Жанр: Драма
Файзабад
...начальникам-кускам. Без промедления и без всяких исключений. У нас сложилось
мнение, что у него хобби такое или даже навязчивая идея - отомстить нам за себя.
Когда пятый или десятый разведчик "загудел" на губу, на переговоры с Парамоновым
отправился самый легендарный дедулька разведроты некто Юрцов - патологический
залетчик, садист и потенциальный урка. Он поймал его и предупредил: еще один раз... и
они разъедутся. Юрцов в дисбат, Параша - в морг. Подействовало. Параша больше
разведчиков не закладывал, а просто ловил, и если получалось (с такой-то мордой!), все
отбирал.
Так продолжалось до сентября 1984 года, до приказа. Главного приказа нашего призыва.
В начале октября стали формировать "нулевую" партию дембелей. Это те - самые
лучшие, которые еще до прихода замены уезжали первыми. В основном заместители
старшин рот и замкомвзвода. Только сержантский состав. Насколько важно было попасть
в такую партию, можно судить хотя бы по тому, что следующая "нулевая", но для
рядового состава пехоты, уехала домой второго февраля уже 1985 года.
Из моей роты в эту группу попало трое самых-самых: Саша Хрипко, Коля Олексюк и Вова
Крохин - все старшие сержанты, все поднявшиеся из рядовых, все с боевыми орденами (а
у Олексюка в придачу к "Звезде" еще и медаль "За отвагу"). Четвертым домой поехал
Лешенька Грицынок - известный всему полку стукач по прозвищу Тортилла, правда, без
боевых наград, но у него были иные, не менее впечатляющие награды за услуги на
"невидимом фронте".
Пятым к ним пристроился Параша, к тому времени уже в звании старшины. Вот так-то, а
мы ему когда-то не поверили...
Перед самой посадкой на вертолеты дембелей построили и произвели тщательный обыск
личных вещей. Ну, это не страшно, к шмонам солдат приучен. У всех полупустой
"дипломат", а то и вещмешок или даже просто пакет. У Олежки - два баула. Ничего -
пропустили. Поехали...
На прощание, в виде компенсации, уезжающие всем тем, кто остался, клятвенно
пообещали: "Не забудем - не простим!" Причем, не стесняясь тех, кому собирались не
забывать и не прощать. Параша, Тортилла и еще сладкая парочка таких же заметно
приуныли.
О том, как развивались события дальше, мне известно только со слов очевидцев.
По прибытии в Термез всю группу ожидала долгая и изнурительная нервотрепка -
генеральный обыск на таможне. Там уже не мальчики и не добрые полковые дяди, там
профи. Физиономисты-психологи. Кого спросят с наивной улыбкой: "Оружие, золото,
наркотики... нет? - а кого и разденут донага, да пальцем в одном месте пошуруют. Как с
первыми тремя пунктами (то есть с оружием и прочее) - не знаю, думаю, что никак -
для таких вещей иные, более надежные каналы существовали. А вот джинсы или часы -
целое состояние - смело могли отобрать: "не положено" Могли реквизировать
фотографии, это под настроение. Да мало ли что, власть-то у них неограниченная.
И тут, на таможне, случился первый казус - группа "особо заслуженных" сержантов
каким-то чудесным образом проскочила первой и немедленно испарилась. К вечеру,
когда прошли все, их стали искать и не нашли. Хрипко говорит, что один из бывших
разведчиков даже слезу по этому поводу пустил. Как бы там ни было, поехали по домам
клятвопреступниками. Очень расстроились...
Наши сели в поезд "Душанбе - Москва" и в Волгограде разделились: Крохин - в
Москву, Хрипко и Олексюк - на Украину. Дальнейшее известно из пространного письма
Володи Крохина.
Их в столицу ехало трое: он со слезоточивым разведчиком - закадычным дружком
Юрцова и таким же уголовником, и еще "замок" первого взвода шестой роты Толик
Мордовцев - очень крепкий, незакомплексованный парень. Они оккупировали какое-то
купе и устроили там затяжную попойку. На следующий день после Волгограда из
соседнего вагона "особо заслуженные" привели несколько девчонок-студенток и начали
праздновать дембель уже с ними.
