцога и
маркиза!
БОЙ БЫКОВ В МАДРИДЕ
Прошло несколько месяцев с тех пор, как герцог Валенсии был внезапно сослан и уступил
свое место "красивому генералу" королевы, молодому дону Франциско Серрано.
Нарваэц, не простившись ни с кем, не сказав никому ни слова, уехал из Мадрида в ту же
ночь, когда был устранен от должности с таким оскорбительным презрением, и поселился в
своем замке, размышляя о неблагодарности монархов и непрочности счастья.
Мария Кристина в первую минуту чрезвычайно изумилась самостоятельному поступку
своей коронованной дочери и попробовала возвратить себе прежнюю власть, но Изабелла с
этого дня нарочно начала непосредственно совещаться с министрами, и притом с такой
решимостью, что королева-мать скоро убедилась в безвозвратной потере своего влияния.
Ей осталось еще одно средство снова завладеть прежним могуществом, и Мария
Кристина, избаловавшая в детстве свою дочь и служившая ей дурным примером относительно
нравственности, не побоялась употребить даже это отчаянное средство, пока оно не поглотило
даже ее и не повлекло всех к погибели.
Главнокомандующий испанской армией всегда должен был жить в самом дворце, где для
него был приготовлен целый ряд комнат, убранных с царским великолепием. Здесь-то и
поселился теперь Франциско Серрано, герцог де ла Торре.
Его безграничное влияние и его отношение к королеве в скором времени сделались
известны всему двору и даже министрам, так что передняя молодого герцога всегда была полна
донами, ловившими от него малейшее милостивое слово, малейший знак его благоволения, и
стремившимися напомнить о себе всемогущему фавориту. Сами министры большею частью
старались подружиться с герцогом и узнать его мнение о государственных делах, чтобы через
него повлиять на молодую королеву, открыто выказывавшую ему свое расположение.
Франциско Серрано находился почти на высочайшей точке счастья. Он был любим
королевой, уважаем целым народом, окружен блеском и пышностью.
Но был ли счастлив до глубины души герцог де ла Торре, генерал-капитан Испании? Не
выдавались ли и у него минуты, когда он, каждое слово которого было законом, а малейшее
желание исполнялось прежде, чем он успевал его высказать, томился грустью и был молчалив,
сосредоточен?
Несмотря на все развлечения, на всю пышность, перед Франциско Серрано, когда он
оставался один в своей великолепной комнате, возникал милый, очаровательный образ.
Франциско в забытьи протягивал к нему руки, из груди его вырывался вздох, от которого он
сам вздрагивал.
Образ исчезал, Франциско проводил рукой по глазам и по лбу. Уж не вытирал ли герцог
де ла Торре тайную, невольную слезу?
О нет, Боже сохрани, кто бы мог подумать это о любимце королевы Изабеллы,
окруженном блеском и почестями, сиявшем молодостью и красотою? Как мог счастливый,
могущественный герцог де ла Торре проливать слезы?
- Если он плачет, то он смешон! - сказала бы королева, до такой степени она была
уверена, что генерал-капитану Серрано не о чем было тосковать.
Непонятно создано человеческое сердце. Перед ясным, солнечным блеском нового
счастья все более и более исчезало когда-то столь живо прочувствованное прежнее блаженство,
перед образом страстной, ежедневно являвшейся к нему Изабеллы, исчезал прелестный образ
Энрики, печально разыскивавшей его, и бледнел с каждым днем, являясь ему все реже и реже.
Герцогу де ла Торре не оставалось времени для этого воспоминания, а между тем он
когда-то любил Энрику со всем пылом своей молодой страстной души.
Слова таинственной гадальщицы на последнем маскараде вдруг глубоко взволновали его
и напомнили ему о потерянной Энрике и о его ребенке. После той ночи он начал разыскивать
их, целыми днями расспрашивал всех, потом нетерпеливо ожидал обещанного известия - и,
наконец, образ Энрики опять затмила молодая, прекрасная, любившая его королева.
Франциско Серрано, благороднейший сын благородного отца, был опьянен славой и
почестями.
Приближался день, когда в колоссальном Coliseo de los toros должно было состояться
ежегодное зрелище - бой быков.
