Жанр: Драма
Улица отчаяния
...при этом
случайно - если можно ему верить - въехал прямо под навес, вдребезги разнес бар,
раздавил несколько столиков и поверг гостей в паническое бегство.
Разворачиваясь, он сшиб одну из двух главных опор, обрушил половину навеса,
вторая же почему-то загорелась. Это был один из очень немногих в том году
пожаров, при тушении которых применялась вода из декоративного пруда,
передаваемая по цепочке в ведерках для охлаждения шампанского, и шампанское как
таковое (а что, чем вам не пенный огнетушитель?). Меня в тот раз не было, но те
Дейвовы пьянки, в которых я участвовал, были если и спокойнее, то разве что
самую малость.
В конце концов наши с Риком запасы историй иссякли; мы замолкли и некоторое
время сидели, качая головами, фыркая и утирая слезы.
И тут я глубоко вдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и спросил:
- Так чему же я обязан твоим приездом?
- Чему? - Рик задумчиво покрутил рюмку. - А как ты насчет записать новый альбом?
- Никак. С ужасом. Нет.
- Не спеши, ты ведь об этом еще и не думал. Люди из бизнеса все время тобой
интересуются, спрашивают у меня, будешь ли ты еще записываться. Фэны засыпают
нас письмами, насчет где ты и как ты и работаешь ли ты над каким-нибудь новым
проектом, так что интерес к тебе есть, и большой. Сколько прошло времени, а
"Личные вещи" расходятся считай что со свистом; ты будешь полным идиотом, если
не используешь такой момент.
- Со свистом? - удивился я. - Вот уж не думал.
"Personal Effects" - это сольный альбом, выпущенный мною - с помощью, конечно
же, уймы студийных инструменталистов - в восемьдесят втором, когда группы уже не
было. Альбом создавался на кипучем энтузиазме - смерть Дейва заставила меня
полностью забросить музыку, и после полуторагодового простоя я играл и
записывался с колоссальным удовольствием, - но когда он вышел... не знаю уж
почему, но я утратил к нему всякий интерес.
Если подумать, это случилось даже чуть раньше, до того, как он вышел. Я помню,
как сидел однажды у микшерного пульта, что-то там обсуждая насчет уровня той или
другой дорожки, и вдруг подумал: "А какого, собственно говоря, черта? Кому и
зачем все это надо?" И после этого весь мой энтузиазм куда-то пропал, и сколько
я ни старался вернуть его, ничего не получалось, разве что так, на час-другой.
Да и пошел альбом не очень, во всяком случае - по меркам FrozenGold. "Личные
вещи"... Вообще-то я хотел назвать свой альбом "Ну и дерьмо же все это", но "Эйар-си"
в лице Рика, который успел уже ее возглавить, встала на дыбы.
- Не думал? - поразился Рик. - Да ты что, совсем не читаешь музыкальной прессы?
И радио не слушаешь? Альбом уже шесть месяцев стоит в сороковке, дай интервьюдругое,
и он попадет в двадцатку, как минимум. А если ты вернешься, то и в
десятку, это уж как пить дать. Кой черт, Дэн, да ты хоть знакомишься со своими
гонорарными поступлениями?
- Нет.
- Странный ты все-таки человек. Странный и трудный. - Тамбер удрученно покачал
головой. - Вот скажи, неужели тебе не нравится играть со сцены? Неужели ты не
соскучился по аплодисментам, прожекторам? По публике?
- Но я все-таки что-то еще делаю.
- Делаешь? - издевательски фыркнул Рик. - И что же это ты такое делаешь? Джинглы
для телевизионных сериалов и рекламных роликов? Серьезное дело.
- И еще фильмы.
- В количестве один штука... и даже если музыка была лучшей его частью, что из
того?
- Не один, а два, и еще два в производстве, - возмутился я. Мне не хотелось
вставать в оборонительную позицию, словно я и вправду в чем-то виноват, но Рик
нагло искажал правду, и я просто не мог не ответить.
