Жанр: Драма
Ночь полководца
...андарм всматривался на запад, как будто хотел увидеть всю свою армию, десятки тысяч
людей, сосредоточившихся в тумане, множество машин и орудий.
"Режет меня погода, режет", - подумал он, и малоподвижное лицо его стало жестоким.
Как ни велика была его тревога за исход сражения, именно в эту минуту он перестал
колебаться, почувствовав ярость. Он тяжело вздохнул и поджал большие бледные губы. Его
лично задевало это сопротивление стихии, с которым он боролся тем упорней, чем оно казалось
опасней. Мера его требований к людям уже не определялась тем, что было известно
командующему о человеческих возможностях. Ее диктовало сознание человеческих интересов,
защищаемых его армией. Как и все люди, Рябинин судил о других по самому себе. А сейчас его
вела вперед гневная воля, та, что крепнет в препятствиях, ожесточаясь вместе с ними.
В семь часов командарм атаковал сразу в нескольких направлениях, из которых ни одно,
однако, не было решающим. Главный удар намечался по плану позднее, после того, как немцы
введут в бой свои резервы. Надлежало поэтому на всех участках наступления действовать с
величайшей энергией, чтобы обмануть противника. Вскоре стало известно, что наступающие
части почти не продвигаются. Немцы были застигнуты врасплох, но грязь помешала
использовать преимущества внезапности, и сопротивление неприятеля возрастало. Генерал
позвонил полковнику Богданову. Тот донес, что батальон Горбунова отброшен, но снова идет в
атаку. Немцы, видимо, действительно были обмануты, так как сосредоточили там большое
количество заградительного огня; В заключение Богданов попросил разрешения поддержать
Горбунова частью своего резерва.
- Твой Горбунов выдержит? - спросил командующий.
- Пока живой - выдержит, - ответил Богданов.
- Свяжись с Горбуновым, - продолжал командарм, - скажи, что я приказываю ему
кончать... А резерв еще пригодится тебе...
Старший лейтенант Горбунов и комиссар батальона Лукин лежали на опушке леса. Сзади
падали немецкие мины; иногда разрывы слышались поблизости, теперь они удалялись. Рядом
стучали топоры, и с долгим шумом валились деревья. Это артиллеристы прорубали дорогу для
полковых пушек, и Горбунов ждал, когда орудия встанут на прямую наводку. Он смотрел на
темное, сочащееся поле, кое-где изъязвленное воронками. Отсюда были видны в мутном
воздухе немецкие укрепления - низкий, длинный частокол проволочных заграждений.
- Владимир Михайлович, - закричал Горбунов, - мы были бы там, если бы не эта
чертова грязь!
- Конечно! - ответил Лукин - худощавый, длинный, в очках, которые он, не снимая,
часто протирал пальцами.
- Мы бы их вышибли, если б не грязь! - повторил. Горбунов.
Лукин достал из кармана шинели кубик концентрированного кофе с молоком и сорвал
обертку.
- Из-за чертовой слякоти мы не прошли... Чепуха какая! - громко сказал Горбунов.
Он действительно сделал все для того, чтобы атака, у которой не было шансов на успех,
принесла победу. Он и майор Николаевский хорошо выбрали время наступления, наладили
взаимодействие с артиллерией, совершенно, впрочем, недостаточной, создали минометное
прикрытие, продумали боевой порядок... И, тщательно готовясь к безнадежному бою.
Горбунов вскоре поверил в чудесную удачу, - не оттого, что изменилось соотношение сил, но
потому, что иначе не мог бы руководить боем. В распоряжении старшего лейтенанта оказалось
множество спасительных формул вроде: "Бывает же слепое везение...", "Чем черт не шутит!..",
"А вдруг получится?" Лишь иногда, глядя на своих людей, полностью, как он знал, доверявших
ему, Горбунов чувствовал жаркую тревогу. Однако, даже без особенных усилий, ему удавалось
не думать о том, что ее порождало. К началу операции он испытывал, азартное нетерпение,
похожее на состояние игрока, поставившего на карту больше, чем он может заплатить. И
судьба как будто улыбнулась Горбунову: его атака началась неожиданно для немцев. Но люди
увязли в размокшей почве, и была утрачена единственная возможность успеха: быстрое
преодоление зоны огня. Теперь старшин лейтенант намеревался, выполняя приказ, повторить
попытку, не рассчитывая даже на ее внезапность.
