Жанр: Драма
Карлистские войны 2. Изабелла, или тайны мадридского двора. то
...евской гвардии, одержали блестящие победы и
так увлеклись войной, что о возвращения в Мадрид совершенно забыли.
Но на самом-то деле войско карлистов давно уже было рассеяно и истреблено, а Прим
медлил возвратиться единственно потому, что не хотел оставить своего друга одного в Бургосе.
Изабелла изнывала в тоске. Никакого известия не получала она от Франциско. Вслед за
его отъездом она послала ему локон своих прекрасных волос, но не получила ни одного слова
благодарности, ни одного знака любви. И вдруг он стоит перед нею. Рубец от раны объяснил
бледнеющей Изабелле причину его отсутствия. Франциско Серрано страдал за нее, для нее
подвергался смерти. Чарующая сила этой мысли разожгла сердце юной, мечтательной
королевы.
Дон Жуан Прим тоже был в соборе. Он подошел к ступеням, и, взглянув на
обольстительную прекрасную Изабеллу, сознался себе, что желал бы быть на месте принца де
Ассизи. Это желание мелькнуло у него вголове как молния, и он в ту же минуту забыл о нем и
даже не заметил, с каким восхищением смотрел на прелестную молодую королеву ее супруг.
Архиепископ благословил новобрачных. К Изабелле пошла навстречу королева-мать, к королю
Нарваэц. Статс-дамы окружили королеву, принося ей свои поздравления, гранды пошли к
молодому королю, чтобы пожелать ему счастья.
В то время как королева-мать пошла на правую сторону церкви, а Нарваэц на левую,
чтобы подвести к алтарю принцессу Луизу и герцога Антона Монпансье, молодой король,
увидя Серрано, мрачно и молчаливо стоявшего в стороне, подошел к нему.
- Ах, мой дорогой генерал, как я рад видеть, что вы оправились от вашей раны. Что же,
неужели вы не находите ничего сказать супругу вашей королевы?
- Вашему величеству угодно будет извинить меня, что я, все еще находясь под
впечатлением увиденного и услышанного, в первую минуту не нашел слов!
- Да, часто случается, что самые энергичные люди в такие торжественные минуты
лишаются голоса и способности говорить, - сказал супруг королевы. - Я вас вполне понимаю
и не сержусь на вас.
Серрано поклонился машинально. Взоры его были устремлены на Изабеллу, которая
остановилась таким образом, что могла смотреть ему в лицо. Они обменивались взглядами и
передавали друг другу свои мысли на таинственном, только для них понятном языке.
К алтарю приблизились сын Людовика-Филиппа и принцесса Луиза. Они также подошли
к архиепископу, преклонили колена, обменялись кольцами и приняли благословение.
Церемония была окончена.
Молодая королева первая вошла в экипаж, в свою золотую карету, чтобы возвратиться во
дворец, при торжественных криках толпы. За ней последовал ее супруг, потом королева-мать с
принцессой, а в другом экипаже герцог Монпансье с Нарваэцем.
Придворные гранды и донны ехали позади.
Весь Мадрид был залит огнями. Окна домов были богато иллюминованны, на балконах и
крышах горели разноцветные огни. На Прадо и других улицах были устроены огненные
фонтаны, шествия с факелами, транспаранты. Этот торжественный день прошел весело и
шумно для мадридского народа, толпившегося на разукрашенных улицах, освещенных как
днем. Театры были открыты бесплатно, на Прадо и на Пласо Майор разносили вино и пили при
громе пушек за здоровье высокой четы, вокруг которой во дворце, также наполненном
радостными криками, собралось множество веселых и знатных гостей.
Все комнаты были освещены - тронный зал, зала Филиппа, покои Марии Кристины и
королевы Изабеллы.
Принцесса Луиза, теперь герцогиня Монпансье, намеревалась через несколько дней
уехать со своим супругом в южные провинции. Половина, которую до сих пор занимала она,
была отдана молодому королю Испании, супругу Изабеллы, так что во дворце ожидалась
важная перемена.
