Жанр: Драма
Ночь полководца
...валось непоколебленным.
- Который час? - спросил вдруг генерал.
- Пять минут двенадцатого, - ответил командир медсанбата, посматривая на ручные
часы. - То есть одиннадцать пять... - поправился он.
Командующий подумал, что до начала атаки осталось около трех часов и он
действительно успеет вернуться на свой командный пункт. Он не видел теперь ничего, что
могло бы помешать этому... К сожалению, он не сможет уже, вероятно, лично наблюдать за
ходом боя, но и лежа у себя на КП он сумеет, думалось ему, управлять им. Следовало все же
поторапливаться, так как сражение продолжалось и обстановка на фронте менялась ежечасно.
Однако хирурги, вместо того чтобы сразу перевязать рану, все еще возились с ней... Их
огромные вытянутые тени проносились по потолку, по стенам, завешенным простынями.
- Как, друзья, зашивать сейчас будете? - спросил Рябинин.
- Что вы, товарищ командующий! Зашивать нельзя, - сказал Луконин.
- Почему же?
- Надо хорошенько очистить рану... Первоначальный глухой шов уместен лишь там, где
есть полная уверенность в надежности очистки.
- Ну, ну, давайте, - разрешил генерал.
- Именно ранняя очистка является лучшей профилактикой против распространения
инфекции, - продолжал врач. - Дело в том, что в течение первых десяти часов бактерий в
ране бывает не много и сидят они поверхностно. Затем бактериальная флора быстро
размножается, проникает в глубь тканей, а также в ток лимфы и крови...
"Бактериальная флора... вот ведь как выражаются", - подумал не без удовольствия
Рябинин.
Он стал снисходительнее от сознания, что все обошлось лучше, чем он ожидал... Теперь
уже, видимо, и речи не могло быть о том, что кто-то заменит его на командном пункте в
решающие минуты сражения.
Врачи как будто заспорили, голоса их зазвучали громче...
- Тимпанита я не слышу, - сказал второй хирург; марля на его губах колебалась от
дыхания. - Нет тимпанита...
- Это не обязательно, - возразил первый.
"Хорошо или плохо, что нет?" - подумал генерал. Впрочем, он не следил уже за
невразумительной дискуссией, размышляя о том, что предстояло делать по возвращении в
штаб. Там, в связи с его ранением, люди, вероятно, пребывали в тревоге. Надо было,
следовательно, как можно скорее снова взять в свои руки командование армией. Удар по
немцам надлежало нанести в установленные сроки и так, чтобы он действительно оказался
сокрушительным...
- Что вы подозреваете? - шепотом спросил Луконин у первого хирурга, отошедшего на
минуту в сторону.
- Пока ничего определенного... - так же тихо ответил тот. - Спиртовый компресс! -
крикнул он сестре.
Повязка была, наконец, наложена, и генерал потребовал, чтобы его одели.
- Извините, товарищ командующий... Сейчас мы перенесем вас в палату, - возразил
Луконин. - Там уже все готово.
- Я немедленно еду... - перебил генерал.
- Как? - не понял врач.
- К себе еду, - сказал командующий.
- Извините... Ехать вам нельзя, - упавшим голосом проговорил Луконин.
- Почему? Рана ведь пустяковая...
- Так точно, - поспешно согласился врач.
- Ну, а если "так точно", давай одеваться. Позови моего адъютанта.
- Сию минуту... - Луконин снял маску, открыв лицо, такое румяное, что седые усики
казались чужими на нем. Растерянно глядя на командарма, он, однако, не двигался.
- До почему мне нельзя ехать?! - начал сердиться Рябинин.
Первый хирург в свою очередь сорвал с лица намокшую повязку.
- Ваша нога нуждается в полной иммобилизации, - сказал он.
- Что? - спросил Рябинин.
- В покое, - пояснил врач.
Сестра и второй хирург также сняли маски, сразу лишившись своего превосходства над
Рябининым. У них оказались обыкновенные человеческие лица, раскрасневшиеся после
трудной работы. Хирург был очень молодым человеком с черными, аккуратно
подстриженными полубачками; сестра - пожилая уже женщина - снимала платочком
капельки пота над верхней губой. И Рябинин снова почувствовал себя командиром,
облеченным властью над этими офицерами.