- Я пойду с третьей ротой, - сказал Лукин и встал на колени. За щекой его, оттопыривая
кожу, шевелился кубик кофе с молоком.
- Отлично! - закричал Горбунов. - Там половина бойцов из этого чертова пополнения.
- Я пойду с ними, - повторил Лукин.
- Очень хорошо! Очень!
- Поднимать людей надо... Не обстрелялись еще, - сказал комиссар.
- Тоже - воины... Влипнет в землю, выставит зад, хоть штыком его коли.
- Хотите? - спросил Лукин, протягивая на ладони несколько кубиков.
- А? - не понял Горбунов.
- Берите, у меня много... Обидно, если останутся, - сказал Лукин, неестественно
улыбаясь.
Комиссару было за сорок, но в его тощей фигуре, в порывистых манерах, в оттопыренных
ушах сохранилось что-то делавшее его моложе своих лет. Таких людей даже в юности
называют академиками, а в профессорском возрасте они похожи на студентов.
Горбунов машинально взял один кубик; оглянувшись на шум сзади, он крикнул:
- Давай сюда! Давай, молодцы!
Там, ломая сучья, продиралась из синеватой зелени елей светло-зеленая пушка. Бойцы в
темных, отсыревших плащах катили ее.
Лукин медлил, - ему хотелось проститься, но Горбунов не замечал этого.
- Сюда, сюда! - кричал старший лейтенант. - Сейчас мы им дадим жизни.
"Что я сделаю с этими тремя пушчонками..." - подумал он.
- Я пошел, - сказал Лукин.
- Очень хорошо! - крикнул Горбунов и двинулся навстречу артиллеристам.
Комиссар, пригнув голову, побежал большими шагами в глубь леса.
Батарея легких орудий была развернута на опушке. Бойцы, пошатываясь, спотыкаясь,
тащили снаряды в деревянных ящиках. Неожиданно стало темнеть, как будто наступил вечер.
Пошел крупный дождь, и лес наполнился шумом множества стучащих капель.
- Приготовьте запасные позиции, - сказал старший лейтенант артиллерийскому
командиру. - Не стойте на месте...
Тот кивал головой, от чего с капюшона плащ-палатки летели во все стороны светлые
брызги.
- Сысоев, Михайлов, ко мне! - позвал артиллерист. Густые усы его намокли и
опустились на губы. - Погодка, прах ее возьми, - невнятно пробормотал он.
- Чертова погодка! - проговорил Горбунов как будто с удовольствием. - Но ничего, не
жарко...
Он посмотрел на часы и только тут заметил, что в кулаке у него зажат размокший кубик
кофе с молоком... Горбунов вспомнил Лукина и поискал вокруг глазами, рассчитывая еще
увидеть комиссара.
"Кажется, он боялся, что не успеет съесть свои кубики, - сообразил, наконец, старший
лейтенант. - Надо бы проститься", - мысленно упрекнул он себя, но тут же позабыл о
Лукине.
Торопясь, он пошел на свой командный пункт, так как до начала атаки оставалось
несколько минут.
Уланов сидел вместе со связистами у телефонного аппарата. Он промок, его трясло от
холода, но, как ни странно, физические мучения сделали его менее чувствительным к
впечатлениям боя. Мины лопались неподалеку, но он содрогался уже не от их характерного
звука, а от воды, стекавшей по спине. Он сопел, стискивал зубы, стараясь побороть ледяной
озноб. Занятый собой, Николай снова не заметил, как началась атака. Он испуганно поглядывал
на Горбунова, спокойно ходившего среди деревьев, громко отдававшего приказы. Этот
необыкновенный человек, одинаково недоступный, казалось, для страха и для страданий,
заставлял Николая еще сильнее переживать свою беспомощность. И он сжимался, опускал
глаза, желая остаться незамеченным. Неожиданно его позвали к старшему лейтенанту, и
Николай вытянулся перед ним так, будто приготовился выслушать свой приговор.
