Жанр: Драма
Ночь полководца
...бышева. - За свою жизнь боишься, а чужой тебе не жалко...
Постарайтесь, мол, ребята, прогоните разбойника, а как протомите - и я наперед выйду.
- Не его, знать, дело - попово, да и попа не его - чужого, - сказал пожилой боец,
поддерживавший перевязанную руку.
- Братцы, что ж такое?! - волнуясь и оттого еще невнятнее спросил слепой. Он все
порывался идти, но страх остаться без поводыря удерживал его на месте.
Рябышев с ужасом смотрел теперь на запрокинутую марлевую голову раненого, но и
озираясь по сторонам, он не чувствовал себя лучше. Отовсюду были обращены на него темные,
почти черные лица. Они казались странно похожими, потому что ни на одном он не видел
снисхождения.
- За спины наши хоронишься, а как прижмут нас где - первый бежишь... Сам говорил
сейчас - бойцы на смерть стоять остались... А ну, давай на оборону! - повысил Никитин
густой, гулкий голос.
- Да разве я не понимаю? - промямлил Рябышев.
- Давай на оборону! - закричал Никитин.
- Постой, я его оглажу, - спокойно сказал сержант и поднялся, оставив на полу шинель.
- Неспособно вам одной рукой... - заметил пожилой красноармеец.
- А ты другой помогай... - сержант сощурился, словно примериваясь.
- Уходите, - испуганно сказала Рябышеву Клава. - Уходите сейчас же.
- Погодите, я сама... - тоненько пропела Маша.
Она пошарила у себя на поясе, не сводя с Рябышева остановившегося взгляда, потом
быстро отвернула халат. В пальцах ее блеснул маленький светлый револьвер. Но в ту же
секунду Голикова всем телом прижалась к подруге и обхватила ее.
- Оставь, - негромко сказала Маша.
- Ох, она его шлепнет! - закричала девушка.
Уланов кинулся было к Маше, потом повернул, уцепился за рукав Рябышева и потащил
солдата к выходу.
- Оставь, - услышал он еще раз за спиной удивительный голос Маши.
Во дворе, у ворот, Рябышев остановился и, оглянувшись, убежденно проговорил:
- Убила бы... Ей-богу, убила бы...
Падал мокрый снег, большие хлопья густо сыпались на темном фоне каменного фасада
школы. Небо, земля, дома, люди, лошади, скучившиеся у крыльца, казались обесцвеченными,
как на огромной серой фотографии.
- Еще как убила бы! - радостно сказал Николай.
До последнего часа его все еще беспокоила мысль о том, что донесение Горбунова,
порученное ему, опоздало. И он испытывал огромное облегчение оттого, что действительно
оказался неповинным в ранении комбата и в неудаче атаки.
"Значит, не я, а он!" - думал Николай, с безжалостным любопытством рассматривая
Рябышева.
- Ну, а теперь давай на оборону! Давай, давай! - поторопил он товарища.
Обоз, с которым тот прибыл, уходил обратно лишь через несколько часов, и Уланов
пошел отыскивать другую возможность уехать. Найти ее было нетрудно: из деревни то и дело
отправлялись к переднему краю порожние повозки. Николай вытащил из плетня палку и,
опираясь на нее, шагал, не разбирая дороги, шлепая по лужам.
"Какая я скотина, какая скотина!" - мысленно бранился он, нисколько не сокрушаясь,
однако, по этому поводу, а, напротив, чувствуя удовольствие. Он снова, таким образом, обретал
веру в людей, с которыми, к своей невыгоде, себя сравнивал... Николай собирался уехать
вместе с Рябышевым, - это разумелось теперь как бы само собой. И, представляя себе бойцов
своей роты, одиноко сражавшихся на полузатопленном клочке земли, он искренне спешил. Ибо
не желание удивить других своим поступком, а потребность стоять вровень с другими толкала
его теперь.
"С палочкой как-нибудь доберусь, - говорил себе Николай, - а стреляют все равно
лежа..."
Через полчаса Уланов и Рябышев сидели в телеге на слежавшейся, мокрой соломе.