На этом празднестве, с жадностью ожидаемом всеми испанцами, всегда присутствовал и
двор. Народ остался бы весьма недовольным, если бы королева, будучи испанкой, не приняла
участия в общем удовольствии и не появилась в колизее, куда стремились все, стар и млад.
Большой амфитеатр Coliseo de los toros, который был построен неподалеку от Прадо, на
площади, предназначенной специально для такого рода зрелищ, походил на наши цирки. Внизу
была большая круглая арена, окруженная высоким забором, куда вели ворота с двух сторон.
Немного повыше находились два ряда крытых лож и затем множество скамеек, расставленных
по всей окружности.
Этот колизей вмещал по крайней мере пять тысяч человек, но можно с уверенностью
сказать, что во время боя быков на большой площади вокруг амфитеатра теснилось еще столько
же людей, не доставших мест, или не имевших денег, но во что бы то ни стало желавших
находиться поблизости к любимому зрелищу, чтобы восторженно вскрикивать, когда внутри
колизея раздавались рукоплескания, и свистеть, когда матадор навлекал на себя
неудовольствие.
Так и в этот раз со всех сторон собиралась толпа, чтобы посмотреть на двух знаменитых
бойцов, Пухету и Кухареса.
Скамьи заполнялись мужчинами и женщинами. Пестрая сплошная масса сверху донизу
покрыла амфитеатр.
- Сегодня борется Пухета!
Это был магнит, непреодолимо манивший всех без исключения. Он восхищал мадридский
народ и везде принимался с громкими криками одобрения, превосходя смелостью всех своих
соперников и предшественников. Мужество его было похоже на презрение к жизни, а сверх
того он был красавец, расположения которого добивалась не одна жаждавшая любви сеньора.
Мадрид в то время, так же как Париж при Людовиках, готов был сделаться вторым Содомом.
- Сегодня борется Пухета! - говорили прекрасные женщины, нетерпеливо ждавшие
зрелища.
Ложи наполнялись медленнее - они были предназначены для богачей. Придворные ложи
располагались посредине, отличаясь величиной и украшенные сверху коронами. Возле них
была ложа патера, который должен был находиться тут же, наготове, чтобы совершить над
раненым обряд последнего помазания.
Под ложами находилась другая арена с воротами, откуда выходили бойцы и выпускались
животные.
Оркестр помещался наверху.
Скамьи уже были заняты все, до последнего места, и торжественная минута
приближалась.
Тогда появился двор в большой, обитой красным бархатом ложе. Королева Изабелла со
своим супругом, Мария Кристина с герцогом Рианцаресом, генерал-капитан герцог де ла Торре,
генерал Прим, и блестящая придворная свита, среди которой можно было заметить маркизу де
Бевилль, дона Олоцагу подле нее и контр-адмирала Топете.
При появлении двора оркестр заиграл гимн. Народ с любопытством рассматривал
высоких особ. На Изабелле было великолепное голубое платье, на которое богатыми складками
ниспадала испанская мантилья. Рядом с ней сидел ее супруг в генеральском мундире с
орденами. С другой стороны - королева-мать в тяжелом желтом атласном платье. Подле
Марии Кристины сидел герцог Рианцарес. За стулом королевы стоял Франциско Серрано,
герцог де ла Торре, в блестящем, шитом золотом мундире главнокомандующего.
Другие места ложи заняла свита. Маркиза деБевилль села как можно ближе к королеве.
Прим прислонился к пилястру, как раз возле Серрано. Олоцага остался по соседству с
маркизой. Топете поместился всамой глубине ложи, так как его колоссальный рост позволял
ему даже оттуда свободно обозревать всю арену. Своему негру, украшенному медальоном
королевы, он с великим трудом достал место в верхних рядах. Гектор непременно должен был
присутствовать на этом зрелище. Топете знал наперед, что оно доставит ему несказанное
удовольствие.
Театр был полон, за исключением одной ложи, находившейся сбоку от королевской и еще
не занятой.
Изабелла подала распорядителю боя быков знак начинать. Оркестр грянул шумный,
бравурный марш, при звуках которого всегда вступало торжественное шествие на арену.
