Жанр: Драма
Карлистские войны 2. Изабелла, или тайны мадридского двора. то
...а монаха и
стоявший позади них Кабрера.
- В Санта Мадре думают иначе, чем я ожидал, - сказал патер Роза, - не гневайтесь за
откровенное слово, милостивый король!
- Ладно! Сообщите как можно скорее великим инквизиторам, что, как только мы
вступим в нашу столицу, первым нашим делом будет очистить улицу Фобурго и сжечь дворец
Санта Мадре. Ступайте же как можно скорее, передайте это самоуверенным судьям
инквизиции, преподобный патер, иначе они не успеют спастись бегством, когда мы войдем в
Мадрид! - воскликнул инфант, в высшей степени раздраженный. - Мы сами сумеем
проложить себе дорогу туда - вашу правую руку, любезный Кабрера!
- В Санта Мадре никогда не ошибаются, дворец Санта Мадре пережил многих
императоров и королей! - серьезно сказал патер из Бургоса и направился к двери палатки.
Кларет последовал за ним.
Король лесов, взбешенный и униженный, расхохотался им вслед, чтобы облегчить свою
злобу.
- Теперь еще более необходимо употребить все усилия и во что бы то ни стало завоевать
дорогу в Мадрид! Это черное гнездо будет, наконец, разорено, клянусь Пресвятой Девой! Мы
сожжем его дотла, если нога моя вступит в город моих отцов!
Долго еще ходил раздраженный инфант взад и вперед по палатке, долго еще советовался и
обдумывал он свои планы с Кабрерой. Только когда начало светать, он одетый бросился на
одну из походных кроватей и заснул.
Олано с остальным войском заставил ожидать себя дольше, чем думал Кабрера, судя по
рассказам нарочных: он появился лишь через восемь дней.
Дон Карлос горел нетерпением и торопил сражаться, но осторожный, выжидавший
благоприятной минуты Кабрера медлил в продолжение нескольких недель, надеясь, что Конха
нападет на него на скалистом плоскогорье. Наконец, он отдал приказание в следующую ночь
выйти на равнину через ущелье и отправиться в Бургос, за которым находился лагерь Конхи.
Масса войска потянулась по горной расщелине, потом разлилась по пустынной степи,
которая рядом со Сьеррой простиралась далеко за Бургос. Кабрера, основательно обдумавший
вместе с инфантом расположение своих полков, взял команду над центром и в отличном боевом
порядке повел его против королевской армии. Олано был поручен авангард, который у
подошвы горного хребта должен был окружить Бургос своей конницей и к утру, образуя левый
фланг, начать атаку.
Кабрера с центром последовал за ним. Донельзя усердному жаждавшему боя и
непременно желавшему участвовать в сражении инфанту достался правый фланг.
Все это уже было известно до малейших подробностей в превосходно устроенном и
организованном лагере войск королевы. Конха, Прим и Серрано получили в своей генеральской
палатке известие о выступлении неприятельской армии. Без шума распределили они свои
полки, караульные огни не зажигали, чтобы не выдать ширины и длины выставленного войска,
не раздавались также и сигналы. Глубокий мрак лежал над королевским лагерем, так что
неприятели сочли эту минуту самой удобной для нападения. Ни один выстрел аванпоста не
встретил скакавших впереди гусар, не послышался ни один подозрительный звук. Олано,
довольно усмехаясь, последовал с остальным войском за неудержимыми гусарами. Он отдал
своим офицерам приказание, как можно осторожнее и тише подойти к неприятелю, чтобы
напасть на него во время сна. Его смутило, что аванпост не остановил его. Неужели
королевское войско до такой степени считало себя в безопасности, что даже своим караульным
позволило заснуть? Это казалось ему невероятным.
Олано должен был с левым флангом войска карлистов напасть на правый фланг
неприятеля. Он уже мог, несмотря на темноту ночи, разглядеть через подзорную трубу силуэты
неприятельского лагеря, а также свой центр, следовавший за ним под предводительством
Кабреры.