По словам Крохина, девчонки оказались не промах и никому из сержантов, несмотря на
их боевые награды, так и "не дали". Они применили испытанный девичий прием - время
от времени куда-то незаметно и, главное, не вовремя отлучались. Перед самой Москвой
одна из них, вернувшись с очередной прогулки, сообщила, что в соседнем вагоне в купе
сидит бравый афганец-десантничек и рассказывает всякие страсти-мордасти. Как она
выразилась: "Волосы дыбом..."
Наши сказали: "Ой!", переглянулись и, бросив подруг, бегом рванули по указанному
адресу. Каково же было их удивление, когда, зайдя в купе, они увидели увитого
аксельбантами Олежку Парамонова - бравого десантника в лихо заломленном голубом
берете (пехотинцу натянуть на себя голубую тельняшку - уже "в падлу"). Вокруг,
смахивая слезы и подливая в его бокал шампанское, сидели несколько жадно внимавших
девчушек. Параша явно был в ударе, но, увидев знакомые лица, как-то скис и стал
жалобно просить своих спутниц не оставлять его с этими мордами. Но было поздно... На
девчонок шикнули. Они, видимо, до этого еще не имели опыта общения с разъяренными
дедами и в доли секунды исчезли.
Далее я просто процитирую отрывок из Володиного письма:
"...Ты знаешь, братишка, мы его даже толком не отмудохали. Получив
первый же раз по яйцам, он начал визжать, как свинья, кататься по полу и
даже обоссался. Толян плюнул на него, оттащил "разведку" и выкинул
спортивную сумку Параши в окно. Мы даже не посмотрели, что там. Потом
отобрали у него все документы и тоже выкинули. А "разведка" покромсал
ему всю форму и хотел самого порезать, но мы не дали. Представляешь, как
это чмо выползет в Москве без военного билета, в рванье?.."
Прекрасно представляю! Москва не Кацапетовка, мимо патрулей не пройдешь. И трех
шагов от перрона не ступишь, как поймают, отвезут на гарнизонную гауптвахту, и сидеть
ему там несколько месяцев, пока родители не приедут и не выкупят. Ну а у ребят, к слову,
хватило ума выйти перед самой Москвой и не испытывать судьбу. Стукачи... они все
одинаковы.
Вот такая грустная история.
Косой
Был у нас в роте весельчак и балагур, нескучный одессит Ванька Косоговский по
прозвищу Косой (фамилия изменена). Когда наш призыв прибыл в четвертую
мотострелковую, он уже успел отслужить полгода в должности оператора-наводчика.
Машины, правда, у него не было, и в горы Ванька ходил как простой пехотинец с
автоматом. На нас, вновь прибывших "духов", он не давил, и мы его чистосердечно
любили. Никто из нас не мог даже подумать, что этот потешник и клоун в то же время
единственный в роте убийца. Настоящий убийца.
В бою, на операциях, убивать приходилось, конечно, многим, но это были не те убийства.
Собственно, за убийства они у нас и не считались. Там перед нами был вооруженный
противник, готовый нас самих убить в любой момент. С Иваном Косоговским - совсем
иное дело.
Эта история произошла в начале января 1983 года во время нашего первого вылета на
операцию. Несколько человек в ней, правда, не участвовали. Парамонов, например, в этот
день как раз писал свою прославленную "Поэму Вычислителя".
Проводилась реализация разведданных у какого-то безымянного кишлачка, в двадцати
пяти километрах от полка в направлении "точки" Кишим. Кинули нас туда на вертолетах.
Казалось бы, первая операция - самые яркие впечатления. Но это была банальнейшая
однодневка: утром высадили, вечером забрали. В памяти лишь ярко запечатлелось, как
при подлете к селению бортмеханик "восьмерки" расстрелял из установленного на
турели в дверном проеме пулемета небольшое смешанное стадо - три-четыре бычка и
десяток овец. Впрочем, тоже обычное дело, пехота такой возможности никогда не
упускала и в колоннах, и даже на операциях. Да и "обоснование" существовало:
"душманский сухпай". И теоретическая база была под "обоснование": "Духи не жрут
убоину с не спущенной наземь кровью". Логика еще та...