Немцы ввели в бой фланкирующие пулеметы: надо было подавить их, и Горбунов написал
об этом артиллерийскому командиру. Передавая Уланову бумажку - мокрую, в фиолетовых
потеках, - старший лейтенант взглянул на связного. Тот был бледен, но ореховые глаза его
ярко блестели; дождевые капли дрожали на юном, чистом подбородке.
- Быстро... одним духом, - сказал Горбунов.
"Откуда такой?" - подумал он, и теплое чувство на секунду шевельнулось в нем.
- Слушаю, - сдавленным голосом ответил Николай.
Он кинулся бежать, радуясь, что его боязнь оказалась преувеличенной и его ничтожество
никому не известно.
Перед Горбуновым предстал еще один связной, посланный от политрука первой роты.
Осколок рассек кожу на лбу бойца; кровь набегала ему на глаза, и он утирал лицо тыльной
стороной ладони, как утирают пот. С пальцев он стряхивал на землю красные капли... Он
задыхался и во весь голос, словно его слушали глухие, прокричал, что в роте не осталось даже
половины людей, а уцелевшие залегли и не поднимались...
- Командир ваш где? - спросил Горбунов.
- Убитый командир... - крикнул боец, отвернувшись, он сплюнул розовую слюну.
- Лейтенант Мартынов? - переспросил, не беря, комбат.
- Убитый лейтенант! - крикнул связной.
В эту минуту телефонист доложил, что командир полка вызывает Горбунова.
"Мартынов, Мартынов... - беззвучно твердил комбат, идя к аппарату. - Старый друг!
Ни разу ранен не был... И вот - в начале боя..."
Горбунов рассеянно взял трубку и вдруг услышал слабый, далекий шепот. Майор
Николаевский спрашивал, почему батальон не продвигается.
- Товарищ майор! - начал Горбунов. "Мартынов убит!" - хотелось ему крикнуть, но
он овладел собой. - Докладываю обстановку: люди атакуют по колено в грязи, в ротах
тяжелые потери... Я выкатил пушки на прямую наводку.
- Командарм приказал кончать, - невнятно послышалось из трубки.
- Что? - не разобрал Горбунов.
- Кончать, говорю, надо! - донесся отдаленный крик.
- Слушаю, понимаю... - сказал Горбунов и передал трубку телефонисту.
Отойдя на шаг, он остановился, обвел взглядом редкий лес, путаницу голых ветвей, поле,
видневшееся между деревьями. Дождь отодвинулся к немецким укреплениям. Косой занавес
как будто повис там в воздухе, и в темных складках искрился белый огонь пулеметов.
- Ладно, - вслух, ни к кому не обращаясь, сказал Горбунов.
Он не подумал отчетливо, но ощутил, что никто уже не придет к нему на помощь. Он и
его люди обособились уже от остального мира, оторвались от него и шли своим путем, конец
которого, видимо, приближался. Было несправедливо, однако, упрекать его, Горбунова, в
медлительности. И живое чувство почти мальчишеской обиды поддержало сейчас его.
"Ах, ты так со мною! - всем своим существом адресовался он к неуступчивой судьбе. -
Хорошо же... Я попробую еще раз... и мы посмотрим, как это кончится!.." Он подозвал к себе
раненого связного, чтобы подробнее расспросить его...
Время подходило к полудню, но сколько-нибудь значительных изменений в обстановке не
произошло. Вторая рота безнадежно застряла в грязи. Третья, которую вел Лукин, была усилена
резервом Горбунова и находилась ближе других к проволоке противника. Но и там люди
залегли в овражке, пересекавшем равнину. Первую роту пришлось оттянуть на исходные
позиции. Горбунов свел оставшихся в строю бойцов в один взвод и направил их на
подкрепление Лукину. С этой целью он перебрасывал теперь свои огневые средства. Он послал
комиссару записку такого содержания: "Владимир Михайлович, вы у цели! Попытайтесь еще
разок. Отдал вам все, что имел. Буду прикрывать вас". Свой КП Горбунов перенес метров на
сто правее, чтобы лучше наблюдать положение на участке третьей роты. Сюда достигал
пулеметный огонь неприятеля, к счастью бивший поверху. На Горбунова время от времени
сыпались куски расщепленного дерева, падала срезанная ветка.