- Выполняйте приказание! - сказал он, приподнявшись на локте; простыня, которой он
был теперь накрыт, сползла с его широкой белой груди.
- Товарищ командующий, рана ваша внушает нам некоторое беспокойство, -
проговорил первый хирург. Квадратное лицо его с крутым подбородком выглядело таким
разгоряченным, словно он только что долго бежал. - Во всяком случае, вы должны находиться
под непрерывным наблюдением.
- Мы сегодня же вас эвакуируем... - начал командир медсанбата.
- Меня?! - закричал командующий, придерживая на груди сползающую простыню.
- Извините, - пробормотал Луконин, отшатнувшись и покраснев еще сильнее.
Генерал подумал, что, пока он здесь препирается, в его штабе растет волнение.
Приближался критический, поворотный момент боя, и каждая минута была теперь дорога.
Откинувшись на подушку, Рябинин помолчал, поджав бледные губы. Как и во всех случаях,
когда обстоятельства были сильнее его, он испытывал гнев, словно от личной обиды.
- Выходит, я должен остаться здесь? - спросил Рябинин.
- Извините... - оказал врач.
- Хорошо, - неожиданно согласился Рябинин.
- Благодарю вас!.. - обрадовался Луконин. - Сейчас мы устроим вас в палате...
- Прикажи поставить там телефоны, - сказал командарм, - я переношу сюда свой КП.
Луконин оторопело поглядел на хирургов.
- Кликни, наконец, моего капитана, - приказал командарм.
- Слушаю! - выкрикнул врач и торопливо пошел к двери.
Никто не отважился больше спорить с генералом, и, когда Луконин вернулся, было
решено поместить его в отдельном домике, во дворе школы. Раненых, находившихся там,
Рябинин предложил перевести в главное здание в палату, ранее предназначавшуюся ему.
- Даю тебе полчаса на всю организацию, - напутствовал генерал Луконина.
Он распорядился также снестись со штабом, вызвать сюда, в медсанбат, начальника
оперативного отдела, телефонистов и офицеров связи.
Пока оборудовали во флигеле новый КП армии, генерала пришлось положить в общей
палате. "Пятый класс", - прочел Рябинин на остекленных дверях комнаты, куда его принесли.
Лежа в узком проходе между двумя рядами носилок, он некоторое время осматривался. И
бойцы, приподнимаясь на своих низких, тесно составленных ложах, также безмолвно глядели
га командарма. В раскрытых дверях толпились те, кто ожидал эвакуации в коридоре.
- Здравствуйте, товарищи красноармейцы! - громко, приветливо проговорил Рябинин.
- Здравия желаем, - ответило несколько голосов.
Рябинин улыбался, находясь в том приподнятом состоянии, какое сопутствует смелым
решениям. Мысль о том, что, вопреки обстоятельствам, он - и никто другой - начнет
сражение, столь заботливо им подготовленное, радовало генерала. Но выжидающе, с каким-то
неопределенным любопытством смотрели на него солдаты. Белели их перевязанные головы,
руки, ноги, и поэтому особенно темными казались лица людей - грязновато-серые или синие,
коричневые, землистые или багровые от жара.
- Поднимите меня... Дайте еще подушку, - попросил командарм молодого хирурга,
оставшегося в палате. Он испытывал все же некоторое затруднение оттого, что не стоял,
разговаривая с бойцами, а лежал среди них.
- Что, товарищи? Как вас приняли здесь? - спросил Рябинин, когда его усадили на
носилках.
- Благодарим!.. Хорошо приняли, - ответили два-три человека.
- Накормили? Чаю дали?
- Так точно... Благодарим... - проговорил светлоусый большелобый солдат.
Он стоял в дверях, держа на весу забинтованную ногу, обхватив за шею рябого сержанта с
нетрезвыми как будто глазами.
- Да ты садись, садись... - сказал генерал.