Операция началась в воздухе. Моджахеды к тому времени еще не вполне осознали всю
серьезность намерений "шурави" и решались вести огонь из собственных населенных
пунктов. К началу 1984 года они таких ошибок в большинстве случаев уже не допускали.
Наша "вертушка" сделала круг над селением. Скинула две небольшие, но достаточно
мощные бомбы (сверху бомбежка напоминает просмотр кинофильма и никаких особых
эмоций, например, чувства вины, не вызывает, - так, рутинная работа, как на полигоне
или учениях), выпустили обе кассеты НУРСов и высадили взвод на гребень, подпиравший
кишлачок с левой стороны холма. Туда же повыпрыгивали и прибывшие на других
вертолетах первые два взвода роты.
После еще одного налета авиации и плотного получасового обстрела из стрелкового
оружия в кишлак вошла разведка. По связи ротному передали приказ оставить на высоте
один взвод прикрытия), есть, всех молодых и парочку сержантов-старослужащих, чтобы в
случае чего духи не разбежались) и силами двух взводов "прошмонать" десяток домишек,
прилепившихся на "нашем" склоне. Ротный матюгнулся (еще бы - треть роты -
новобранцы!), помянул всуе японского бога и, отобрав человек двадцать, тремя
небольшими группами пошел вниз. В одной из этих групп находился и Ванька
Косоговский.
Это была первая и последняя операция, куда мне под смешки дедов довелось тащить свой
штатный РПГ. Лежа меж камней, я тогда страстно желал, чтобы из выходившего справа
на кишлак ущелья появился хотя бы один душманюка. Ведь только в этом случае можно
было "выплюхать" туда весь свой боекомплект. Мне уже за глаза хватило однойединственной
получасовой пробежки вверх по склону, чтобы сполна ощутить всю
прелесть болтавшегося на спине ранца для шести гранат. Но возможности "плюхнуть" так
и не представилось. Из кишлака раздавались короткие очереди да редкие взрывы гранат, а
группа, стоявшая на "блокировке", так ни разу огонь и не открыла.
Через полтора часа на позиции поднялся Пухов, а за ним два взвода. И хотя внешне все
выглядело благополучно, старший лейтенант сразу отвел в сторону своего замполита. И
они почти час там о чем-то яростно спорили. Солдаты тоже ничего не говорили, а лишь
перешептывались с глазу на глаз. Еще часа через два прибыли вертолеты, и к вечеру рота
уже была в полку.
Об этом споре ротного с замполитом и об этих перешептываниях солдат я вспомнил гдето
через месяц. К тому времени мы все уже примерно знали, что же случилось тогда на
операции.
Но вот как-то в палатке зашел разговор об операциях вообще. Ванька Косой, увлекшись,
что-то стал возбужденно рассказывать. И тут из отдельной, отгороженной в углу
комнатушки вылетел взбешенный Рабинович и во весь голос рявкнул на него:
- А ну, рот закрой!
Это было настолько непохоже на нашего Сашу, что через пару минут палатка опустела. А
уже поздним вечером в расположение взвода зашел ротный и как бы невзначай,
вполголоса сказал Ивану:
- Случилось так случилось... И коль обошлось - радуйся. А языком нечего трепать.
Понял?!
Сказано было всерьез. Без всяких шуток. И больше к этой истории никто в роте не
возвращался.
Подробности мне довелось услышать лишь через год. Но зато из первых уст, от самого
Ивана Косоговского. Был март восемьдесят четвертого, полк проводил операцию в районе
высоты "две семьсот" - Санги-Дзудзан, в просторечии именуемой Зубом. Ваня был уже
без пяти минут (а точнее, без пяти недель) дембель, а я, соответственно, дедушка. В
нескольких километрах от места высадки, на середине довольно просторного плато наша
рота была зажата перекрестным огнем двух крупнокалиберных пулеметов. Недаром -
укрепрайон. Мы залегли. И так получилось. Что я случайно оказался в паре именно с
Ваней.