- Ну хорошо, не один, а два. А что касается тех, что в производстве, я говорил с
этими ребятами, с Салметти и Гроссе, им нравится твоя музыка, но очень не
нравится, как ты работаешь, и они оба подумывают расплатиться с тобой вчистую и
подобрать на будущее кого-нибудь другого. Ты, похоже, считаешь, что они должны
строить фильмы вокруг твоей музыки, а не наоборот. Это бред, чистейшей воды
бред. Киношники хотят, чтобы ты брал конкретные сцены и писал для них музыку, а
не присылал готовые записи и партитуры в соображении, что они подладят под них
свой материал. Это невозможно, в лучшем случае они смогут использовать некоторые
твои темы. И не говори мне, что ты даже не подозревал ни о чем подобном, я и сам
это знаю. Нужно все-таки читать, что тебе пишут люди, ведь даже киношники
рассчитывают хоть когда-нибудь получить ответ на свои письма. Кроме того,
времена изменились; то, что ты пишешь, мало устраивает режиссеров, им нужны рокгруппы,
поющие трехминутные синглы. Ты попросту устарел. - Тамбер залпом
опрокинул рюмку.
Знакомая картина. Рик, крутой, как яйцо.
- Ну и ладно, - кивнул я. - Мне их деньги не так-то и нужны.
- Я знаю, что ты не нуждаешься в деньгах; в отличие от тебя, я просматриваю твои
гонорарные чеки. Но вот как насчет тебя самого, Дэнни? Разве тебе не хочется
узнать, что ты есть такое? Неужели тебе только то и нужно, что сидеть в этой
долбаной могиле, жалеть себя, несчастненького, да опустошать ящик за ящиком
коммунистического бухла? Господи, да ты же художник. Сейчас-то ты, конечно,
никакой не художник, но ты все равно толковый парень, ты можешь заниматься
делом, вносить свой вклад, принимать участие. Именно этим ты и должен бы
заниматься - принять участие, показать прыщавым недоумкам, как это делается. -
Рик секунду помолчал, а затем подался вперед и ткнул в мою сторону сигарой. - Ты
ведь самый подходящий для этого парень. Публика не совсем еще тебя забыла, ты
теперь легенда, и ты, и вся группа, а особенно теперь, когда... Что? В чем,
собственно, дело? Я что, сказал что-нибудь смешное?
- Легенда, - сказал я, отсмеявшись. - Дерьмо собачье.
- Дэнни. - Для убедительности Тамбер тронул меня за руку. - Прошло уже четыре
года, целых четыре года. В нашем деле за пару месяцев можно сколотить небольшое
состояние, за год заработать столько, что хватит на всю остальную жизнь, а через
полтора года тебя ни одна собака не вспомнит. Где теперь Адам Ант, ты можешь это
сказать? - Он покачал головой, вполне, по всей видимости, убежденный
собственными доводами. - Четыре года - самое подходящее время для формирования
легенды; достаточно долго, чтобы произошло много нового, недостаточно долго,
чтобы люди напрочь о тебе забыли. А вся эта лапша - мол, ты живешь на
тропическом острове или в тибетском монастыре, а может, и вообще помер - все это
просто великолепно.
Триумфальное возвращение, нужно быть полным психом, чтобы не использовать такой
шанс. Материал у тебя есть, ты мне сам говорил. Господи, Дэнни, тебе уже
тридцать лет...
- Тридцать один, ты снова забыл мой день рождения.
- Прости ради бога, - страдальчески скривился Рик. - Но все равно, ты ведь еще
молодой парень, неужели ты так и будешь вести этот растительный образ жизни?
Вгонять себя пьянкой в гроб? Да хрен там со всеми этими деньгами, отдай их, если
хочешь, Гелдофу [63 - Боб Гелдоф - лидер Boomtown Rats, организатор ряда акций
(1985) в помощь голодающим Эфиопии: концерта "Live Aid", выпуска пластинки "Band
Aid". (Подробнее - см. примечания к другому роману И. Бэнкса, "Мост")]...
- Что, и твою долю тоже?