В тронном зале, для высокого празднества этого дня, был накрыт стол с неимоверной
роскошью. В других залах, гостиных и галереях были устроены столы для гостей и членов
двора более чем на тысячу приборов.
Королева и принцесса теперь только, во дворце, могли заговорить со своими супругами.
Этикет требовал сверх того, чтобы новобрачные сидели за столом рядом, а против них -
королева-мать.
Когда Серрано и Прим хотели возвратиться из собора, они, по высочайшему повелению,
были приглашены на праздник, во дворец. Кроме того, королева оказала им необыкновенную
милость, посадив их за тот стол, где обедали только члены королевской фамилии, Нарваэц и
граф О'Доннель. Топете и Олоцага поместились в зале Филиппа.
Несмотря на множество изысканных блюд, Франциско Серрано ел мало. Он с трепетом
заметил, что Изабелла также не могла преодолеть себя и почти ничего не ела. Зато супруг
королевы обедал с превосходным аппетитом. Сегодня он был в чрезвычайном расположении
духа, никогда его не видели таким развязным и разговорчивым. Франциско де Ассизи, прежде
чем отправиться в собор для торжественной церемонии, получил из прекрасных рук душистую
записку, сильно взволновавшую даже его, безжизненного, вялого, флегматичного принца. Эту
записку, без всякой подписи, передал ему патер Фульдженчио - она гласила:
"Принц! Через несколько часов вы будете супругом королевы. Женщина, вам близкая и
когда-то любимая вами, молит Бога о вашем счастье! Если вам будет угодно завтра ночью
прийти в монастырский сад Санта Мадре, то она сообщит вам нечто интересное для вас".
Франциско де Ассизи знал, от кого была записка. Сидя подле своей молодой и прекрасной
супруги, он думал о той страшной, обольстительной сирене, которая разбила, испортила всю
его жизнь и до сих пор имела на него могучее, волшебное влияние. Он с улыбкой думал о
прелестной графине генуэзской.
За обедом царил строгий этикет, потом также церемониально был протанцован польский
танец, который королева со своим супругом начали первыми. Лишь по окончании польского
Изабелле представился удобный случай шепнуть мимоходом несколько слов генералу Серрано.
- Мне непременно надо поговорить с вами - я томлюсь в ожидании этой минуты. Я
хочу многое сказать вам! - прошептала она. - Приходите в полночь в раковинную ротонду!
- Я исполню ваше приказание! - отвечал Серрано с неподвижным лицом, и Изабелла
скользнула далее.
Казалось, что никто не обратил на них внимания в эту минуту. Но вдруг Серрано увидел
на другом конце залы Нарваэца, бесстрастное лицо которого было обращено к нему, а
проницательный, испытующий взгляд зорко наблюдал за ним. Нарваэц заметил, что королева
что-то шепнула Серрано. Он несколько времени продолжал стоять неподвижно, скрестив руки
на груди, и все смотрел на Серрано своими холодными, суровыми глазами.
Серрано почувствовал, что яркая краска разлилась по его лицу. Он теперь только
вспомнил о роковой встрече с генерал-капитаном войска в кабинете Изабеллы. Он задрожал от
гнева, когда подумал, что высокопоставленный герцог Валенсии нарочно отослал его в Бургос,
желая устранить его и выдать в его отсутствие королеву замуж. Серрано только что перед
началом Церемонии прискакал в Мадрид на замученной до смерти лошади и думал исполнить
свой необходимый, безотлагательный долг - представиться главнокомандующему. Чтобы не
подать герцогу справедливого повода к обвинению, ему следовало, несмотря на свое
отвращение, все-таки исполнить эту обязанность.
Где дело шло о правилах военной дисциплины, таммогущественный и строгий Нарваэц не
допускал никакого извинения, никакой снисходительности, все равно, был ли виновный
лейтенантом или генералом.
Поэтому Серрано отправился через всю залу к герцогу, все еще стоявшему неподвижно
как статуя, на одном месте, и смотревшему с каменным лицом на молодого генерала.