Только мы с ним начали спешно окапываться, как прилетела вертолетная пара и,
перепутав цели, всадила по залегшей роте полкассеты НУРСов. Слава Богу - пронесло.
Впрочем, сюрпризы во время той операции начались еще при десантировании. Духи
умудрились сбить одну "двадцатьчетверку" и две восьмерки, что уже само по себе -
нечто небывалое, потом вот по ошибке родные вертолеты добавили. И все это за
несколько недель до "приказа", - как тут не расслабиться и не поделиться наболевшим с
ближним своим. Я начал, правда, не очень напирая, расспрашивать Ваню, что же там
случилось на той давней операции. Но он разговорился неожиданно легко и рассказал
мне обо всем подробно.
Ваня шел в отдельной группе из семи человек проводившей "шмон", по самому краю
кишлака. В какой-то момент группа разделилась и в крайнюю усадьбу вошло только
двое - Косой и кто-то из дедов.
Дом был пуст. Вдвоем они быстро облазили все закоулки и собирались уже было уходить,
но тут Ваня у самой стенки приметил прикрытый, небольшой - в пол человеческого
роста дверной лаз. Прислушавшись, он отчетливо услышал за ней напряженное дыхание.
Ваня хотел, было позвать напарника, но тот куда-то исчез. И тут Ваня по-настоящему
испугался, и, как он сам сказал, в нем взыграл древний инстинкт.
Но это я сейчас так обозначаю - "древний инстинкт", а тогда Ваня сказал какими-то
иными словами. Но я и без его слов слишком хорошо знал, ЧТО это такое. Имя этому
инстинкту - жажда крови, или, как в наше время говорят умные дяди - "фронтовой
психоз". А это страшное желание. Оно настолько сильно, что нет никаких сил
сопротивляться. Я сам был свидетелем, когда батальон открыл шквальный огонь по
группе, спускавшейся с холма к колонне. И это были НАШИ солдаты! Отделение
разведки, отходившее с прикрытия! Расстояние было метров двести, и то, что это свои, все
понимали процентов на девяносто. И, тем не менее - жажда смерти, желание убить, во
что бы то ни стало.
Десятки раз я видел собственными глазами, как молодые, "приложив" своего первого
"чувака", орали и визжали от радости, тыкали пальцами в сторону убитого противника,
хлопали друг друга по плечам, поздравляли; и всаживали в распростертое тело по
магазину - "чтобы наверняка". Я знаком с одним снайпером, который, застрелив своего
первого "духа", вскочил под сплошным огнем и, как полоумный хлопая в ладоши, прыгал
вокруг вздымавшихся возле его ног султанчиков. Потом он успокоился, залег и так же, как
и все, всадил в неподвижное тело еще с полдесятка патронов. Не каждому дано
перешагнуть через это чувство, через этот инстинкт, задавить в душе этого монстра...
Ваня замер перед дверью. Сердце у него бешено колотилось, но он уже решился. Над
дверным проемом была проделана, судя по всему, ведущая в потаенную каморку
отдушина. Ваня спокойно выдернул чеку из "эфки", отпустил предохранитель, потом
хладнокровно отсчитал несколько секунд и не кинул, а положил (!) гранату на край
проема. После этого он легонько, одними пальчиками, подтолкнул ее внутрь. "Эфка"
покатилась... А потом грохнула так, что у Вани заложило уши и чуть не "встало" сердце.
Но он быстро взял себя в руки, встряхнул головой и дал короткую очередь в дверь. Потом
вышиб ее ногой и, присев, замер на пороге.
На полу в комнатушке, вытянувшись во весь рост, лежала мертвая старуха, а чуть поодаль
от нее - молодая женщина. Но она еще была жива. Протягивая к Ване руку, женщина
что-то хрипела и пыталась ползти. Вокруг старухи и женщины копошились, конвульсивно
дергались или просто лежали на полу семеро детей в возрасте от года до пяти-семи лет.