Ездовой согласился за пачку махорки подвезти обоих.
- Понимаешь теперь, Ваня, - говорил Николай, - в чем твоя ошибка?..
- Ага, - отвечал тот послушно.
Снег медленно опускался между лицами бойцов, мешая им видеть друг друга.
- Это совершенно неважно - твои переживания, твои огорчения, когда родина в
смертельной опасности... - Николай убеждал товарища в том именно, что сейчас лишь с
повелительной ясностью открылось ему самому. - Ты на других посмотри.
- Разве я не вижу, - удрученно согласился Рябышев.
- Это ведь Отечественная война, - продолжал Николай, адресуя собеседнику то, что так
волновало сейчас его собственную устыдившуюся душу. - Понимаешь, Ваня?
- Ну да, - подтвердил Рябышев.
Из ряби летящих хлопьев возникли двое верховых. Они мчались галопом, нагоняя телегу.
Первый, на рыжеватом коне, сидел в седле прямо, отвернув немного лицо от бьющего
навстречу снега. Второй низко пригибался к луке. Всадники быстро пронеслись мимо; темный
плащ офицера, скакавшего первым, почти горизонтально распластался в воздухе.
- Богданов, - сказал возница и придержал коня, глядя вслед полковнику, - по посадке
видать...
Состояние, в котором находился командующий, отличалось прежде всего полной
сосредоточенностью. Рябинин не замечал теперь ничего, что не имело касательства к главному
предмету его деятельности. Комната, в которой он лежал, телефоны, попискивавшие возле
койки, люди, появлявшиеся и исчезавшие по получении приказа, отпечатывались в его
сознании лишь в пределах их деловой необходимости". А собственная рана, обрекшая генерала
на неподвижность, поместилась где-то в одном ряду с другими условиями боевой обстановки, в
которых надо было сражаться. Сосредоточенность Рябинина являлась, по существу, высшим
выражением его энергии, возраставшей в трудных обстоятельствах, подобно тому как пар под
давлением увеличивается в силе. Наружно генерал казался очень спокойным, но это было не
так, потому что абсолютная поглощенность чем-либо только внешне похожа на покой.
Впрочем, он и не волновался в обычном смысле, - ибо люди нервничают только в тех случаях,
когда сомневаются в правильности своего поведения. Как бы тяжела ни была ситуация сама по
себе, их тревога в большей степени проистекает из неуверенности либо из предположения
допущенной ранее ошибки. Вот почему в опасных положениях люди так часто раскаиваются...
Но Рябинин не колебался, действуя каждую минуту так, как подсказывало отчетливое,
обострившееся понимание происходившего.
Только что генерал простился с обоими комдивами - Богдановым и Семененко: сейчас
он диктовал адъютанту приказ по артиллерии. Начальник оперативного отдела, молодой еще
полковник с глазами навыкате, отчего они всегда казались удивленными, принимал по
телефону донесение воздушной разведки. В маленькой комнатке флигеля, где жил, вероятно,
директор школы, не прекращалась работа. Иногда командарм откидывался на подушку,
отдыхая несколько секунд, и вновь приподнимался... В положенное время ему принесли обед,
и он поел без аппетита, не заметив того, что было подано. Так в течение нескольких часов он
принимал офицеров, отдавал приказы, говорил по телефону и лишь к вечеру разрешил себе
немного подремать.
Уже зажгли лампы, когда к койке Рябинина подошли командир медсанбата и главный
хирург.
Луконин справился о здоровье генерала и попросил позволения перенести его в
операционную, чтобы там сменить повязку. Рябинин ответил не сразу, предварительно
прислушавшись к себе, как бы желая удостовериться в необходимости снова лечь на стол. И
внезапная боязнь чего-то еще не известного предостерегла его, - смутная, похожая на
предчувствие, она в первый раз заставила его испугаться своей раны.
- Чего там перевязывать? Все уже сделали, кажется... - грубо проговорил он.