- Наша работа в Бургосе окончена, господин герцог, - сказал Серрано голосом, который
выдавал его внутреннее волнение, - более точный рапорт будет представлен завтра
генеральному штабу.
- Ваша рана еще не зажила, господин генерал! Это одно заставляет меня смотреть
снисходительнее на ваш крайне неуместный доклад в залах ее величества!
Герцог отвернулся, оставив генерала Серрано, крепко стиснувшего зубы, и, не удостоив
его поклоном, вышел из залы.
Франциско оглянулся, не был ли кто свидетелем этой сцены. Он был один. Только Прим и
Олоцага, приближаясь к двери из соседней гостиной, заметили, что герцог резко отвернулся от
Серрано и подошли к своему другу, бледному от бешенства.
Серрано взял руку Прима и крепко пожал ее.
- Между ним и мной дело не ладно! - пробормотал он.
- Потише, ты все еще не привык гладить таких медведей по шерсти, мой милый
Франциско! - прошептал Олоцага. - Воздадим каждому должное!
- В таком случае, его я должен наказать своею шпагою! - с раздражительностью
воскликнул Серрано и схватился за шпагу.
- Ты знаешь, что мы всегда при тебе, - сказал Прим, поставивший себя на место
Франциско, а потому не находивший что возразить против его гнева, - в случае дуэли, ты
можешь вполне рассчитывать на нас!
- Если уж захочешь непременно сделать по-своему и не послушаешься моего совета, -
добавил Олоцага.
- Убирайся ты, проклятый дипломат, со своим хладнокровием и своей вежливостью! -
горячился Серрано.
- Верно угадал, мой добрый, старый друг, я действительно намереваюсь сделаться
дипломатом. Так как я не могу со шпагой угнаться за вами, героями, то я попробую, не пойдет
ли дело лучше с портфелем - да, да, не смейтесь, я уже готов посвятить себя дипломатии!
- Верю тебе, неженка в тонких перчатках, дамский любимец! - шепнул Прим. - Мы же
останемся верны нашему ремеслу!
С этими словами он взял под руку Серрано, снова улыбнувшегося, и все три офицера
гвардии пошли отыскивать своего друга Топете. За сверкающим хересом и пенящимся
шампанским проболтали они вместе с ним до самого утра.
КРАСИВЫЙ ГЕНЕРАЛ
По поводу двойной свадьбы при испанском дворе, один замечательный историк
выражается о придворных интригах следующими слова:
"Имя Людовика-Филиппа было неразлучно связано со всеми свадебными интригами при
испанском дворе. Его публично обвиняли в том, что он, зная прежнюю жизнь Франциско де
Ассизи и считая его неспособным иметь наследников, нарочно устроил его брак с королевой,
чтобы таким образом удержать испанский престол за своими внуками. Народ повсеместно
разделял это мнение французского короля о принце, и впоследствии даже многократные
разрешения от бремени королевы не разубедили его.
Но если бы действительно такова была причина, по которой добрый гражданский король
удовольствовался Для своего сына (Антона Монпансье) принцессой и не женил его на
королеве, то следовало бы из этого заключить, что он забыл о развращенности нравов, обычной
в Доме его бурбонских родственников. Поэтому мы не Думаем, чтобы покойный
Людовик-Филипп когда-либо рассчитывал на неспособность принца Франциско и на
Добродетель невинной Изабеллы для доставления своим внукам испанского престола".
Прежде чем продолжить наш рассказ, мы желали сообщить нашим читателям эту краткую
историческую заметку, необходимую нам, чтоб разъяснить себе многое впоследствии.
Молодому королю, как нам известно, в маленькой Л душистой записке было назначено
свидание на следующий вечер в монастырском саду Санта Мадре, и он последовал этому
приглашению с аккуратностью, достойной более важного дела.
С наступлением ночи, когда он мог незаметно совершить свое посещение, Франциско де
Ассизи отправился в доминиканский монастырь на улицу Фобурго, нетерпеливо позвонил и с
бьющимся сердцем прислушался к шагам брата привратника.