Кто-то из санитарок подал табурет, и солдат запрыгал к нему на одной ноге,
поддерживаемый сержантом.
- Покорно благодарим, - повторил он, усаживаясь.
- Давай знакомиться, - сказал командующий. - Какой части? Как зовут?
Красноармеец снова попытался встать, но Рябинин замахал рукой.
- Рядовой Никитин, второй роты, первого батальона, двенадцатого полка, -
выпрямившись на табурете, привычно доложил боец.
- Так это у вас Горбунов командиром? - вспомнил Рябинин.
- Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Был покуда у нас...
- А... понимаю... - помолчав, сказал командующий.
Проследив за взглядами солдат, направленными в дальний угол, он увидел там на крайних
носилках медно-красный, утонувший в подушке профиль молодого комбата. "И он здесь!.." -
со странным, сложным чувством сострадания и досады подумал генерал, припоминая свою
недавнюю, единственную встречу с Горбуновым.
- Помирает комбат, - громко сказал рябой сержант.
- Что с ним? Куда он ранен? - спросил Рябинин, повернувшись к врачу.
- Разрыв подключичной артерии... гематома... - тихо, как бы по секрету, заметил
хирург.
- Жалко Горбунова, - искренне, с силой произнес генерал.
- Душевно жалко, - подтвердил Никитин.
Командарм снова посмотрел в сторону старшего лейтенанта. Профиль его с запавшим,
закрытым глазом четко рисовался на свежей наволочке. Девушка, почти девочка, с очень
бледным лицом сидела около Горбунова, прислонясь спиной к стене, пристально глядя на
генерала.
- Как у вас дело было? - спросил он. - Давно вы из батальона?
- Одно название - батальон... Там и роты теперь не осталось, - сказал сержант.
- Наших тут целая рота наберется, - добавил Никитин.
Он приподнял свою раненую ногу и, поморщившись, перенес на другое место: видимо, он
никак не мог найти для нее удобное положение.
"Так это все бойцы из батальона Горбунова", - подумал командарм. И то, что он
очутился среди людей, направленных им в заведомо безрезультатный бой, вдруг обеспокоило
его.
- Разрешите... товарищ генерал... - послышался невнятный, сдавленный голос.
Рябинин обернулся и слева от себя увидел большой марлевый шар. В первое мгновение
генералу показалось, будто человек сидит к нему спиной, потом он понял, что лицо раненого
было наглухо забинтовано. Только красные уши да узкая щель, оставленная для рта, темнели на
белоснежном фоне повязки.
- Я слушаю, - сказал командарм.
- Отправить меня надо... - промычал раненый, с трудом двигая стянутыми губами... -
Может, что сделают мне... если вовремя захватить... - Он осторожно положил серую руку на
бинт, на то место, где были недавно его глаза.
- Машины не ходят, товарищ командующий, - объяснил хирург, - а наш обоз еще не
вернулся.
- Дайте ему моих лошадей, - сказал командарм. - Прикажите сейчас же...
- Спасибо, товарищ генерал, - выдавил раненый, и это прозвучало у него как "аипо
афариш енеал".
Врач вышел, чтобы распорядиться, и несколько секунд в палате все молчали. Генерал
снова поочередно оглядывал своих неожиданных соседей; молоденький боец с округлым,
миловидным лицом, стоявший в дверях, смотрел на командующего так строго, что Рябинин
задержался на нем дольше, чем на других. Он думал о том, как, видимо, тяжело было его
людям, пострадавшим в безнадежной, казалось им, атаке, - их осведомленность о ней
ограничивалась их зрением и слухом... Бойцы ничего не знали об истинной своей роли в
наступлении, и их жертвы представлялись им бесплодными...
Генерал пошевелился на носилках, и сестра бросилась к нему, чтобы помочь.
- Не надо... Ничего... - сказал Рябинин.