Уланов доставил артиллеристам приказ комбата, вернулся, выполнил еще несколько
поручений и, наконец, испытывал спасительное чувство своей необходимости в бою. С
благодарностью он следил за каждым движением Горбунова, готовый идти куда угодно по
первому его слову. Разогревшись, а главное - переключив свое внимание, Николай даже
меньше страдал от холода и мокрой одежды. Постепенно он начал понимать то, что
происходило вокруг него. Усилия людей, казавшиеся ранее беспорядочными, разобщенными,
обретали единый смысл, - и он изумлялся, словно никак не ожидал этого.
Дождь ушел на запад, но в лесу снова потемнело. С востока наплывала синяя, в полнеба,
туча, на ее фоне ярко выделялись белые стволы берез. Горбунов смотрел в бинокль, стоя на
коленях около дерева. В нескольких шагах от командира присел Уланов. Он видел: по полю,
далеко впереди, переползают люди, плохо различимые отсюда, потому что были чуть светлее
земли. Николай знал, что это движется на усиление третьей роты сводная группа. Нетерпеливо
ожидая дальнейших событий, он даже досадовал на то, что атака происходит недостаточно
быстро.
Люди на поле начали куда-то исчезать... И Николай догадался, что они скрываются в
овражке, где находился Лукин со своей третьей ротой. Потом над ее невидимым
расположением возникло несколько больших земляных всплесков. Через секунду-другую
донесся дробный шум разрывов. Всплески начали появляться почти непрерывно, и грохот не
прекращался.
"Артиллерийский налет, - подумал Николай, отметив с удовольствием то, что он хорошо
уже во всем разбирается. - Заградительный огонь", - проговорил он про себя, бессознательно
улыбаясь, как человек научившийся читать. С удивлением он услышал яростный голос
Горбунова.
- Шестой! Давай шестой! - кричал старший лейтенант.
Он стоял над телефонистом - большой, широкогрудый, в сбившемся на сторону зеленом
плаще, в мокрой, тускло сиявшей каске. Обеими руками Горбунов налег на автомат, висевший
на груди, точно хотел сорвать его. Телефонист громко вызывал узел связи, подняв на
командира оробевшие глаза.
- Обрыв! - закричал он вдруг с отчаянием и снова продолжал звать.
Странное выражение промелькнуло на лице старшего лейтенанта. Николаю показалось,
что Горбунов хотел что-то сказать и не смог, как будто лишившись голоса.
"Случилось несчастье", - подумал Николай, огорчившись не за себя, не за товарищей, но
за комбата.
Горбунов приказал связистам исправить повреждение на линии. Потом написал несколько
слов в блокноте, вырвал листок и кликнул Уланова.
- Хорошо бегаешь? - спросил он без улыбки. Из-под козырька каски смотрели на
Николая серые, строгие глаза.
- Хорошо, товарищ старший...
- Беги, - перебил комбат. - Передашь донесение командиру полка... Скажи, что я
прошу огня... Огня! - повторил он, по-особенному выговаривая это слово. - По линии беги
- скорее доберешься...
И Горбунов медленно прошел на свое место у дерева.
"Эти пушки бьют издалека, я не достану их", - думал он, понимая, что и вторая его атака
кончилась неудачей. Рассчитывать на то, что ему удастся быстро связаться с Николаевским, не
приходилось. Горбунов устало сел и привалился спиной к стволу, словно отдыхая.
"Лукин не должен оставаться на месте, - рассуждал он, - надо уходить из-под огня, и
уходить вперед".