По словам Вани, он поначалу просто "вырубился" - как поленом по голове огрели:
"Ничего не соображал, как отмороженный!" Но потом, все так же "не в себе", Ваня
поднял автомат и выпустил в шевелящийся человеческий клубок остаток магазина. А
когда уходил, положил на пол еще одну "эфку"...
Я тогда спросил его - зачем он это сделал? Зачем было добивать? Зачем кинул еще одну
гранату? Ваня мне честно ответил: "Не знаю..." Потом добавил: "Понимаешь - не в себе
был. Как кто-то другой..."
Минуты две-три он сосредоточенно молчал, а после, уже задним числом, начал
придумывать разные объяснения своему поступку:
Может, не хотел, чтобы мучились - все равно кранты! Да и особисты... ты ж знаешь.
Действительно, знаю. По голове за такие вещи не погладят. Ване еще повезло, что в
дисбат или на "зону" не угодил - Пухов с Рабиновичем прикрыли. Хотя одному Богу,
наверное, известно, чего им это стоило!
Рассказывать обо всем случившемся Ване было все равно в тягость. Я это почувствовал. И
как только он замолчал, я с радостью перевел разговор на что-то иное. Слушать его
рассказ было тяжело, да и не мне грехи Ване отпускать.
Через несколько месяцев в одной из последних партий Ваня уехал домой. И можно
сказать - благополучно: за последующие операции он был награжден медалью "За
отвагу". Правда, получил ее относительно поздно, в конце второго года службы - такие
"залеты" даром не проходят.
Он прислал нам в роту письмо, где сообщал, что устроился на работу в Одесское
городское управление внутренних дел, в отряд патрульно-постовой службы; впрочем, для
нас это новостью не было: Косой и раньше туда собирался. Кто-то из родственников,
служивших в УВД, обещал устроить. А еще Косой прислал маленькую фотографию в
форме. Ничего ему идет...
У меня с Косым были самые теплые, почти товарищеские отношения, да и со многими
другими ребятами в роте он дружил. Но почему-то при популярном ныне слове
"гражданская война" я всегда вижу перед глазами именно эту фотокарточку. Маленькую.
Три на четыре всего-то...
Приговоренный
Этот случай произошел в сентябрьской колонне 1983 года. Третьим взводом тогда
командовал лейтенант Быстров. Мы его за глаза звали Серега, хотя ему было, хорошо за
двадцать пять, для армии возраст уже солидный. А возможно, потому, что Серега был
"залетчиком" самого бесперспективного толка - отказником. Он не хотел служить.
Такое в армии случается - поступил в военное училище в семнадцать, учиться думать
самостоятельно начал в двадцать... Конечно, можно было приспособиться и в армии,
найти тепленькое местечко, но Серега об этом и слушать не хотел - "в падлу"! Уйти из
вооруженных сил "по-хорошему" в то время было все равно, что якуту выехать на ПМЖ в
Израиль. Поэтому оставалось лишь два пути: либо навсегда заболеть, либо служить так,
чтобы сами отпустили - от греха подальше. Серега именно на это и был нацелен.
Но конфликтовал он только с армией как таковой, солдат же берег и, как это ни
странно, - уважал. Мы ему, естественно, платили тем же. Напоследок, перед своим
неизбежным и скорым дембелем Серега решил подготовить нас семерых, осенников 1982
года так, чтобы мы выжили сами и, когда уйдут деды, помогли уцелеть остальным,
прибывшим на замену. Для этого он, оставив старослужащих в покое, чему они безмерно
обрадовались, и везде таскал нас за собой. А приходилось Сереге несладко: ведь и ротный
у нас был залетчиком еще тем. В общем, два сапога - пара. При таком раскладе,
известное дело, добра не жди. Мы и не ждали. И в ту колонну половина нашего взвода
угодила в боевой дозор.