Его охватило тревожное сомнение, словно ему показалась слишком дорогой цена не
достигнутого еще успеха. Сражение, спланированное им в тишине штаба, стало судьбой многих
людей, едва лишь прогремели первые выстрелы. И если в тактических расчетах командарм
оперировал преимущественно такими величинами, как количество активных штыков, огневая
мощь, техническая оснащенность, - то в минуты, когда он встречался со своими активными
штыками, они превращались в его живых спутников. Понимая их лучше, казалось ему, чем
кто-либо другой, он почувствовал неотчетливое желание уйти от десятков глаз, в которых
прочитал недоумение.
"Я, наверное, ослабел... - подумал он. - Как некстати, что я ранен!.."
И Рябинину захотелось утешить своих солдат... Он не мог обсуждать с ними сейчас
оперативную схему боя, но его люди нуждались хотя бы в слове уверенности и надежды.
- Что же, друзья, не одолели вы немца? - начал он.
- Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, - подтвердил Никитин.
- Почему же так получилось? Как думаешь?
Солдат ответил не сразу, видимо подыскивая подходящее выражение.
- Если по правде разрешите? - спросил он, понизив голос, поглаживая раненую ногу.
- А как же, только по правде, - сказал командующий.
Никитин оглянулся на товарищей, ища поддержки, потом твердо проговорил:
- Прежде времени подняли нас, так я считаю.
- Почему же прежде времени? - расспрашивал Рябинин.
- Подготовки полной не было... А без подготовки, сами понимаете, далеко не
пройдешь... Артиллерии нашей мы почти что не слышали...
- Поиграла раз-другой... и вся музыка, - громко сказал рябой сержант.
- А у фрицев - техника... Гвоздит и гвоздит... Обидно, товарищ генерал-лейтенант! -
звонким голосом заявил смуглолицый паренек с носилок, стоявших неподалеку.
- В отношении погоды еще учитывать надо... - заметил Никитин. - Весна - время
тяжелое...
- Верно!.. Такая грязь! - закричал молоденький, миловидный солдат в дверях.
Бойцы осмелели и высказывались теперь один за другим с непринужденной прямотой.
Командующий находился в одинаковом с ними положении, и это уравнивало собеседников.
- Не сидится молодежи в обороне... Вот раньше срока и повели нас... Без высшего
приказа, так я думаю... - заключил Никитин и бережно перенес ногу на прежнее место.
Генерал подозрительно посмотрел на солдата, не поняв, что, собственно, скрывалось за
его последними словами. Деликатное намерение снять с него, командарма, ответственность за
опустошительный неуспех удивило Рябинина.
- Нет, друзья, не так дело обстоит, - проговорил он. - Все вы честно выполнили мой
приказ... И не ваша вина, что немец еще держится в своих окопах... Не долго ему осталось там
сидеть... Кровь свою вы пролили не даром...
Кто-то из раненых громко застонал, и все обернулись к нему. Потом снова обратили свои
лица к генералу. Было слышно дыхание многих людей - частое, прерывистое либо трудное,
хриплое...
Синеглазая девушка, дежурившая около умиравшего комбата, обтерла ваткой его губы.
- Бой еще не кончен, друзья, - громко продолжал командарм, держась за брусья
носилок, стараясь сидеть прямо, - поэтому не надо спешить с выводами...
Раненые напряженно слушали, но по их лицам - отчужденным или испытующим -
командарм понял, что бойцы ему не верят. Он говорил еще некоторое время о том, что путь к
победе не легок, что, желая выиграть в решающем пункте, приходится иной раз отступать,
сворачивать в сторону, - но никого, казалось, не разубедил... Когда генерал кончил, сержант с
тронутым оспой лицом усмехнулся.
- Что было - видели, что будет - увидим, - сказал он.
Особое, трудное сочувствие, что испытывал Рябинин к бойцам, выполнявшим его приказ,
становилось тем сильнее, чем упорнее они противились утешению. И командарм подумал, что
только успех, быстрый и шумный, может вернуть ему поколебленное, если не утраченное,
доверие людей. "Ну что ж, они еще услышат в победе, еще порадуются..." - успокаивал он
себя.
Он снял очки, чтобы протереть их; его морщинистое лицо с замигавшими близорукими
глазами, с поджатым ртом выглядело очень старым и расстроенным.