Вдруг пушки, расставленные на одном из возвышений соседнего горного хребта, ярко
вспыхнули. Раздался страшный сигнал к сражению, оглушительный треск, который возвестил,
что войско Изабеллы не было погружено в сон, а напротив, внимательно следило за
приближением неприятеля. Ядра метко и быстро, одно за другим, полетели в ряд
растерявшихся карлистов.
Громкие сигналы послышались с обеих сторон, сливавшиеся с грохотом пушек, блеск
которых страшно озарял темноту. Пули со свистом разрезали воздух. Крики, ругательства
раздавались в рядах генерала Олано.
Все это было делом одного мгновения.
Инфантерия Прима двинулась против отчаянно наступавших карлистов. В идеальном
порядке, хладнокровно, как их командор, посылали они громкие залпы. Войско Олано отвечало
тем же.
Кабрера подоспел с центром, когда уже начало светать. Все его внимание было обращено
исключительно на то, чтобы отвлечь битву от того места, где на возвышении стояла
превосходно стрелявшая артиллерия, все его распоряжения были направлены к достижению
этой цели. Фланг Олано, если бы ему удалось оттеснить Прима, точно так же мог укрыться от
этого страшного огня, поскольку в тылу у королевского войска оставались лишь немногие
орудия, перебрасывавшие ядра в войско Кабреры через ряды своих.
Конха, встревоженный и разгоряченный, заметил тотчас же, что на стороне неприятеля
было численное превосходство. Он никак не ожидал, что Олано присоединится к Кабрере. С
нетерпением послал он все полки в огонь и приказал Серрано также больше не мешкать.
- Инфант с правым флангом неприятеля еще находится вне действия, дон Конха, -
сказал Серрано, - по моему мнению, важно приберечь для него наш левый фланг.
- Ну, так нападите на Кабреру сбоку, генерал Серрано, чтобы принудить короля лесов к
участию в битве! Если мы не воспользуемся этими первыми часами смятения неприятеля и
воодушевления наших войск, то придется заключить перемирие, а это в высшей степени
нежелательно.
Скоро битва с обеих сторон разгорелась с яростным ожесточением. Конха со своим
штабом был на том возвышении, где стояла артиллерия, адъютанты носились взад и вперед,
чтобы воспользоваться слабыми сторонами неприятеля.
Серрано и Прим действовали решительно, они сохраняли хладнокровие и мужество, так
что солдаты их бодро сражались, не отступая ни на шаг, тогда как центр, по-видимому, не мог
устоять против натиска Кабреры. Конха беспрестанно посылал новые полки взамен
обессиленных, артиллерия Прима делала чудеса, и она-то главным образом была причиной, что
окончательное решение страшной битвы весь день колебалось. То одерживали верх
королевские войска, то снова удавалось карлистам, подбодренным щедрыми обещаниями их
короля, достигнуть какого-нибудь утеса или завоевать возвышение.
Солдаты с обеих сторон были утомлены и должны были позаботиться о своих павших и
раненых. Когда вечер спустился над обширным, залитым кровью полем битвы, к холму, на
котором находился Конха со своим штабом, верхом подъехали посланные от Кабреры с белым
флагом, чтобы предложить ему трехдневное перемирие.
В первый раз Кабрера позволил себе сделать такое предложение. В первый раз он сделал
уступку и разрешил выменять королевских военнопленных, до сих пор он всегда приказывал
без пощады расстреливать их.
Конха согласился на перемирие, тем более что его солдаты также были утомлены жаркой
битвой. Оба войска отодвинулись на одинаковое расстояние. Новые распоряжения были
сделаны с обеих сторон и по истечении трех дней бой возобновился с еще большим
кровопролитием.
Прим восторженными словами воодушевлял своих солдат и подавал им такой пример
храбрости, какой они вряд ли имели случай видеть до сих пор. Этот пример производил
сильное действие на всех.