По лицу Рика было видно, как тяжело ему выслушивать незаслуженные оскорбления;
он тяжело вздохнул и негромко, тактично рыгнул.
- Я уж лучше заключу с тобой бесприбыльное соглашение, чем никакого вообще. Не
скажу, чтобы это доставило мне особую радость, но ведь в первую очередь я хочу,
чтобы ты работал, пусть это и не отразится на сумме твоего годового дохода. Мне
не нравится расточительство, я не люблю, когда таланты идут псу под хвост. В
этой стране более чем достаточно людей, которые не получили и никогда не получат
ни малейшего шанса применить к делу свои, какие уж у них там есть, способности.
Но ты-то можешь, если только захочешь; в отличие от них, у тебя есть выбор. Ты
просто... ну, не знаю. Ленивый, слишком уж привыкший жалеть себя. Случившееся с
Кристиной было для всех нас страшным ударом, мы все воспринимаем это как
трагедию. Да, это трагедия, и все равно...
Рик говорил и говорил. Пару раз он замолкал в ожидании ответа, и тогда я кивал,
или хмыкал, или пожимал плечами, или выражал свою реакцию как-нибудь еще, но не
слышал уже ни слова.
В какой-то момент я почувствовал, что к глазам подступают слезы, и тогда я
шмыгнул носом и высморкался в жесткую крахмальную салфетку, и он ничего не
заметил. Я смотрел на Рика и не видел его, слушал - с живейшим вроде бы
интересом - и не слышал.
Так, значит, это она. Кристина. Господи боже, да что же там с ней случилось? Я
не хотел про это думать, но все равно думал, не мог не думать.
Что они с ней сделали? Она умерла? Неужели все так плохо, неужели самое худшее?
Я вспоминал, как держался сегодня Рик, что он говорил, каким тоном, - и не
находил никаких ключей. Я пытался пробудить в себе надежду, что это что-нибудь
поменьше, не такое страшное, но и тут у меня ничего не получалось. Забеременела
и родила мертвого ребенка, или пострадала при несчастном случае, или... мое
воображение попросту отказывало.
Все то, что я придумывал, либо не было настолько трагичным, чтобы объяснить
поведение Рика, либо должно было бы прямо вызвать его на разговор о Кристине -
ну, скажем, если бы ее сильно искалечило, он непременно сказал бы что-нибудь
насчет того, чтобы я ее навестил или послал ей что-нибудь. Нет, я не мог
придумать, что бы это могло быть... Тюрьма? Я схватился за эту мысль, как
утопающий. Ее повинтили в Штатах за наркотики, в каком-нибудь штате с этими
ихними бредовыми законами, повинтили и бросили на пару лет за решетку... но и
тогда он наверняка сказал бы что-нибудь насчет навестить ее, написать ей...
Господи, да что же это такое...
- Дэн? Ты как там, в порядке? - Никогда еще на моей памяти Рик Тамбер не
выглядел настолько озабоченным. Я шмыгнул носом, кивнул и промямлил:
- Я... э-э-э... извини. Я думал о Кристине.
- А-а. - Рик отвел глаза, медленно смахнул со стола какие-то крошки. - Понимаю.
Все это было ужасно, но даже теперь, даже теперь я пытался лукавить, пытался не
выказать, как мало я знал, даже теперь я делал вид, что что-то там знаю, когда в
действительности не знал ничего.
- А что... что там в точности произошло? Рик вскинул брови, словно осуждал меня за
мое неведение. Я растерянно пожал плечами:
- Я же... я же только в общем слышал. Без подробностей. Ты не мог бы мне
рассказать?
Тамбер прочистил горло, прерывисто вздохнул, взглянул на свою правую руку,
гасившую в пепельнице окурок толстой сигары.