- Товарищ командующий, нам бы полечиться немного, а потом мы со всей охотой... -
почему-то просительно проговорил Никитин.
- Это точно, - сказал сержант. - Подремонтироваться надо...
- Вы не сомневайтесь, мы всем сердцем... - Никитин в замешательстве погладил свою
гладкую, восковую лысину. - И то сказать: не фрицы на нас, мы на них по такой погоде
полезли. Это же силу свою знать надо, чтобы против климата идти.
- Обратно, артиллерии еще не хватает на всех... Мы понимаем... - медленно,
неразборчиво промычал солдат с забинтованными глазами.
"Кажется, они меня утешают... - подумал командарм. - Они меня утешают!" -
изумился он, и жаркое, сильное волнение сжало его горло.
- Куда же вас поранило, товарищ командующий? - сочувственно спросил Никитин.
- В ногу попало, - тихо ответил генерал.
Он ощущал легкий озноб, лицо его приобрело желтоватый оттенок.
- И меня в ногу... Ну, это ничего... Это не опасно, - сказал Никитин.
- Скоро встанете, товарищ командующий, - сверкнув цыганскими глазами, пообещал
сержант.
- Когда глубокое повреждение бывает, приходится пострадать. - Низкий голос
Никитина гудел неторопливо и ровно. - А в ногу или в руку - заживает легко...
- Для здоровья нога ничего не значит! - выкрикнул паренек со смуглым лицом. - Вот
если в сердце - это плохо... - Он покачал круглой головой, отливавшей на макушке
стриженым шелковым волосом.
- Ты из каких мест, Никитин? - спросил генерал, и в голосе его зазвучала
признательность.
"Вот они, мои солдаты!.. Моя пехота!.." - горделиво пронеслось в его мыслях.
- Слуцкого района, деревня Царовцы... - ответил боец.
- Белорусе?
- Так точно... Мне еще топать и топать, чтоб до своего района дойти... Мне без ноги
никак невозможно, - пошутил Никитин. Русые усы его приподнялись в улыбка, открыв белые
редкие зубы.
Люди, скучившиеся в дверях, расступились, и командир медсанбата, оправляя на ходу
свой халат, торопливо вошел в комнату. Врач доложил, что помещение во дворе очищено, и
командующий начал прощаться. Его охватило такое нетерпение при мысли, что он начнет
сейчас бой, как будто это была первая атака, которой он командовал.
- До свидания, друзья! Желаю вам скорого выздоровления, - проговорил Рябинин,
когда санитары подняли его носилки.
- И вам, товарищ командующий!.. Счастливо!..
- Поправляйтесь скорее.
- Повоюем еще вместе... - ответило сразу много голосов.
Генералу хотелось сказать что-то еще своим солдатам, которых он так хорошо, думалось
ему, знал и на которых все же, видимо, недостаточно полагался... Ибо не из одного
великодушия, как понял теперь Рябинин, проистекало это удивительное намерение ободрить
раненого генерала... Но точно так же, как он был заинтересован в крепости духа бойцов, так и
они нуждались в его командирской уверенности. Война эта была их войной, и не они служили у
своего полководца, а он служил им...
"Как я ударю сейчас по немцам!.. Как я ударю!.." - подумал Рябинин, словно
разгоряченный молодой лейтенант.
- Мы еще встретимся в твоих Царовцах, Никитин... - продолжал он. - Мы еще
увидимся в Берлине. А кого не досчитаемся - помянем добрым словом.
- До свиданья, товарищ командующий... Спасибо вам, - серьезно сказал солдат.
"Служу Советскому Союзу!.." - едва не ответил красноармейцу командарм.