Хирург потребовал, однако, чтобы ему позволили осмотреть рану, и его настойчивость
усилила, неясные опасения командарма. Он без ущерба для дела мог, конечно, показаться
врачу, - это отняло бы не так уж много времени... Но страх перед тем, что способно было
теперь помешать ему, заставил Рябинина схитрить.
- Попоздней давайте... Сейчас никак нельзя, - сказал он. - А через полчасика
приходите.
Когда врачи ушли, командарм категорически приказал не впускать их больше к себе.
Вскоре в медсанбате появились армейский хирург и начальник санчасти армии, но Рябинин их
не принял.
11
Кулагин был невысокого мнения о человечестве, поэтому он не мог предположить, что
Уланов добровольно вернулся в обреченный батальон.
- А, москвич! - завидев Николая, сказал солдат. - Что ж так оплошал?
- Здравствуйте! - закричал тот. - Насилу проскочили к вам... - Николай был очень
доволен, добравшись, наконец, до своей части, путь к которой оказался таким трудным. - По
пояс в воде шли, - добавил он, улыбаясь знакомым лицам.
- Торопились? - спросил Кулагин и подмигнул бойцам, толпившимся вокруг.
Люди после двухсуточного непрерывного боя выглядели осунувшимися, похудевшими.
Иные казались оглушенными, - они были тихи и сосредоточенны; другие порывисто
двигались, вздрагивая и ругаясь при каждом шуме.
- Ну да, торопились... - простодушно ответил юноша. - Вода все время прибывает.
Лес внизу на метр залило...
Он и Рябышев были мокры до пояса. Николай отжимал отяжелевшие полы шинели.
- Вот несчастье... - сказал Кулагин. - Часок бы еще проволынились в тылу, там бы и
заночевали. - Он легонько толкнул Уланова в грудь и коротко, невесело засмеялся.
- Конечно. Теперь только на лодках можно... - согласился Николай. - Где комиссар?
Приказ у меня к нему...
Кто-то вызвался проводить Уланова, и он торопливо пошел, стуча палкой по настилу.
Впрочем, он не расставался с нею теперь лишь из предосторожности, так как снова не хромал.
- Артист! - произнес Кулагин и выругался, потому что не терпел лицемерия. А чем, как
не притворством и желанием казаться лучше других, можно было объяснить поведение этого
молодого бойца?
Окоп, в котором держались остатки батальона Горбунова, был отрыт противником на
склоне возвышенности. Дальше, метрах в ста семидесяти - двухстах, находились немцы,
занимавшие вторую свою линию. В паузах между огневыми налетами бойцы слышали чужую,
ослабленную расстоянием речь - команду или ругань врагов. Две их контратаки были отбиты
в течение дня; к вечеру установилось затишье... Но с тыла надвигалась новая опасность.
Заглядывая в амбразуры, люди видели на востоке широкое, остекленевшее пространство.
Солнце закатывалось на расчистившемся небе, окрасив спокойную поверхность разлива в
розово-желтый цвет. Лес на горизонте утопал в бескрайной воде, одинокие деревья были
похожи на плавающие кусты. Кое-где чернели еще полоски земли, но и они становились
меньше с каждым часом. Вода плескалась в трех-четырех шагах от бойниц, шевеля на светлой
волне обгорелые тряпки, солому, обломки дерева.
Кулагин и еще несколько красноармейцев, стоя по щиколотку в грязи, возводили бруствер
на обратной, западной стороне окопа. Рябышев, получивший саперную лопатку, трудился
вместе со всеми.
- Копай, копай, - подбодрял его Кулагин, - копай, пока самого не закопали...
Солдат не поднимая глаз, отмалчивался, и это подзадоривало Кулагина.
- Обмишурились вы, ребята! Таким быстрым манером в тыл смылись... Вот, думаю,
ловкачи! Гляжу - назад тащитесь... Как это вышло, что вас пригнали?..
Рябышев ожесточенно шлепал маленькой лопаткой по сочащейся земле, выравнивая
насыпь, словно старался заглушить беспощадный голос.
- Теперь уже никуда не смоетесь... С нашего пупа - ни туда, ни обратно... - издевался
Кулагин.