Наконец, отворилась маленькая крепкая дверь. Монах, по-видимому, знал, что было
нужно Франциско де Ассизи в Санта Мадре, потому что он молча взял его за руку и повел к
колоннаде, а оттуда - в монастырский сад. Дойдя до ступеней, спускавшихся в сад, он
удалился и оставил маленького короля одного.
Темные силуэты низеньких миндальных деревьев и пальм казались ему какими-то
непонятными, зловещими существами, а отдельные кустарники - ползущими по земле
людьми. Это впечатление делалось еще неприятнее от воспоминания о хрустальной зале и от
сознания, что он был один. Он должен был собраться с духом и бодрее пойти по аллеям сада,
чтобы не поддаться искушению позвать назад привратника, шаги которого раздавались по
колоннаде.
Наконец, над монастырем взошла луна и, хотя слабо и бледно, все же осветила
неприятную окрестность своим мерцанием. Он осторожно шел вперед, прислушиваясь и
оглядываясь. Вдруг какая-то человеческая фигура обогнула рощу из алоэ и приблизилась к
нему. Франциско остановился, чтобы рассмотреть ее.
- Монахиня? - пробормотал он. - Клянусь всеми святыми, это моя Юлия!
- Добрый вечер, ваше величество! - прошептала Ая.
- Прекраснейшая из женщин, одна ли ты? Можем ли мы поговорить без свидетелей? -
спросил Франциско де Ассизи умоляющим голосом. - Давно я жду той минуты, когда опять
могу назвать тебя своею, божественная Юлия!
- Милостивый король, вы говорите с монахиней, которая отреклась от всей мирской
суеты, от всех воспоминаний, всех страстей и от своей любви. Вы говорите с сестрой
Патрочинио, милостивый король, а не с вашей Юлией, которая когда-то называлась графиней
генуэзской!
- Я знаю все, Юлия. Сжалься надо мною, оставь свою холодность! Постригайся в
монахини, называй себя сестрой Патрочинио, но не запрещай мне любить тебя, не отказывайся
принадлежать мне!
- Вы слишком поспешны, ваше величество! А я уж думала, что вам невозможно будет
даже прийти поговорить сегодня ночью с той, которую вы прежде называли своей Юлией.
- И которую я до сих пор так называю и люблю еще нежнее, пламеннее, после нашей
долгой разлуки.
- Милостивый король, вы женаты, лишь сутки тому назад вы праздновали свою первую
брачную ночь! - шептала Ая с каким-то страшным выражением.
- Губы мои еще ни разу не прикоснулись к королеве, Юлия, я принадлежу одной только
тебе!
Торжествующая улыбка появилась на лице прекрасной монахини.
- Странно, - прошептала она, наклоняясь к Франциско, таявшему от любви, - неужели
вы так холодны к прекрасной Изабелле?
- Я люблю тебя, тебя одну, ты должна принадлежать мне!
Король в восхищении взял руку графини и повел ее по темной садовой аллее.
- Куда вы, ваше величество? - шепнула она.
- Юлия, прими поцелуй, которого я еще не давал своей супруге, будь моею еще один раз,
доставь мне блаженство прижать тебя к своей груди - в твоих объятиях улыбнулось мне
счастье в первый раз! Ты пришла, и я опять у ног твоих! О, насладимся этим свиданием,
вспомним о том чудном времени, когда мы ходили Рядом по парку, на берегу родного залива,
когда мы качались в гондоле на волнах, волшебно освещенных ясной ночью, забудем все, что
случилось с нами с тех пор!
Ая вполне отдалась ему и позволила провести себя в одну из темных беседок
монастырского сада, состоявшую из низко опущенных, переплетенных ветвей. Она теперь была
уверена в своем влиянии на принца и решилась воспользоваться им.