- Мы должны победить, даже если нам всем придется погибнуть! - закричал он своим
офицерам и метко начал стрелять в наступавшего неприятеля. Он стрелял и заряжал так ловко и
быстро, что другие едва поспевали за ним. Благодаря примеру Прима, его солдаты первые с
восторженным криком прорвали неприятельскую цепь и оттеснили карлистов.
Хотя этот первый успех и громкие крики победы поощряли других королевских солдат и
способствовали повсеместному воодушевлению, но, к сожалению, центр Конхи, несмотря на
все усилия и истинно геройскую неустрашимость, не в состоянии был больше держаться под
неутомимым натиском солдат Кабреры, которые шагали через трупы павших, не обращая на
них никакого внимания.
Центр поколебался. С ужасом заметил это стоявший на своем возвышении и за всем
следивший Конха. Адъютанты сообщили артиллерии приказание удвоить энергию своей атаки.
Битва стала ужасна, залпы выстрелов все чаще и чаще сливались с глухим грохотом пушек.
Двенадцать тысяч карлистов, из которых теперь оставалось не более девяти тысяч, в
лихорадочном ожесточении дрались с шестью тысячами королевских солдат...
Инфантерия Серрано с бешенством бросилась на правый фланг неприятеля. Он вместе с
полком хорошо вооруженных кирасиров атаковал неприятельских гусар, которыми, как он
заметил, подъехав ближе, командовал сам король лесов.
- Счастье за нас, солдаты! - закричал дон Франциско своим всадникам и взмахнул
сверкающей шпагой. - Видите ли вы толстого дона на вороной? У него генеральский мундир с
орденами!
- Это король лесов! - воскликнули кирасиры. - Он должен достаться нам в руки
живой, или мы не достойны носить мундир королевы Испании! Долой кар-листов!
Началась бешеная кровопролитная свалка. Сам Серрано наносил такие меткие удары
наступавшим на него неприятелям, что скоро очутился впереди всех.
Но и солдаты его исправно исполняли свою обязанность. Где недоставало шпаги, были
пущены в ход пистолеты, и скоро Серрано с удовольствием заметил, что он оттеснил
неприятелей. Тут вдруг его жеребец взвился на дыбы, раненный карлистом. Серрано, не
переставая драться и находясь в крайней опасности, почувствовал, что лошадь падала под ним.
Он уже был у желанной цели, и уже настигал короля лесов, дравшегося с удивительным
мужеством. Серрано надеялся, сделав еще несколько шагов и ранив нескольких неприятелей,
очутиться возле инфанта; однако прежде ему пришлось заботиться о том, как бы не попасть под
умирающего жеребца. Через несколько минут он сидел на другой лошади, которую уступил ему
один из его солдат и с новой силой бросился вперед.
Ряды гусар заметно уменьшались. Он слышал, как инфант разными обещаниями поощрял
своих, и с тем воодушевлением, которое вселяет надежда на победу, проложил себе кровавую
дорогу через наемников дона Карлоса, отступавших перед его сверкающей, поднятой шпагой.
Наконец, он возле инфанта, лицом к лицу, рядом с ним...
- Сдайтесь, ваше высочество, ваше дело проиграно!
- Кто вы, наглый приверженец неправого дела? - скрежеща зубами отвечал инфант. -
Берегитесь, вы забываете, что королевская кровь течет в моих жилах!
- Не заставляйте меня защищаться от вашего нападения! - сказал Серрано, так искусно
парируя удары короля лесов, что тот изумился. - Сдайтесь генералу ее величества королевы,
Франциско Серрано!
- Одна только смерть выдаст меня вам, изменник! - отвечал инфант, пылая гневом, и с
такой яростью начал наступать на щадившего его генерала, что тот подвергался опасности
самому быть заколотым, если не обессилить своего противника.