Чужая неудача доставляла ему некоторое облегчение; мысль, что кто-то еще делил его
участь, утешала солдата.
Вечерний луч проник в бойницу и, упав на противоположную стенку, высветил там
красный четырехугольник. На лицо Кулагина, измазанное землей, поросшее темной щетиной,
лег нежный розовый отблеск.
- Москвичу нашему хвост прищемили... Смех да и только... - устало проговорил он.
Уланов нашел старшего политрука в немецком офицерском блиндаже, хозяин которого
бежал или был убит. Пока Лукин читал бумагу из штаба полка, доставленную Николаем и на
этот раз не пострадавшую, юноша с любопытством осматривался. На столе стояли чашки из
толстого белого фаянса и такой же чайник; поблескивала плоская губная гармоника. Над
застеленной железной койкой был растянут на стене узкий пестрый коврик. Запах, исходивший
из чужих вещей, - смесь сладковатого табака и пота, - казался необычным.
Лукин внимательно, два раза, прочел приказ, в котором предписывалось удерживать
захваченную позицию впредь до прибытия подкреплений. Перевернув листок и не обнаружив
ничего на обратной стороне, комиссар сложил бумагу и спрятал на груди под шинелью.
- Вам поручили что-нибудь передать устно? - спросил он, озадаченный отсутствием
указаний на то, когда именно прибудут к нему подкрепления.
- Прекрасно! - проговорил он, выслушав отрицательный ответ, словно другого не
ожидал. - Прекрасно! - В очках Лукина недоставало одного стеклышка, и незащищенный,
широко открытый глаз комиссара как будто удивленно смотрел на Уланова.
Тому очень понравился новый комбат, хотя он и не походил на Горбунова. Но в
худощавой, сутулой фигуре старшего политрука, в правильной, интеллигентной речи, в
быстрых и нешироких движениях было нечто понятное, почти родственное Николаю. Даже
автомат, висевший на плече Лукина, граната, прикрепленная к поясу, никого не могли
обмануть, - их обладатель не казался воинственным или суровым. Его и теперь легко было
представить в библиотечном зале, в лаборатории, за учительской кафедрой. И Николай, отвечая
на расспросы, испытывал особое удовольствие от непринужденности, с которой держался перед
командиром.
- Я слышал, что река размыла дамбу и вся долина Лопати оказалась под водой, -
закончил он рассказ о своем возвращении. - Лукьянове, деревушка - помните ее, теперь на
Венецию похожа, - даже пошутил Николай.
Комиссар как будто не слышал его последних слов: он вскочил, шагнул к двери и
остановился.
- О Горбунове ничего не знаете? - спросил он.
- Ах, да! - спохватился Николай. - Я видел его...
- Ну, ну!.. - крикнул комиссар.
- Плохо с ним...
- Да, - сказал Лукин.
- Ранен старший лейтенант... Смертельно.
Комиссар машинально потянулся к очкам, чтобы протереть их. Не нащупав стеклышка, он
отдернул пальцы.
- Забываю вот, - пробормотал он.
Николай доложил все, что знал о Горбунове, потом сообщил о ранении командарма. Как
ни сдерживался он, рассказывая печальные новости, голос его звучал так оживленно, что Лукин
нахмурился.
- Ну что же, приступайте к своим обязанностям, - сухо сказал комиссар. - Вы ведь
связной, кажется?
Уже стемнело, когда Лукин, сопровождаемый новым связным, заканчивал обход своей
позиции. Она была невелика - всего лишь полтораста метров окопа полного профиля. Около
пятидесяти человек, не считая нескольких раненых, которых не удалось эвакуировать,
защищали эту полоску земли, омывавшуюся водой. Противник мог подавить стрелков Лукина
численностью, и старший политрук воспользовался передышкой, чтобы лучше закрепиться.