10
Телефонная связь с армией была быстро налажена. Начальник штаба, вызванный к
аппарату, доложил командующему, что атака, ожидавшаяся им, отменена. Дамба на Лопати
была повреждена бомбежкой, и река, вздувшаяся от недавних ливней, затопила позиции
правого фланга армии. Командующий, расспросив о подробностях, мог лишь подтвердить
приказ, отданный в его отсутствие... Минуту он молча, неподвижно лежал, глядя в потолок,
жуя тонкими губами. Потом приказал соединить себя с членом военного совета Уманцем. Пока
того разыскивали по телефону, Рябинин тщательно отметил на карте участки фронта,
оказавшиеся под водой. Адъютанту он поручил вызвать к себе полковника Богданова и
Семененко - командиров дивизий.
Вскоре и бойцам в медсанбате стало известно о несчастье, постигшем армию. Раненые,
прибывшие с передовой, рассказывали, что вода заливает их окопы. Говорили даже, что
какие-то подразделения отрезаны от своих тылов, что связь между частями порвана, что где-то
потонула артиллерия. И если не всему следовало верить, было очевидно, что неожиданная
катастрофа делает невозможным дальнейшее наступление.
- Середь реки осетра не ухватишь... - заметил пожилой, седоватый солдат, раненный в
руку.
Он недавно проснулся и сидел теперь на своем ложе; соломинки торчали в его
всклокоченных волосах.
- На оборону переходить надо... Как же иначе... - серьезно сказав Никитин, и все
согласились с ним.
Словно уговорившись, бойцы не вспоминали больше о полных надежды обещаниях
командарма. И по неловкости, которую испытывал Уланов, думая о них сейчас, он понял, что
это же чувство удерживало его товарищей. Люди задумывались, отмалчивались или
произносили что-нибудь вроде: "Да, так-то вот... Бывает..."
- Коля! - окликнул кто-то Уланова. Он обернулся и в двух шагах от себя увидел
высокую фигуру в мокрой плащ-палатке с откинутым на спину капюшоном.
- Что делаешь тут? Раненый, что ли? - спросил Рябышев, улыбаясь.
- Ты?! - крикнул Николай, и хотя он не только не был близок с Рябышевым, но почти
не замечал этого боязливого, туповатого, казалось, солдата, сейчас он очень обрадовался.
- Как наши? Да отвечай же... - торопил Николай.
- Достается нашим... Там такое делается! - Рябышев говорил громко, уверенно, как
человек, избегнувший, не в пример другим, смертельной опасности. Это поднимало его в
собственных глазах над теми, кому не удалось уйти вместе с ним.
- Двоеглазов жив? - спросил Николай.
- Был живой...
- Колечкин? Кулагин?
- Живые... Быкова убило...
Перебирая по фамилиям бойцов своего взвода, судьбу которых он едва не разделил,
Николай почувствовал, что он действительно теперь крепко связан с ними.
- Ну, а где вы теперь? Как вообще положение? - спросил ом.
- Пропадаем, - уверенно ответил Рябышев.
Свернув козью ножку и прикурив, он обстоятельно рассказал, как роте удалось ворваться
в окопы первой неприятельской линии. Всю ночь шел близкий огневой бой - немцы
нажимали, стремясь выбить атакующих из своего расположения. Утром наступило
относительное затишье, и ему, Рябышеву, поручили доставить в тыл раненых. Но добирался он
сюда с большим трудом, так как дорог больше не было.
- ...На пупе сидим - кругом вода, а спереди фрицы... - закончил он и, поплевав на
пальцы, погасил окурок.
- А у меня, понимаешь, опять с ногой несчастье... В госпиталь посылают... - сказал
Николай, предупреждая упрек в том, что находится здесь, а не вместе со всеми.
- Подвезло тебе, прямо скажу, - заметил Рябышев.
- Ну, какое там подвезло! - недовольно сказал Николай.
- Кто там остался - никуда не уйдет... - проговорил солдат с наивным хвастовством
счастливца, и Уланов, смутившись, промолчал.
- Горбунова, старшего лейтенанта, не встречал тут? - осведомился Рябышев. -
Повидать приказано...
- Повидать? Вот уж не знаю... - Николай нерешительно посмотрел на двери в палату.
- Помер? - спросил Рябышев.
- Нет еще... Погоди, я посмотрю.