- Знаете ли вы, милостивый король, какая цель этого последнего свидания? Я не в
состоянии была запереться в стены монастыря, не простившись с вами в последний раз, -
вполголоса сказала Ая с чарующим, мягким выражением в голосе, приближаясь к дерновой
скамейке, куда подводил ее Франциске
Франциско не в силах был сказать ни слова на ее рассчитанную, еще более увлекавшую
его речь. Он был очарован роскошной, прекрасной женщиной.
- Прочь темную одежду, скрывающую от меня твои дивные формы! Долой
покрывало, - сказал он тихим голосом. - Ты со своей царственной фигурой создана для
трона, твое очаровательное лицо затемняет своей божественной красотой все лучшие,
совершеннейшие произведения искусства! Прочь жалкое покрывало! Кого природа так щедро
наделила изяществом форм, тому грешно добровольно скрывать эти чудеса!
Король поспешным движением сдернул с ее прекрасной фигуры покрывало и коричневую
накидку, какую обыкновенно носят монахини. Глаза его заблестели.
- Что вы делаете, король...
Двенадцать лет тому назад, - на этой же самой дерновой скамейке монастырского сада
Санта Мадре много ужасных дел было сделано развратным королем. Фердинанд XII всегда
приказывал приводить жертв своего ненасытного сладострастия, все равно, принадлежали ли
они к сословию грандов или бедных поселян, в этот уединенный монастырский сад, где никто
не тревожил его наслаждений. Если Фердинанду имела несчастье понравиться какая-нибудь
красивая женщина или девушка, она погибала безвозвратно. Страшный сластолюбец
приказывал схватить ее или поручал искусным монахам заманить ее сюда. Здесь, в саду, он
принимал ее в свои объятия и заставлял отвечать на свою любовь самыми возмутительными
средствами.
На этой же дерновой скамье Фердинанд, приведенный в отвратительную ярость, убивал
сопротивлявшихся ему жертв, и они без вести исчезали. Родственники никогда не узнавали, что
с ними сталось. В земле Мопастырского сада лежало множество таких несчастных девушек и
женщин.
Вдруг Ая вскочила... До нее донесся запах истлевших трупов этих несчастных жертв
прежнего короля, предшественника того Франциско, который обнимал ее.
Она была бледна, волосы ее, извиваясь точно змеи, ниспадали на ее мраморно-белую
спину и грудь. Она своими прекрасными руками оттолкнула супруга королевы, быстро
вскочила и накинула покрывало на плечи.
- Прощайте, Франциско де Ассизи, вы позволили себе больше, чем я могла дозволить
вам!
Король пустился за ней вслед и схватил ее за платье, когда она хотела выйти из-под
глубокой тени спустившихся ветвей на освещенную месяцем дорожку.
- Не уходи от меня, Юлия, или я буду преследовать тебя до самых монастырских стен,
умоляю тебя, сжалься! - страстно шептал ей Франциско де Ассизи и упал на колени перед
гордой Аей. - Будь моею, ведь в тот блаженный час, когда я увиделся с тобой снова, ты
созналась мне, что любишь меня! Если это правда, то ты не захочешь навек разлучиться со
мной!
- Не терзайте моего сердца, милостивый король! Чтоб решиться на этот шаг, я должна
была сделать неимоверное усилие над собою! Но теперь я не должна более видеть вас, вы
супруг королевы, и поэтому...
- Злосчастная решимость, стоившая мне спокойствия!
- Сестра Патрочинио отрекается от своего счастья, от своей жизни... от своей любви! Не
могу не сознаться вам в эту минуту, что удерживали меня только вы одни. Я вынуждена
спрятаться в стены монастыря ради вашего семейного счастья! - сказала она мягким,
трогательным голосом.
- Эта жертва с твоей стороны убивает меня. Мое сердце, полное горячей любви к тебе,
не может вынести твоего высокого самоотвержения. Говорю тебе, останься! Останься! Я не
могу потерять тебя. Только к тебе стремятся все мои желания... Сжалься надо мной!
- Ваша Юлия постриглась в монахини и дала обет, вы знаете, что возвратить его уже
нельзя!