Кирасиры Серрано между тем дрались так храбро, что гусары начали ослабевать, и Конха
мог двинуть артиллерию против центра Кабреры, внося в его ряды опустошение и смерть.
В эту минуту Франциско перехватил отлично прицеленный удар инфанта и воскликнул с
поднятой шпагой:
- Вы мой пленник, ваше высочество, благодарите, что я щажу вашу жизнь!
Едва Серрано успел это проговорить, как один неприятельский гусар, которого он в
горячности не заметил, нанес ему такой быстрый и меткий удар по голове, что его каска
слетела, а сабля карлиста глубоко ранила его в лоб под самыми волосами. Серрано пробормотал
ругательство и свалился на землю. Злобно усмехаясь, король лесов отступил со своим полком,
будучи не в состоянии больше выдерживать напор храбрых, неутомимых кирасиров.
Через час судьба сражения была решена.
Кабрера хоть не обратился в бегство с остатками своего войска, но все-таки потерпел
полное поражение и отступил на то плоскогорье Сьерры-де-Ока, где он знал, что будет вне
опасности.
Равнина же близ Бургоса, где была окончена кровавая, ожесточенная битва, представляла
страшное зрелище. Искалеченные лошади, человеческие трупы - все это лежало в беспорядке,
кучами. Тут карлист, у которого были оторваны обе ноги, молил о смерти, там королевские
солдаты со стоном лежали в предсмертной агонии, далее лошадь, у которой одна нога была
разбита, силилась бежать, влача ее за собой, в другом месте лежала целая куча мертвых
пехотинцев, рядами, один возле другого. Земля обагрилась кровью и, вся взрытая копытами
лошадей, представляла страшную картину опустошения.
В то время как кавалерия преследовала отступавших неприятелей и старалась как можно
больше истреблять их, роты пехотинцев быстро сформировались, чтобы немедленно оказать
помощь тем раненым, у которых еще оставалась надежда на спасение.
Конха со своими офицерами сам выказал при этом чрезвычайную распорядительность.
Глубокая скорбь выразилась на его лице, когда он узнал, что на левом фланге генерал Серрано
опасно ранен.
Удар саблей, нанесенный ему карлистом, спасшим короля лесов, действительно глубоко
ранил его в лоб. Прим, которому, по желанию очнувшегося от обморока генерала, тотчас было
сообщено о его несчастии, нашел своего друга и товарища по оружию чрезвычайно
обессиленным страшной потерей крови и с криком глубочайшей скорби бросился к нему.
- Дорогой Франциско! - воскликнул он в страхе. - Говори, как ты себя чувствуешь?
- Невыносимо плохо, Жуан, этот мерзавец нанес меткий удар! Досаднее всего то, что я
должен был снова упустить инфанта, от которого зависит все дело, и который был уже совсем в
моих руках!
- Франциско, храбрейший между нами! Даже в такую минуту ты думаешь не о себе и не
о своем страдании, а только об общем деле! Но Святая Дева смилуется над нами! Сюда, доктор,
здесь нужно все ваше искусство, генерал Серрано ранен. Требуйте, чего хотите, только
помогите и облегчите страдания моему другу!
Доктор, еще молодой, крепкий человек, в пехотном мундире, подошел к раненому.
Серрано лежал, положив голову на руку Прима, мертвенная бледность покрывала его
лицо. Гордый всадник, только что с поднятым мечом теснивший неприятельские ряды,
прекрасный дворянин, полный цветущего здоровья, бросившийся в рукопашную схватку не
думая о смерти и опасности, лежал теперь почти умирающий в объятиях своего друга, которого
пощадила судьба.
Прим, полный тревоги, не спускал с него глаз, но на лице Серрано не было ни малейшего
признака боли и страдания. Улыбка скользила по его губам, в то время как он шептал:
- Легко умирать за королеву и за Испанию! Серрано этими словами только выразил то
святое чувство, которое было у него в душе. Он не думал, какое они произведут действие, а
между тем его простые слова воспламенили всех окружавших и во всех сердцах нашли
отголосок.