Николай направился было к дверям, но они раскрылись перед ним: Маша и другая сестра
вывели под руки в коридор бойца с забинтованными глазами. Полная девушка побежала к
выходу, а Маша осталась, поддерживая раненого. Он стоял, напряженно вытянувшись, откинув
назад белый марлевый шар своей головы.
Уланов шагнул к Маше и замялся.
- Ну? - спросила девушка, и Николай с ужасом почувствовал, что его губы
растягиваются в неуместную улыбку.
- Вот тут... к старшему лейтенанту пришли, - пробормотал он, краснея.
Рябышев выступил вперед. С интересом поглядывая на необычного раненого, он пояснил,
что комиссар батальона приказал оправиться о здоровье командира.
Маша отрицательно покачала головой.
- Тебя кто прислал? - переспросила она, помолчав.
- Лукин, старший политрук... Теперь он за Горбунова.
- Лукин! - сказала девушка, и лицо ее смягчилось. - Комбат вспомнил о нем...
Обожди тут, пока я освобожусь... Я напишу комиссару.
- Дай ему, сестрица, креслице... Пусть посидит герой... - громко сказав рябой сержант.
Полулежа, привалившись к стене здоровым плечом, он пристально смотрел на Рябышева.
- Чего ты? - спросил Никитин.
- Он знает, чего... - Черные глаза сержанта блестели в полутьме коридора. - Он тебе
сам объяснит.
Рябышев, опешив, воззрился на обидчика. Тот оглядывал его с каким-то насмешливым
бешенством.
- Тише, - сказала Маша.
- А я тихо, сестрица... Пускай сам расскажет, как старший лейтенант его уговаривал:
"Вставай, мать твою... вставай!"
- Не ругайтесь... - сказала девушка.
- Простите, сестрица, я около комбата был, на моих глазах его срезало... Через
симулянта... Влипнул в грязь. "Убитый я..." - говорит, а старший лейтенант его поднимает...
Ну, не поднял, конечно. - Сержант усмехнулся, оскалив белые зубы.
- Что цепляешься? - недоуменно проговорил Рябышев.
Он плохо помнил, как все происходило в первые часы атаки. Но ему хотелось уже уйти
отсюда, и он тоскливо посматривал вокруг.
- Здоровье узнать пришел... Иуда! - сержант с особенным удовольствием выговорил
последнее слово.
Маша не шевельнулась, прижав руку к груди, устремив на Рябышева синие, потемневшие,
прекрасные глаза, Голикова, только что вернувшаяся, укоризненно смотрела на оробевшего
бойца.
- Приказано было мне... повидать командира, - попытался оправдаться он,
попятившись под взглядом многих людей и упершись в стену.
В смутных воспоминаниях Рябышева появилось уже нечто заставившее его
встревожиться.
- Братцы... Да что же это?.. Да какой он? - услышали все вдруг сдавленный, как будто
выходивший откуда-то из глубины голос ослепшего красноармейца.
- Бугай он, - сказал сержант.
- Бугай? - промычал раненый.
- Ростом повыше тебя на голову... Плечи тоже ничего - сажень без малого... -
Неторопливо, стараясь быть точным, сержант продолжал описание: - Морда круглая, сытая...
Рябышев покорно слушал; он вспотел, но от испуга не вытирал лица.
- Руки - что кувалды... За-зря только болтаются, - дополнил сержант.
Слепой красноармеец неуверенно ступил вперед и остановился, боясь оторваться от
сестры.
- Братцы! - с трудом произнес он, и это прозвучало как "ац". - Что ж это делается?
- Как я по первому разу... - умоляя, пролепетал Рябышев.
- Кровью и слезами земля умывается, - заговорил Никитин, - боец глаза отдает, бабы
плачут, детишки - и те игрушкой не балуются, а ты топчешься тут перед нами - рожа
гладкая, силы на двоих, только душа копеечная.
- Как я по первому разу! - громко, с жалобой повторил молодой солдат.
- Обожди, - перебил его Никитин, - не об чем тебе говорить... - Сидя на полу, он
снизу вверх смотрел на Ря
...Закладка в соц.сетях