- Так живи при дворе, пусть мой патер Фульдженчио представит тебя моей супруге,
монахиня Патрочинио найдет там лучшее место, чем здесь, в пустынных стенах монастыря.
Согласись на мои просьбы, Юлия.
Я проложу тебе дорогу, я сделаю все, так что тебе останется только прийти во дворец.
- Это будет неосторожный шаг, ваше величество, постоянное, тяжелое испытание для
нашего сердца!
- Напротив, тогда исполнится моя задушевнейшая мечта видеть тебя ежедневно, жить с
тобою под одной кровлей! - с искренним, теплым чувством прошептал король.
Холодная, расчетливая Ая в душе торжествовала. Именно эти слова хотела она услышать
от слабого, опутанного ее сетями Франциско де Ассизи, только этого решения добивалась она.
Ее усилия увенчались успехом! Находясь у самого трона, она могла или с помощью короля, или
с помощью патеров привести в исполнение все свои темные планы: завладеть Аццо, к которому
рвалось ее сердце, в то время как она лицемерно уверяла Франциско в своей любви, покрыть
Энрику унижением и позором, погубить ее! Глаза ее радостно засверкали. Она рассчитывала
еще, кроме того, что ей легко будет взять в свои руки королеву. Она не помнила себя от
восторга, но лицо ее выражало тревожную думу. После долгого колебания она, наконец,
согласилась, прошептав:
- Пусть будет по-вашему, на вас будет лежать вся вина и все последствия!
Супруг Изабеллы расстался с пышной графиней генуэзской. Она очутилась одна в
монастырском саду, где вокруг нее в сырой тени росли пурпуровые цветы арбулы, такие же
ядовитые как коварная Ая.
Злобный смех раздался позади увлеченного, очарованного Франциско, который удалялся
по колоннаде, - так смеются демоны, когда попадает под их власть безвозвратно еще одна
человеческая душа и они, скрежеща зубами, запускают в нее свои когти.
Возвратимся теперь во дворец, освещенный лишь местами. Королева, желая провести весь
день в уединении и в тиши, чтобы отдохнуть от вчерашней усталости, приказала осветить залы
и коридоры не с обычным блеском. Караульные расставлены были только внизу на
перекрестках и у подъездов, статс-дамы и адъютанты ушли в свои комнаты. Отдано было
приказание ни под каким предлогом не тревожить королеву, потому что она не желала кого бы
то ни было принимать.
Об этом приказании было сообщено герцогу Валенсии, как и обо всем, что происходило
во дворце, как бы оно ни было маловажно.
- Были сегодня гости у ее величества? - спросил Нарваэц адъютанта лаконически и
сухо.
- Только его преподобие, патер Фульдженчио, который по желанию его величества
спрашивал о здоровье королевы.
Нарваэц дал знак адъютанту уйти.
- Иезуиты опять берут верх! - прошептал герцог, в раздумье глядя на карты,
развернутые перед ним.
Когда соборные часы пробили двенадцать, он надел свою военную шапку и вышел че рез
маленькую, завешенную дверь из своей комнаты.
Он очутился в темном коридоре, ведшем в картинную галерею дворца, а галерея
примыкала к широкому проходу, устроенному в виде залы, который соединялся и с
Филипповой залой и проходил между двумя половинками раковинной ротонды.
Этот широкий проход, с множеством углов, ниш и портьер, был покрыт коврами,
заглушавшими шаги герцога и так слабо освещен, что он несколько раз останавливался: ему
чудились в полусвете какие-то человеческие фигуры в стороне от ниш. Герцог не был боязлив,
но ему не хотелось выдавать свое присутствие громким криком "Кто идет?", так как он имел
намерение пройти через все комнаты дворца.
Нарваэц и между войском был известен своей привычкой внезапно, неожиданно
появляться там, где его менее всего ожидали и где менее всего было приятно его присутствие.
Он приблизился к тому месту, которое отделяло обе половинки раковинной ротонды,
плотно закрытые портьерами.