- Да здравствует генерал Серрано! Да здравствует победитель при Бургосе! - раздалось
вокруг, и на загорелую бородатую щеку Конхи даже капнула горячая слеза печали и умиления!
Врач искусной рукой сделал первую перевязку и еще не терял надежды вылечить опасно
раненного генерала. Он сознался встревоженному Приму, что излечение будет долгим и
потребует много сил, что прежде всего больному необходим покой и заботливый уход и что
везти его в Мадрид нельзя.
Конха и Прим посоветовались, каким образом поступить, чтобы вылечить дорогого
раненого. Наконец, они решили вместе с врачом отправить его в доминиканский монастырь в
Бургос, где ему могли обеспечить надлежащее попечение и выздоровление. Врач должен был
остаться при нем и ежедневно сообщать им о здоровье генерала, так как они должны были еще
преследовать неприятеля и извлечь возможную пользу из своей победы.
Серрано слабым голосом выразил свое согласие, когда Прим сообщил ему о их решении,
и немедленно, в сопровождении доктора, был отправлен на поспешно устроенных носилках в
Бургос.
После того как раненые были отнесены в безопасное место и им была оказана
необходимая медицинская помощь, а мертвые похоронены тут же на равнине, Конха, Прим и
другие начальники стали теснить карлистов со всех сторон и в следующие месяцы одержали
еще несколько побед в сражениях. Прим выказал такую храбрость, что Конха, от имени
извещенного обо всем Нарваэца, произвел и его в генералы, обняв на поле битвы.
- С тысячей таких людей, как Серрано и вы, - воскликнул он гордо и вдохновенно, - я
берусь завоевать полмира - да ниспошлет только Святая Дева нашему Другу скорое
выздоровление!
СВАДЬБА КОРОЛЕВЫ
Седьмое мая 1845 года был для столицы Испании днем, ознаменованным самым шумным,
восторженным празднеством. Мадрид, великолепно убранный, праздновал бракосочетание
своей королевы. Улицы походили на цветущие сады. С балконов свешивались ковры,
украшенные гирляндами, а в окнах развевались флаги с гербами Испании и Неаполя. Улицы и
площади, по которым должен был проезжать двор, были усыпаны букетами и венками и
украшены душистыми цветочными гирляндами, которые грациозно обвивались вокруг домов,
как будто связывая их.
С утра уже стремилась пестрая разряженная толпа старых и молодых, богатых и бедных к
собору, где в двенадцать часов должно было состояться церковное торжество. Места внутри
большой старинной церкви были предназначены для членов двора, а на широкой улице еще
рано утром теснился народ, чтоб занять место, откуда бы можно было видеть высоких молодых
и инфантов.
К полудню все было полно битком, так что алебардисты герцога Валенсии с трудом могли
проложить дорогу сквозь толпу для проезда экипажей двора к собору.
Давка с часу на час становилась чувствительнее, а любопытство народа напряженнее. На
необозримом пространстве плотной массой пестрела нарядная толпа, ожидая появления
молодой королевы и принцессы Луизы, с удивительным терпением и спокойствием в
образцовом порядке плотно друг к другу стояло более двадцати тысяч человек.
Высокие алебардисты, одетые в толстые блещущие золотом латы и древнеримские
шлемы, что придавало им величественный средневековый вид, по обе стороны улицы
образовали сплошную цепь, так что между ними проход остался свободен. По этому-то
проходу покатились, наконец, убранные золотом парадные экипажи королевской фамилии в
сопровождении экипажей адъютантов, статс-дам, камергеров и прочей свиты.
Когда появилась великолепная королева Изабелла, тысячи голосов восторженно
закричали:
- Да здравствует королева Изабелла!