Возведя новый бруствер, он как бы перевернул окоп с востока на запад. Пулеметы - два
"максима" и один трофейный "гочкис" - он расставил в наиболее выгодных, по его мнению,
местах. Людей комиссар разбил на три группы и, так как офицеров у него не осталось, назначил
своими помощниками сержантов. Он отдал также множество других приказов, касавшихся
питания бойцов, связи, ухода за ранеными, наблюдения за противником. Не будучи
профессиональным военным, он - кандидат исторических наук, штатский человек, книжник,
как правильно угадал Николай, - руководствовался лишь здравым смыслом. Но и после
успешно отбитых контратак он все еще не понимал, как ему удалось продержаться. Временами
он чувствовал себя почти самозванцем, присвоившим в силу жесточайшей необходимости
чужие права, о чем никто, разумеется, не должен был подозревать. Весь день комиссара мучил
голод, хотя карманы его шинели были набиты сухарями и сахаром. Это странное, немного
смешное желание поесть появлялось обычно у Лукина в часы наивысшего напряжения.
Тишина продолжалась уже довольно долго. Стрельба на флангах тоже прекратилась, и
стало слышно, как журчит вода, подбиравшаяся к окопу, чавкают по лужам сапоги, падает
комок земли с бруствера. Неопределенный, прерывистый шум доносился из немецкого
расположения, - там, видимо, готовились к новому нападению. Лукин медленно проходил
мимо темных фигур, стоявших или сидевших у своих бойниц. Он слышал обрывки случайных
речей, но голоса солдат смолкали при его приближении. Иной раз старший политрук
заговаривал первым, ему отвечали односложно, как незнакомому. Так оно, впрочем, и было:
Лукин мало знал своих бойцов, прибывших в большинстве с пополнением в самый канун
боя, - как и они не знали его. Комиссар догадывался, тем не менее, что люди чувствуют себя
попавшими в западню. И он с неясным упреком подумал о Горбунове, словно тот намеренно
покинул его здесь одного. Ибо слишком грозным было сознание ответственности, целиком
теперь лежавшей на Лукине.
Остановившись у пролома в бруствере, развороченном снарядом, комиссар выглянул
наружу. Над ровной, иссиня-черной гладью разлива поднялся уже большой багровый месяц.
Его как бы поддерживали на весу тонкие ветки полузатонувших деревьев; в темной глубине
воды колебалось его пылающее отражение.
- Красиво как! - прошептал за плечом комиссара Уланов.
Комиссар озабоченно смотрел на волну ленивого прибоя, шевелившуюся почти на уровне
его глаз. Вода заметно прибывала и каждую минуту могла хлынуть через пролом.
- Настоящий Рерих... Помните, товарищ старший политрук? Есть у него такая картина...
- проговорил Николай.
Лукин изумленно оглядел юношу. "Уж не шутит ли он надо Мной?" - заподозрил
старший политрук.
- Что-то очень русское есть в этом раздолье... Что-то из "Слова о полку Игореве"...
Ведь правда? - продолжал Николай.
Как и все защитники окопа, он видел многочисленные опасности, обступившие батальон,
но не придавал им значения. С момента, как он бежал из медсанбата, его не покидало уже
восторженное, немного умиленное, чувство. Победа над своими слабостями словно ослепила
юношу, равно удивлявшегося и самому себе, и окружающим. Его вера в людей теперь была
безгранична и не оставляла места для страхов.
- Смотрите, смотрите! - закричал Николай, показывая рукой, и Лукин быстро
оглянулся.
Черная изогнутая коряга, плывшая вдалеке, разделяла надвое отражение лунного серпа:
обломанный сук на ней был похож на силуэт человека.
- Как будто в лодке кто-то сидит... - громко сказал Николай, очарованно вглядываясь.
Лукин круто повернулся к нему, сверкнув единственным стеклышком в очках.
- Ну, вот что... Позовите мне Егорова, командира взвода, - приказал комиссар, так как
надо было немедленно укрепить и поднять старый бруствер окопа.
- Слушаю! - выкрикнул Николай.
Лукин и он уже подходили к своему блиндажу, когда неожиданно со стороны немцев
донесся протяжный, слабый крик:
- Ива-ан! Ива-ан!
В окопе разом все стихло: люди у бойниц замерли, прислушиваясь.
- Ива-ан! Иди к на-ам!.. У нас во-одка есть... - долетел из темноты голос, правильно,
хотя и с акцентом, произносивший русские слова.