Какой-то непонятный шум долетел до его уха. Герцог в изумлении прислушался, откуда
шел этот странный шелест. Фонтаны пускались только при торжественных случаях, когда гости
собирались в зале Филиппа, да к тому же дрожащий звук, невнятно доносившийся до него, был
слишком слаб, чтобы его можно было принять за плеск и журчание воды - откуда же мог он
раздаваться?
Нарваэц, полагая, что его обманул далекий говор, слабо доходивший до него через стены,
уже хотел продолжать свой путь, но вдруг, повинуясь какому-то внутреннему голосу,
обернулся назад, приподнял одну из портьер и вошел в слабо освещенную раковинную
ротонду.
Нарваэц остолбенел: он узнал теперь, откуда происходил шорох. Он услышал два голоса,
которые разговаривали в другом гроте, хотя шепотом, но все же настолько громко, что слова
могли долетать до него.
Герцог Валенсии нахмурил брови - его предчувствие сбылось. Серрано, который был
ему ненавистен и который сам ненавидел его, разговаривал с юной королевой.
- Ведь я не получила известия от вас, мой Франциско! Сердце у меня болело. Я боялась,
уж не забыли ли вы меня, хотя я послала вам знак моей привязанности вскоре после вашего
отъезда.
- Я тысячу раз прижимал его к своим губам, ваше величество, но что я выстрадал, когда
узнал, что вы обмениваетесь кольцами! - прошептал Серрано. - Что я выстрадал вчера, когда
я подошел к алтарю и увидел...
- Молчите, Франциско! Забудьте все, этого не было, это вам приснилось! Вы герой,
генерал Серрано, вы были ранены, защищая меня! Знаете ли вы, что когда вчера я вдруг
увидела вас перед собою, когда я посмотрела на ваше милое лицо, на котором еще не зажил
глубокий рубец вашей раны, то я непреодолимо пожелала видеть вас на том месте, где стоял
мой двоюродный брат, которого я не люблю! Если б вы были на этом месте, то я громко
ответила бы на вопрос архиепископа, - да, ему я останусь верна всю жизнь, ручаюсь в этом
клятвою! Но все мое желание было тщетно. С тем, кого я люблю, я могу видеться лишь
украдкой, да и то ненадолго. Едва насладясь свиданием, я уже должна готовиться к разлуке.
Прощайте, мой Франциско! Изабелла не забудет вас!
- Как благодарен я вам за такую милость, королева!
Серрано нагнулся, чтоб поцеловать ее руку. Изабелла ласково улыбнулась, потом плотнее
надвинула на плечи темный длинный плащ, который был на ней еще во время таинственной
прогулки к алхимику Зантильо, закрыла свое хорошенькое лицо, и направилась к потаенной
двери, ведшей из грота в ее комнаты. Эта дверь была устроена в раковинной стене почти
совершенно незаметно для непосвященных.
Серрано еще несколько времени оставался в гроте, припоминая услышанные сегодня от
королевы слова любви, потом в раздумье пошел к портьере, раздвинул ее и очутился в слабо
освещенном проходе, чтобы через него отправиться в коридор, а оттуда спуститься вниз на
перекресток дворцовых коридоров.
Но не успел он сделать несколько шагов в этом тихом и мрачном проходе, как вдруг
увидел перед собой чью-то фигуру, покрытую тенью, которая, казалось, была высечена из
камня. Это был живой человек, который нахально подслушал его разговор с королевой и теперь
в тени уединенного прохода поджидал его.
- Кто идет? - окликнул Серрано, выдергивая шпагу.
- Отвечайте лучше вы: кто идет в такую пору? - сказал, дрожа от гнева, неподвижный
человек.
- Так береги свою голову, шпион! - воскликнул Серрано, в высшей степени
раздраженный, и начал наступать на своего противника.
Нарваэц, подвергавшийся опасности быть раненым или даже убитым, также вынул свою
шпагу из ножен и отпарировал сильный удар Серрано, который не дал ему времени в
...Поділитися у соцмережах