Восемь белоснежных лошадей везли управляемую четырьмя лейб-кучерами в галунах
блестящую золотую карету королевы. Спицы колес были из чистого золота, а дверцы и
внутренняя часть обиты белыми бархатными подушками.
Эта королевская карета, в которой еще Филипп и Фердинанд подъезжали к собору,
свидетельствовала о непомерном богатстве испанской короны и о тех сокровищах, которые
богатые золотом дальние страны должны были в виде дани доставлять владычествующему
полуострову.
- Да здравствует королева Изабелла! - все еще раздавалось в необозримой толпе.
Молодая королева, сегодня кажущаяся еще прекраснее обыкновенного, милостивым
поклоном благодарила народ. Экипаж ее уже подъезжал к собору. Герцог Валенсии отворил
дверцы. Холодный, суровый Нарваэц подал прекрасной невесте руку, чтобы провести ее через
слабо освещенную паперть в древний, наполненный фимиамом собор, к королеве-матери,
которой предстояло проводить к алтарю двух дочерей одновременно.
- Вы, ваше величество, кажетесь немного бледными и взволнованными, если я не
ошибаюсь! - вполголоса сказал герцог молодой королеве.
- Наружность нередко обманывает, господин герцог! Мне кажется, напротив, сегодня я
должна быть душевно счастлива! - отвечала королева холодным тоном, который не
гармонировал с ее словами. Войдя в церковь, куда собрались донны для шествия к алтарю,
Изабелла приветствовала свою мать. Нарваэц, поклонившись ей, удалился налево к другим
грандам и сановникам.
Высокая пространная церковь имела величавую архитектуру. Два длинных ряда
массивных колонн со сводами разделяли ее на три части, в которых три широких прохода
между бесчисленными стульями вели от паперти к главному алтарю. По стенам, а также у
боковых алтарей и главных колонн были развешаны большие великолепные картины, писанные
масляными красками, изображавшие святых во весь рост.
Громадные окна, через разноцветные венецианские стекла которых обыкновенно падал на
колонны и на всю Церковь какой-то особенный свет, теперь были завешены.
Собор был облит мягким блеском, несколько похожим на солнечное сияние, который
происходил от бесчисленного множества зажженных огней. На души молившихся он должен
был оказать самое отрадное, глубокое действие. Огромное впечатление, которое испытывал
каждый, вступавший в мадридский собор, еще более увеличивалось и получало неотразимую
силу от звуков органа, гармоническими густыми волнами разливавшихся по всей церкви.
Там, где высокие массивные колонны кончались перед ступенями, покрытыми коврами и
ведшими к главному алтарю, в тени последних колонн находились места из массивного
темного дерева, отведенные для исповеди.
По обеим сторонам ступеней церковные служители курили ладаном. Над алтарем, между
двумя высокими лампадами, висело массивное золотое распятие.
Те из членов двора, которые не принадлежали к свидетелям и к непосредственной свите,
находились в местах для исповеди. Звуки органа торжественно и плавно гудели по обширной
церкви. Час великого таинства настал.
По средней части собора, под великолепным балдахином, который несли шесть
священников, шел мадридский архиепископ в полном облачении. Двадцать причетников
следовали за ним, неся золотые кадила. За ними шло более сорока патеров и монахов, образуя
длинное, торжественное шествие. В первом ряду шли Антонио, Маттео, Мерино и
Фульдженчио.
С правой стороны приближалась к главному алтарю Изабелла, молодая королева
Испании. На ней было белое атласное платье с длинным шумящим шлейфом. С миртового
венка ниспадала широкая блондовая вуаль. Прекрасную шею и грудь, покрытую барбантским
кружевом, украшали великолепные королевские алмазы. Корону же, которую она сегодня
променяла на миртовый венок, усеянный бриллиантами и сделанный в виде короны, несли
позади нее на малиновой бархатной подушке.