- Вот идиоты! - возмутился Николай.
- Ах, сволочь, соблазняет! - послышалось в глубине окопа.
Лукин торопливо вскинул автомат, и Николай, следуя примеру комиссара, поднял
винтовку. В ту же секунду темная фигура метнулась рядом и закарабкалась по стенке окопа.
- Куда? - крикнул старший политрук.
Боец слегка приподнялся над окопом и сложил рупором руки.
- Фриц, иди к на-ам! У нас русская горькая... Покрепче будет... - раздался
пронзительный, звенящий тенор Двоеглазова.
В окопе засмеялись, и кто-то с удовольствием выругался.
- Ива-ан! Не бойся... Хле-еба дадим... - снова прозвучало из мрака.
- У нас са-ало есть! - надсадго закричал Двоеглазов.
- Ловко! - фыркнув, пробормотал Николай.
Двоеглазов обернулся к товарищам и торопливо зашептал:
- На голос бейте, на голос...
- Ива-ан, сдавайся... У нас хорошо! - продолжал уговаривать немец.
Блеснули три-четыре вспышки, захлопали выстрелы, и Двоеглазов отчетливо произнес:
- Я тебе не Иван, а Иван Иванович.
Лукин повесил на плечо автомат и подошел к бойцам.
- Хорошо побеседовали, товарищи! - сказал он.
- Обменялись мнениями, - отозвался Двоеглазов.
- Провоцируют они нас, - продолжал старший политрук. - Видно, самим солоно
приходится.
- Да и нам не сладко, - сказал Кулагин. Он стоял рядом с Улановым, и тому было
слышно хриплое, частое дыхание солдата. - Поглядите, товарищ комиссар... - кивнул он на
противоположную стенку окопа.
Там из-за края бруствера выглядывал посветлевший желтый месяц... Быстрые струйки
воды вились по насыпи: набухали, поблескивая, бесчисленные капли.
- У вас большая семья? - спросил комиссар.
- Небольшая, - неохотно ответил Кулагин.
- Кто же именно?
- Сыновья у меня... Двое...
- Вот и выходит, что нам крепко держаться надо, чтобы защитить ваших сыновей... -
сказал Лукин.
- Понятно... Нам уже объясняли, - сумрачно проговорил Кулагин.
"Почему он злится?" - огорчившись за комиссара, подумал Николай. Ему так хотелось,
чтобы все в эту ночь хорошо, доверчиво относились друг к Другу.
- Из дома часто пишут? - спросил старший политрук, словно не замечая тона Кулагина.
- Пишут... Как же, пишут... - В темноте белели круглые глаза солдата. - Разрешите
узнать, товарищ комиссар: может, и пособия семье не выдадут?
- То есть как не выдадут? - не понял Лукин.
- Потонем мы здесь до одного, никто и не узнает, куда я девался... Может, в плен попал.
- В полку дознаются... - сказал Двоеглазов.
Внезапно из расположения немцев донесся тот же протяжный крик, несколько правее, чем
раньше:
- Ива-ан, сдавайся... У нас водка есть...
- Живой еще! - с сожалением проговорил Двоеглазов.
Он быстро приложился к автомату и выпустил оглушительную очередь. В разных местах
окопа также засверкали слепящие огни выстрелов. Но едва они отгремели, вновь послышался
голос, недосягаемый, неуязвимый, словно издевающийся над стрелками:
- Ива-ан, у нас хорошо! Хлеба дадим.
- Рядом ходит, а не ухватишь! - с жестокой тоской сказал Кулагин.
Он не признался старшему политруку, что семья его совсем недавно уменьшилась.
Умерла в эвакуации дочь, и в этом, как и в том, что ему самому недолго, вероятно, осталось
жить, были виноваты немцы. Его напряженная, трудная ненависть к ним стала как бы
свойством характера, окрасив в свой цвет отношение Кулагина ко всему окружающему. В
целом мире солдат не видел уже ничего, что не заслуживало бы осуждения или насмешки.
- Достать провокатора трудно... Наугад бьем, - согласился Двоеглазов.