Герольд появился с толпой куадрилий и, когда музыка на минуту утихла, возвестил, что
теперь начинается бой быков и что каждому под страхом смертной казни воспрещается близко
подходить к арене и чем бы то ни было мешать представлению.
Загремели барабаны - герольд и куадрильи въехали на обширную арену. За ними шел
матадор, в одной руке держа сверкающий меч, в другой - красный шелковый плащ. Шепот
одобрения пробежал по амфитеатру.
- Да здравствует матадор Пухета! - раздались тысячи голосов.
Вслед за куадрильями шел знаменитый боец в пестрой испанской одежде, держа в
мускулистой руке своей широкий меч, убивший наповал так много разъяренных животных.
На его черноволосой голове была надета остроконечная испанская шляпа с красной
лентой, а вокруг шеи кружевная обшивка. Сверх белой рубашки у него черная короткая
бархатная куртка. Вокруг бедер был обмотан красный шелковый шарф с золотыми кистями,
придерживающий черные бархатные штаны. Над коленями к штанам пришиты красные,
развевающиеся банты. Белые чулки обтягивали мускулистые ноги бойца, обутые в башмаки с
красными бантами.
Пухета почтительно снял шляпу перед королевской ложей, потом поклонился испанскому
народу, который встречал его шумными криками восторга.
За ним следовали четыре пикадора на конях с копьями в древнеиспанской рыцарской
одежде. Лошади, на которых они выезжали на арену, были выбраны среди самых красивых и
самых смелых, чтобы они не испугались устремленных на них рогов разъяренного быка.
Четыре пикадора были одеты одинаково. На них были высокие остроконечные шляпы и
пестрые, богато вышитые куртки с золотой цепочкой и амулетом. На плечах были накинуты
короткие полуплащи на шелковой подкладке. Бархатные штаны доходили до колен и
оканчивались пестрыми, развевающимися бантами. В одной руке у них были поводья лошади, в
другой - длинное блестящее копье.
Таким образом выезжали они попарно на арену, вслед за матадором.
Позади них шли восемь безумно смелых бандерильеро. Они одеты почти так же, как
матадор, с тою только разницей, что последний держал в своей крепкой руке меч для защиты, а
безоружные бандерильеро не имели ничего, кроме бумажных флагов с крючками на конце. Эти
легкие дротики с флагами и крючками ловкие смельчаки бросали на шею взбешенному быку,
несущемуся против них. Крючки, впиваясь ему в тело, раздражали животное до беспамятства,
так что оно неистово брыкалось ногами и тряслось в бешенстве, а пестрые флаги ударяли его по
глазам и по ушам. Первый между бандерильеро был знаменитый Кухарес. Глядя на его
невероятную, безумную смелость, бледнеющие зрители Уже не раз чувствовали, как волосы
подымались у них дыбом на голове от испуга и ужаса...
Испанцы любят ту минуту, когда безумный храбрец прекращает их ужас своей победой, и
тысячи голосов Раздаются:
- Да здравствует Кухарес!
Он, подобно своим товарищам, поклонился коррехидору, королевской фамилии, и потом
самоуверенно взмахнул своей шляпой, украшенной пестрыми лентами, в знак приветствия
народу.
Новые крики были ответом любимцу публики.
Толпа куадрилий следовала за бандерильеро, и, наконец, нарядно убранные,
разукрашенные пестрыми лентами лошаки заключали длинное, праздничное шествие. Они
назначены для того, чтобы увезти с арены раненых и убитых быков и лошадей.
Медленно обойдя всю арену кругом под звуки музыки герольд, матадор и бандерильеро
опять удалились через высокие ворота. Остались только куадрильи и четыре пикадора.
Они пришпорили своих лошадей и приблизились к той двери, откуда должно было
броситься на арену назначенное для сегодняшнего боя животное.
Королева через одного из своих адъютантов послала корехидору позволение начать бой.
Тот бросил вниз ключи от этой двери. Куадрильи отворили ее и побежали от устремившегося
на арену быка.
Животное было выбрано сильное и крупное. Нетерпеливо и бесстрашно кивая головой, на
которой торчат большие острые рога, оно понеслось по песку арены почти до самой середины
ее и вдруг остановилось, дико озираясь.