Он вскочил и взял бинокль. Разрывы над овражком охватили большое пространство; дым
и грязь образовали там неспокойное, низкое облако, закрывшее горизонт. Оно все время
возобновлялось, словно под порывами ветра; розовое пламя поблескивало в его глубине...
"Этого никто не выдержит... - подумал Горбунов. - Это конец..."
На мгновенье он почувствовал острое разочарование в самом себе, так как до последней
минуты жила в нем вера если не в свои силы, ограниченные возможностями, то в свою
счастливую звезду. Судьба отказала ему, однако, даже в таланте удачливости... Горбунов снял
с шеи автомат и, согнувшись, побежал вперед. Все же он должен был попытаться поднять тех,
кто уцелеет. Он не размышлял над тем, насколько целесообразно его решение, но повиновался
естественному импульсу командира. Он спасал своих людей...
Вокруг лежало открытое поле, местами залитое водой, которую не принимала уже земля.
Коротко свистели пули - Горбунов их не слышал. Странная мысль мелькнула у него:
"Хорошо, что я один, что здесь нет Маши..."
Он почувствовал облегчение оттого, что девушка не видит его в час последней, самой
большой неудачи. Ибо даже теперь Горбунову хотелось остаться в ее памяти победителем и
счастливцем. Вдруг он заметил высокого солдата, бегущего навстречу. Сблизившись, Горбунов
и боец сели в грязь.
- Двоеглазов, ты? - закричал Горбунов обрадованно.
- Я, я... - тоже кричал боец. На его грязном, осунувшемся лице обозначилась
приветливая улыбка.
- Ну, как вы? - крикнул старший лейтенант.
Двоеглазов торопливо доложил, что комиссар просит открыть огонь по немецким
гаубицам, которые не позволяют высунуться из укрытия.
- Потери большие? - спросил комбат.
- А как же - большие, - ответил Двоеглазов, словно удивившись вопросу. - Одно
спасение - перелетов у фрицев много, по пустому месту часто кладет...
Горбунов приказал передать комиссару, что огонь будет дан и что во всяком случае
уходить из овражка можно только вперед. Потом он вернулся на свой КП. Он должен был
ждать, пока наладится связь с командиром полка, - ничего другого не оставалось.
6
Уланов выбрался из леса на открытое место. Телефонный кабель вился здесь по земле,
пересекая большую полянку. Кое-где была уже видна на ней редкая чистая зелень первой
травы; в низких местах поблескивали лужи. Внезапно из одинокого куста впереди вырвалось
желтое пламя, - куст взлетел на воздух и рассыпался там на отдельные ветки. Тут, видимо, и
ложились мины, грохот которых Николай слышал все утро. Но теперь он почти не испугался
близкого разрыва. Он спешил по важному делу, и бумажка, спрятанная в кармане гимнастерки,
делала его как бы неуязвимым. Пробежав еще несколько шагов, он торопливо лег, так как
услышал нарастающий треск. Вторая мина разорвалась сзади, и, оглянувшись, Николай увидел
темное облачко на опушке. Он вскочил и устремился дальше к невысокой рыжеватой кочке,
возле которой снова упал.
"Вовремя", - подумал он, почувствовав на лице ветер взрывной волны и обрадовавшись
так, словно ему удалось обмануть кого-то, гнавшегося за ним. Согнувшись, он помчался к
светлому пятну шагах в двадцати от себя и повалился там. Пятно оказалось новеньким
алюминиевым котелком, полным дождевой воды.
Мины падали довольно часто по всей полянке, и Николаю приходилось иногда ложиться
раньше, чем он достигал очередного намеченного пункта. Но с каждым новым десятком метров
азартное упоение охватывало Николая. Слыша справа, слева металлический, дребезжащий
гром, он отмечал про себя: "Мимо!!", "Недолет!", "Опять мимо!", испытывая при этом
обжигающее удовольствие. Казалось, он играет с могучим, ослепшим от бешенства
противником, промахи которого веселили тем сильнее, чем чаще повторялись. Николай
искушал судьбу, выбирая теперь более далекие ориентиры. И неожиданное ликование
поднималось в нем: он уже не только перестал бояться, но ощущал неведомое доселе счастье
полного бесстрашия. Удивительное чувство вольности, легкости, силы, незнаемое до сих пор,
несло юношу вперед. Он взбежал на пологий бугор так, словно взмыл на крыльях. Доблесть,
оказывается, в себе самой таила прекрасную награду; преимущества храбрости остаются
поэтому навсегда не известными трусам. Николай мчался вниз, и земля, напитавшаяся водой,
мягко опускалась под его ногами. У подножья бугра сидел боец, и Николай остановился... Он
узнал связиста, вышедшего на линию раньше него...