Три четверти дороги колонна, как правило, идет пешком - опасные участки, мины.
Впереди, уступами, движутся саперы; группа номер один - со щупами и легкими
миноискателями, снимает противопехотки; вторая - с собаками ищет знаменитые
пластиковые "итальянки" (миноискатели их практически не брали - всего грамм
металла, какая-то деталь взрывателя) и основная - фугасы.
Страшная вещь эти фугасы. На метр-полтора вкапывается в землю ящик или, еще чаще,
мешок взрывчатки. На поверхность пропускаются две тоненькие проволочки от
детонатора и батарейки. Потом немудреная система из двух жестяных полосочек и пары
спичек. Вот и все! Люди могут годами ходить - не подорвутся, а от танка оставит такое,
что и в металлолом не примут. Да еще и коварно как: несколько машин успевают пройти,
а на третьей или четвертой фугас срабатывает. Миноискатель, как правило, его не берет, а
вот собаки находят. Не всегда, к сожалению.
Последняя, третья группа, так и называлась: "последний звонок" Саперы в этой группе
работали с импортными, кажется, ГДРовскими, глубинными, особо чувствительными
миноискателями, прослушивали землю на полтора метра. И шли всегда на значительной
дистанции друг от друга, чтобы передние не мешали. Саперов подпирали один-два танка,
всегда с противоминными тралами. Ну а следом шли уже все остальные подразделения.
Так и ходили пару лет, пока духи не пришли к глубокому умозаключению: если устроить
засаду и перестрелять саперов, то колонна останется без прикрытия и можно будет, не
теряя людей на обстрелах, обойтись одним минированием. Замысел их удался - четверых
солдат саперной роты отправили в госпиталь, двоих навсегда "домой", а очередную
колонну довели с целым букетом подрывов.
Вот после того командование и ввело в практику боевые дозоры. Человек десять, след в
след, шли метрах в трехстах перед саперами и, проклиная все на свете, смотрели больше
себе под ноги, чем по сторонам. А еще дозорам вменили в обязанность на серпантинах и
участках, где дорога опиралась на скалы, выискивать бортовые мины - нечто среднее
между одноразовым гранатометом и взрывным устройством, игрушка очень дорогая и
очень эффективная.
За три недели до начала операции Серега повел нас в саперную роту к матерому
прапорщику-подрывнику на инструктаж. И потом водил ежедневно на два часа. Перед
самой же операцией невзначай порадовал:
- Мужики! Мы в колонне - первые.
Кто-то поинтересовался:
- Вместо саперов, что ли?
Серега ответил:
- Не вместо, а впереди.
Деды сразу заартачились и начали стонать про дембель и про маму того, кто все это
придумал. Серега долго смеялся, а потом, хлопнув в ладоши, сказал:
Ну, хватит, хватит! Что вы ноете? Успокойтесь - "черпаки" пойдут со мной, а вы,
доходяги, - с замполитом.
Старички расслабленно выдохнули, да и мы обрадовались - с взводным по ровной
дорожке шлепать, да еще летом, да еще и без пристального ока штабных отцовкомандиров
- чего больше надобно? Да и боевой пыл у нас в самом разгаре: до
приказа - год, до дембеля - полтора с хвостиком. Пошли...
К середине первого дня проскочили точку Карамакар, спешились и потопали ножками.
Жара под сорок. Через два часа начисто забыли о бортовых минах, а еще через пару - о
минах вообще. До воды бы добраться! Потом вышли из положения - послали гонца к
своим машинам. Через час он вернулся весь в пене, пыли и соли. У машин дорвался до
воды, а пока до нас добежал, все вышло и высохнуть успело, одна радость - бронежилет
изнутри мокрый все еще, распахнулся - продувает. Мы посмеялись и в один присест
выхлестали всю принесенную воду. Послали следующего... Пока до "точки" добрались, до
меня очередь быть гонцом так и не дошла - какое счастье.