- Достанем... Мы же его и достанем, - произнес комиссар убежденно и двинулся по
окопу.
Подождав немного, Кулагин пробормотал:
- Посмотрю, как ты его достанешь.
И точно в подтверждение прозвучало из темноты:
- Сдава-айся, Ива-ан! Выходи-и!
Некоторое время солдаты еще палили по немцу, потом перестали. Монотонный и поэтому
особенно досаждавший крик долго еще летал над окопом, возникая то справа, то слева... А
рядом однообразно плескалась вода, ударяясь в насыпь, стучали, будто дождь, капли. Светлый
лимонный рог луны выполз из-за бруствера и слабо посеребрил мокрую землю.
Вернувшись к себе после обхода позиции, Лукин созвал коммунистов. Их вместе с ним
собралось всего шесть человек. Комиссар заканчивал уже недлинную речь, когда Николай,
посланный с поручением, спустился по скользким ступенькам в блиндаж.
- ...Я не знаю, когда нас сменят... - услышал он мягкий, профессорски округлый голос
старшего политрука. - Может быть, это произойдет сегодня же ночью. Может быть, завтра...
Я знаю лишь, что мы должны продержаться...
В блиндаже горел единственный электрический фонарик. Он лежал на столе, и несильный
свет его был вертикально устремлен вверх. Вокруг прямого синеватого луча толпились
невидимые люди. Лишь иногда поблескивало стеклышко в очках Лукина да видны были чьи-то
пухлые руки с подсохшей на ногтях землей.
- Нам особенно трудно потому, - продолжал комиссар, - что многие наши люди
впервые участвуют в бою... Не обтерпелись еще, не обстрелялись... И мне кажется, что на
нас, - он помолчал и поправился, - только на нас лежит ответственность за их поведение под
огнем... Но когда и где коммунисты уклонялись от ответственности?
Лукин проговорил это не только для других, но также самому себе. И оттого, что слова,
которыми он мысленно себя подбадривал, были произнесены вслух, их убедительность
удвоилась для него.
- Когда мы боялись ответственности? - повторил комиссар.
Что-то перехватило дыхание Николая; странная, легкая дрожь возникла в нем, и он слабо
ахнул от восхищения.
- ...Как видите, я не сказал вам ничего особенно нового, - закончил Лукин. - Пока
подкрепление не пришло, мы должны надеяться только на себя и на то, что мы -
коммунисты... Пусть в самую тяжелую минуту каждый из нас вспомнит одно слово: партия. С
нею мы непобедимы.
Он умолк и кашлянул.
- Кто хочет взять слово? - спросил он изменившимся, тихим голосом.
Бойцы задвигались, но молчали. Человек с отечными руками потрогал пальцами тыльную
сторону своей левой кисти, и на ней остались вмятины.
- Я не вижу вас... - проговорил комиссар. - Кто просит слова? Ты, Петровский?
- Все ясно, товарищ старший политрук, - спокойно ответил боец с пухлыми руками.
- В третьем взводе одному мне трудно, - произнес кто-то в темноте. - Не хватает меня
на всех... Ну, ничего... Хорошо бы еще гранат нам подкинуть... Поизрасходовались мы.
- Дадим гранат, - пообещал комиссар.
Поодиночке, протискиваясь в узкую дверь, люди разошлись. Лукин погасил фонарик и
тоже вышел из блиндажа; следом поспешил Уланов.
Окоп был залит бенгальским, холодным светом ракет. Немцы сериями посылали их в
небо, и они повисали там, как гигантские лампы. Отчетливо, до деталей, видны были теперь
белые березовые стволы, подпиравшие стенки, мокрая глина бруствера, помертвевшие лица
людей, копошившихся у бойниц... Крохотная шляпка гвоздя, на котором висел чей-то
противогаз, горела, не сгорая.
Николай осматривался с таким чувством, будто каждую минуту ждал чего-то еще, столь
же поразительного. Но дело было не только в обстановке, меняющейся подобно декорациям.
Люди в этой баснословной ночи
...Закладка в соц.сетях