- Встретились... - сказал боец. - Бери мой инструмент.
- Вы что? - спросил, не понимая, Николай, разгоряченный своей игрой.
- Сам видишь... - сказал связист.
Он сидел, подавшись вперед, согнувшись, прикрывая руками живот. Между
растопыренными пальцами виднелось намокшее черное сукно шинели. И Николай,
содрогнувшись, отвел глаза.
- Концы зачистить надо... до блеска, - продолжал боец внятно, без заметных усилий,
но темная кожа на его немолодом лице с мохнатыми взъерошенными бровями странно
посветлела, как будто слиняла. - Потом соединишь концы, потом обмотаешь... Дело нехитрое.
- Давайте отведу вас, - сказал Николай, стараясь не смотреть на то, что закрывал боец.
- Скорей надо, а со мной проволынишься... Обрыв где-нибудь дальше... - Связист
поморщился и согнулся еще больше. - Щиплет, - пробормотал он. - Бери катушку.
- И вернусь... Я мигом, - сказал Уланов.
Он испытывал одновременно и нестерпимое сострадание, и смутное чувство своего
превосходства над раненым, словно то, что произошло со связистом, не могло случиться с ним
самим.
- Тут меня и найдешь, - проговорил боец устало.
- Я мигом, - повторил Николай.
Он вскинул на плечи катушку, взял сумку, с инструментами и побежал, чувствуя
непонятный стыд и облегчение.
Снова пошел дождь, на этот раз крупный и частый. Вскоре серая, сплошная штриховка
ливня обесцветила все окружающее, как будто смыла с него краску. Неяркое свечение
множества разбивающихся капель поднималось над землей. Дождь быстро усиливался, и
полянка, трава, одинокие деревья начали излучаться.
Николай запыхался и бежал медленно, тяжело, теперь, к тому же, он был нагружен сверх
меры. Помимо винтовки, двух гранат, вещевого мешка, патронов, противогаза, он нес катушку
с проводом и линейную сумку. Дождь, стучавший по каске, оглушал его.
- Вот дьявольщина! - громко, однако без особенной злобы, сказал Николай.
Он уже так промок раньше, что ливень его мало беспокоил. Но шум в ушах и вода,
стекавшая с козырька, мешали смотреть. И Николай низко наклонялся, следя за кабелем,
проложенным по земле.
Минометный обстрел прекратился, и Уланов заметил это даже с некоторым опозданием.
"Что, взяли?" - подумал он, приятно сознавая свою смелость и удачливость.
- Ах, бедняга, бедняга! - тут же вслух проговорил он, вспомнив раненого связиста.
Николай заторопился, - надо было как можно скорее доставить донесение. Но теперь он
не мог отвести глаз от провода и досадовал на помеху. Впрочем, исправление телефонной
линии было, вероятно, не менее важно. Николай грузно переваливался, чувствуя на спине
равномерные удары прыгающей винтовки; ботинки его скользили по залитой траве. Вдруг
сильная боль подсекла Николая. Он упал, и сумка с инструментами шлепнулась рядом.
Поднявшись, он ступил на подвернувшуюся ногу, вскрикнул и провалился снова.
"Та же нога опять..." - подумал Николай. Идти он больше не мог.
Дождь заливал лес; на опушке, где находился Горбунов, образовались кипящие озера.
Ветви деревьев трепетали под тяжестью рушившейся на них воды. В омраченном,
перекосившемся воздухе не стало видно немецких укреплений. Но навесной обстрел
противника не утихал. Синеватые, призрачные столбы разрывов метались в темной толще
ливня; вспышки огня перебегали по полю.