Изабелла была прекраснее, обворожительнее, чем когда-либо, в своем белом атласном
платье. Темная зелень с белоснежными цветами и сверкающими бриллиантами в ее черных
волосах образовали простой и между тем вполне царственный убор. Ее мечтательные голубые
глаза смотрели сегодня еще мягче, еще прелестнее, а на молодом лице был отпечаток грусти и
тоски.
Что наполняло душу юной королевы и навевало на ее черты выражение печали, когда она
приближалась к алтарю? Кому принадлежало сердце королевы, окруженной блеском и
счастьем, ради кого омрачено тоскою ее лицо?
Мария Кристина следовала за Изабеллой. На ней было платье из малинового бархата с
белой атласной нижней юбкой, голову украшала диадема из драгоценных камней.
Королева-мать, по-видимому, была недовольна этим высоким торжеством, поэтому она была не
в силах скрыть на своем лице, становящемся с каждым днем резче, того гордого, ядовитого
выражения, которое всегда появлялось у нее, когда бывшая правительница была чем-нибудь
неприятно задета.
За ней шли донны, принадлежащие к высшей аристократии и составляющие
непосредственную свиту обеих королев. Среди них было много прекрасных лиц с южными,
огненными глазами. Маркиза де Бевилль была одета в прелестное белое платье с дорогой
кружевной накидкой и с гранатовой веткой в прекрасных темных волосах.
С левой стороны собора в это же время приближался к алтарю принц Франциско де
Ассизи с блестящей свитой сановников и офицеров, украшенных орденами.
Принц сегодня, несмотря на маленький рост и узкое лицо, имел совершенно благовидную
наружность. На нем был генеральский мундир, состоящий из красивого синего сюртука с
красным воротником и с обшлагами, выложенными золотым шнурком. Низенькую каску он
держал в левой руке.
За ним следовали Нарваэц, заступающий место герцога Рианцареса, супруга
королевы-матери, который внезапно заболел, и офицеры всех полков, среди которых Олоцага,
генералы О'Доннель, Прим, Конха, граф Честе Барселонский, гранды Кабаллеро де Рода,
Посада, Геррера и многие другие. Генерала Серрано между ними не было. Архиепископ
Мадридский прежде всех поднялся на ступени главного алтаря.
Мария Кристина подвела королеву Изабеллу, герцог Валенсии - принца де Ассизи.
Статс-дамы группировались справа, мужчины слева. Патеры стали по бокам алтаря, монахи
остались у подножия ступеней.
Королева и принц опустились на колени. Изабелла потупила свои прекрасные голубые
глаза. В эту минуту в левом проходе церкви раздались поспешные шаги и послышалось
бряцанье шпор по мозаичным плитам, несмотря на звук органа. Какой-то военный с гордой
осанкой подходил к алтарю. Монахи дали ему дорогу. Он тихо и осторожно присоединился к
грандам на левой стороне.
Орган умолк. Архиепископ обратился к королеве и к Франциско де Ассизи с роковыми
вопросами.
В эту минуту прекрасная Изабелла подняла свои задумчивые голубые глаза и должна
была собрать все свои силы, чтобы не пошатнуться, потому что там, между грандами, она
увидела Серрано.
Это он, это Серрано, к которому с тоскою рвалась ее душа, когда она приближалась к
алтарю, чтобы отдать свою королевскую руку другому. Это Франциско Серрано, он спешил к
ней, он появился именно в ту минуту, когда она готовилась сказать свое "да!"
Удивительный случай - важное предзнаменование! Темные глаза Франциско Серрано
были устремлены на прекрасную Изабеллу. Архиепископ должен был повторить королеве свой
вопрос. Она ответила ему чуть слышно. Он соединил руки новобрачных.
Тут только Изабелла, не спускающая глаз с Серрано, заметила на лбу у него след опасной
раны. От нее скрыли, что Франциско Серрано ранен, - расчетливый Нарваэц сообщил ей
только то, что Серрано и Прим, генералы корол
...Поділитися у соцмережах