Крик одобрения раздался при этих смелых движениях быка, который теперь
почувствовал, что он в плену, и заметил пеструю драпировку вокруг себя. Это раздражало его
до такой степени, что он от злости стал взрывать рогами песок.
Этой минуты только и ждали пикадоры. С опущенными копьями напали они на быка,
который с яростью оглядывал своих противников. Он чувствовал, как щекочут его
направленные на него копья, и с неистовым мычанием бросился на одного из пикадоров. Но в
ту минуту как он, припав головой к земле, стремительно несся к нему, чтобы проколоть своими
рогами и лошадь, и всадника, другой его противник слегка ранил его своим копьем. Он
остановился, оглянулся кругом, не зная куда ему броситься. Наконец внезапно устремился на
ближайшего пикадора, но тот ловким движением своего превосходно дрессированного коня
увернулся от него. Бык кинулся на следующего, который также хотел уклониться с дороги, но
разъяренное животное поворотило в сторону вместе с ним и вонзило свои рога в бедра лошади,
так что пикадор с большим трудом избежал той же самой участи, быстро соскочив на землю.
Бык освободил свои окровавленные рога из брюха лошади, которая без малейшего стона
издохла, и понесся вслед за человеком, убегающим от него. Тогда его три помощника
перерезали быку дорогу, дразня и раня его и стараясь отвлечь его внимание на себя, чтобы
спасти своего пешего товарища.
Во время этой потрясающей сцены, составлявшей начало страшного, кровавого зрелища,
была занята и последняя ложа, до сих пор пустовавшая. Чрезвычайно изящный и богато одетый
дон, полуплащ которого был застегнут сверкающей бриллиантовой розеткой, подвел к самой
балюстраде бледную, но очаровательную, прекрасную, грациозную донну. Он был смуглым
брюнетом с тонкими чертами лица и блестящими прекрасными глазами. На милом бледном
лице его спутницы было выражение душевной тоски. В ее чудных глазах, полузакрытых
темными ресницами, лежала глубокая, затаенная скорбь, которую она, по-видимому, не могла
преодолеть, несмотря на всю пышность, окружавшую ее. Черное платье облегало ее
прекрасные формы, мантилья и кружева, украшавшие голову и грудь, были также черного
цвета, но среди этого мрачного костюма блестели бриллианты такой редкой величины, что
взоры публики невольно обратились на ту ложу, где сидели незнакомцы. Позади них, в глубине
ложи, стояли два егеря в богатых ливреях, ожидая каждую минуту приказаний от своих господ,
очевидно богатых и знатных.
Королева также посмотрела на эту ложу, как и все Другие женщины, пока герцог де ла
Торре вполголоса разговаривал с адмиралом Топете о каких-то служебных делах. Изабелла с
удивлением заметила прекрасную незнакомку, одетую в черное платье со сверкающими
бриллиантами, и ее черноглазого спутника, оригинальные черты которого возбуждали
всеобщее любопытство. Но в эту самую минуту то, что происходило внизу, на арене, опять
привлекло внимание публики, и Даже королева, вместе с мужчинами и дамами, окружавшими
ее, вся отдалась зрелищу с тем оживленным, страстным сочувствием, которое в такой степени
свойственно одним только испанцам.
Пикадоры ускакали с арены, оставя одного разъяренного быка, дико метавшегося по
всему обширному Пространству.
Их сменили с чрезвычайной быстротой восемь бандерильеро, самонадеянно
улыбающихся и приветствуемых народом громкими восклицаниями. Для них борьба с
разъяренным животным была еще опаснее, так как они не имели ни лошадей, ни оружия.
Атлетическая фигура любимца публики Кухареса скоро выдвинулась на первый план. Он
всегда с ужасающей смелостью бросал быку самое большее число бандерильо на шею. Его
товарищи разделились попарно, так что бык, бешено мычавший, вдруг увидел себя
окруженным с четырех сторон своими новыми врагами. Его глаза сверкали от злости. Он
ринулся на своих жертв, но бандерильеро не дожидались его нападения. Двое из них подошли к
раздраженному животному и бросили свои дротики на его широкую шею - крючки вонзились
в его мясо. Чудовище почувствовало боль, но не зна
...Поділитися у соцмережах