На другой день было полегче - втянулись. Оказалось, что можно и на такой работенке с
умом устроиться. Делали так: отрывались на километр-полтора, находили позицию с
хорошим обзором, желательно в тени, и садились отдыхать, ждать саперов. Им же
доставалось больше всех. Собаки у пацанов, и те к концу дня работать отказывались -
морды в сторону воротили, и фляги с хозяйских поясов чуть ли не в наглую сгрызали.
В той колонне все, правда, было как-то подозрительно спокойно. Всего пару раз, через
реку, мы заметили наблюдателей. Одного умудрился шлепнуть из автомата метров за
семьсот сержант Куделя, единственный из дедулек, захотевший пойти с нами. Остальные
исчезли. Разик обстреляли и нас, но как-то лениво, не заводясь и не очень прицельно.
Саперы же наши не дремали: сняли несколько мин, и, кажется, фугас.
А за точкой Артедджелау Серега, шутя, подстрелил огромную птицу...
Поджидая саперов, мы в очередной раз залегли в скалах и вдруг видим - то ли орел, то
ли гриф идет на посадку прямо на наши позиции. Лежим, смотрим. Метрах в пятидесяти
от нас и в нескольких шагах от обрыва орел сел. Серовато-коричневый, шея длинная,
почти голая, и очень крупный - мне почему-то казалось, что они значительно меньше.
Серега, не долго думая, медленно подтянул автомат, поднял, не спеша прицелился, и
попал орлу в шею. Птица дернулась, припала на одну лапу и, как палку, воткнула голову в
камни.
Серега заорал:
- Бобер!
Я сорвался и кинулся за добычей.
Недаром говорят - орел гордая птица. Пока я бежал, он с трудом поднял голову, в два
приема встал на лапы и, пошатываясь, двинулся к краю обрыва.
Мне, честно говоря, было его откровенно жаль, но охотничий азарт молодого дурака
перевесил. Я рванул затвор, вскинул и... не успел, - орел ринулся в пропасть. Добежав до
края, я уже ничего не увидел. Может быть, ему удалось встать на крыло и уйти, или,
скорее всего, орел предпочел погибнуть в ревущей Кокче, но не дать безмозглой солдатне
свернуть себе шею.
На четвертый день мы дошли до точки Третий мост. Утром появились машины
кишимского батальона - вышли встречать. Мы вздохнули посвободнее. Теперь на
каждом километре можно было разжиться воды у рассыпанных цепью по-над дорогой
БМПшек боевого охранения.
Уже под вечер, когда мы подходили к Кишиму, позади нас тяжко и страшно грохнуло.
Можно было вообще в армии не служить, чтобы понять - не мина. Но мы все равно
остановились и хорошенько осмотрелись. Серега, немного подумав, скомандовал:
Назад!
И правильно сделал, где подрыв - там и засада; отрываться не резон. Лучше уйти под
прикрытие танков.
Мы потрусили назад и увидели жуткое зрелище. Посередине дороги, наискось, стоял
развороченный корпус танка. Как издевательство над здравым смыслом на нем выглядели
совершенно целые тралы - фугас сработал прямо под днищем. Впрочем, все по
правилам: контактные пластины на два-три метра были выдвинуты от заряда, танк наехал
передком, а фугас сработал на середине корпуса.
Танковая башня была сорвана и, перевернутая, валялась в десяти шагах от вздутого,
покореженного остова. Во время взрыва, и это было видно сразу, сдетонировал
находящийся внутри машины боекомплект.
Когда мы подошли, вокруг останков уже стояли саперы, разведчики и одна БМП
кишимовцев, находившихся неподалеку в охранении. Собаки поскуливали и тащили
поводки прочь, солдаты молчали.
Первый раз в жизни я видел "полный подрыв". Раньше я знал о нем лишь из рассказов
стариков, но довелось увидеть и самому. Вместе с другими ребятами взвода я подошел к
танку и заглянул в башню. Подошел и Серега.
Как описать увиденное, я не знаю... На краю раззявленной, словно колодец в бездну,
башни лежал ошметок черепа, Именно черепа, а не головы, потому что
...Закладка в соц.сетях