Горбунов смотрел, как его артиллеристы тащат две пушки, третья была уже подбита.
Люди шли по колено в воде.
- Герои! - кричал Горбунов. - Гвардейцы! Давай!
Он перебрасывал свою батарею на новую позицию, чтобы помочь Лукину, когда тот
получит возможность, поднять бойцов в атаку.
- Давай, давай! Сейчас мы дадим им жизни! - кричал старший лейтенант.
Артиллеристы выбивались из сил и поэтому не отвечали. Они облепили орудия так, что
казались неотделимыми от них, - бесформенные многоголовые существа ползли, покачиваясь,
кренясь набок... Над касками бойцов забилось белесое свечение разбивающихся капель.
Артиллерийский командир на минуту задержался около Горбунова.
- Тонем, товарищ комбат, - проговорил он и отжал ладонью намокшие усы...
- Чертова погодка! - крикнул Горбунов.
Он стоял спиной к своим телефонистам, ожидая, когда его позовут к аппарату. Чтобы не
обнаружить нетерпения, он не поворачивался. Связи все еще не было, и Горбунов
прислушивался, не заговорят ли наши тяжелые орудия. По расчетам старшего лейтенанта,
Уланов должен был уже добраться до командира полка.
Уланов полз на правом боку, опираясь на локоть, оберегая поврежденную ногу. При
каждом случайном толчке или неудачном повороте он стонал от боли. Он был один на залитой
ливнем полянке, и голос его слабо звучал в шуме падавшей воды. Иногда Николай погружался
до подбородка и шарил рукой, чтобы не потерять линию. Так он прополз десятка три метров, и
силы начали оставлять его...
- Вот дьявольщина, - пробормотал он, испугавшись, что не сможет доставить
донесение.
- Ничего, ничего, Коля! Еще разок, еще! - вслух заговорил он, подбадривая себя. И
собственный голос, доброжелательный, полный искреннего участия, придал ему энергии.
- Еще немножко... Еще, - повторял Николай, не приказывая, но прося.
- Ой, ой! - коротко вскрикнул он, задев левой ступней за неровность почвы.
- Ничего, ничего... - снова сказал он, нежно обращаясь к себе.
Ливень скрыл от Уланова границы его полянки. Поднимая голову, Николай видел только
плоские, смутные силуэты редких кустов; дальше была непроницаемая стена ревущего потока.
- Еще, еще разок! - твердил Николай, бессознательно повышая голос, чтобы не
потеряться в мире, утратившем устойчивость и прочность. Руки Николая тонули в жидкой
земле, вода заливала лицо, стекала в открытый рот, катушка цеплялась, мешая двигаться.
- Еще, еще... - повторял Николай.
У него не хватало уже дыхания, и он беззвучно шевелил губами. Он плохо теперь
сознавал окружающее, так как все силы его сосредоточились на повторении одних и тех же
простых, мучительных движений: надо было Правый локоть перенести вперед, потом
подтянуться, помогая левой рукой, и снова вдавить согнутый локоть в землю. Николай забывал
минутами даже о цели своих усилий, но и тогда глаза его не отрывались от тонкого черного
провода...
Увидев, наконец, место обрыва. Уланов не обрадовался, потому что слишком изнемог,
отыскивая его.
- А, черт! - прошептал Николай, глядя на обгоревший конец кабеля, высовывавшийся
из грязи.
Он попытался ухватить конец, но провод выскользнул из непослушных пальцев.
- А, черт! - выругался он и левой рукой обернул кабель вокруг кисти, чтобы больше его
не терять.
Николай долго кружил на одном месте, ища второй конец, отброшенный разрывом.
Нащупав его в воде, он две-три минуты лежал не шевелясь, отдыхая... Затем он вынул из сумки
нож, - следовало зачистить концы "до блеска", как наставлял раненый связист. Но пальцы у
Николая обессилели, нож не брал обмотки
...Закладка в соц.сетях