- Ну, похоже... этот парень, он был... какой-то там фанатик, "моральное большинство"
[64 - "Моральное большинство" - весьма агрессивная общественная организация
американских протестантов-фундаменталистов]... не знаю точно. Фундаменталист или
просто помешанный... Я не знаю, к какой там церкви... или секте, или как там... -
Тамбер покачал головой и продолжил, все так же обращаясь к своей руке, крутившей
и крутившей сигарный окурок. - Он только что поселился в гостинице, в Кливленде,
приехал субботним скорым. Из Алабамы, видимо - специально. Ну и... в общем, если
бы это было на юге, они усилили бы охрану, они всегда усиливали, когда там
выступали, из-за всех этих пикетирований и угрожающих писем, но в Кливленде, я
думаю, они считали, что уж там-то ничего особо опасного. В общем, он поджидал в
холле, и когда она вышла из лифта, он... он начал стрелять. Ее телохранителя, его
он тоже застрелил, вышиб парню мозги. Ранил Кристину в бок и в голову, она еще
успела выскочить наружу, на тротуар, кричала, звала на помощь, но этот парень
бросился следом и всадил в нее еще две пули, а потом гостиничный охранник
подстрелил его самого, ранил... Крис умерла по дороге в больницу. Суд над этим
парнем будет не раньше лета. Они там все не могут решить, сумасшедший он или
нет, обычная история. Говорит, что действовал по Господнему велению, из-за... ну,
этого, ты знаешь, представления вначале, гитара и все такое... Господи, Дэн, -
голос Рика резко изменился, стал почти обиженным, - я никак не думал... я ни за
что не взялся бы все это тебе рассказывать, ни за что. Мне очень больно, и за
нее, и что вот ты... Я не могу передать, как мне больно. И я не знаю, что еще
сказать.
- Да... Извини, пожалуйста, я отойду на минуту.
- Да, конечно.
Я пошел в уборную плакать.
Рик вытащил меня оттуда минут через двадцать, когда персонал начал уже
беспокоиться, не случилось ли со мной чего. Говорят, сперва за мною послали
официанта, но я ничего такого не помню. Я просто сидел в кабинке и ничего не
слышал, пока Риков голос не вывел меня из оцепенения. Странно, но я даже не
плакал. Я встал из-за стола с мокрыми глазами, но по пути в уборную слезы
бесследно высохли, их словно засосала жуткая, огромная пустота, разверзшаяся
внутри меня за время Рикова монолога.
Меня вывели из уборной под локоток, как лунатика. Рик хотел вызвать врача, но я
сказал: не надо, ни к чему.
Он вызвался проводить меня до церкви.
- Слушай, Дэн, ты точно уже в норме?
- Да, не беспокойся. Ничего со мной не случится. Просто я раньше не знал.
Спасибо, что рассказал.
- Да за что тут спасибо. Слушай, а давай вернемся в гостиницу, снимем тебе
номер. Чего хорошего спать одному в этой кошмарной громадине?
- Мне там привычнее. Полежу, и все будет в порядке.
- Ты уверен?
- Да, совершенно.
- Ладно, встретимся завтра в гостинице, хорошо? Ты обещал. В одиннадцать я
уезжаю, а до того в гостинице. Так, значит, завтра, хорошо? Около девяти.
- Да. В девять.
- Значит, договорились. Так ты точно в порядке?
- Да. В полном. Утром увидимся.
- Увидимся. Спокойной ночи, Дэн.
- Спокойной ночи.
Глава 12
Да, это похоже на секс. Выступление на сцене, живое исполнение.
Мы и сначала работали прилично, а потом так и очень хорошо. Мне всегда казалось,
что я слабое звено, стою себе, веду невиртуозную басовую партию да притопываю
иногда ногой, однако, по мнению некоторых, я тоже играл свою роль, я был
фундаментом, на котором строили остальные члены группы, скалой, основой. Так, во
всяком случае, говорили. А вообще все это ерунда, и нет никакого смысла тратить
силы и время на никому не нужный анализ, мы были популярны, вот и весь тебе
сказ.
И это очень похоже на секс. Конечно же. Перед залом или стадионом, где сидят и
стоят люди, спаянные на время общим теплом, потом и запахом, общей одержимостью
и напряженным, с минуты на минуту нарастающим предвкушением. И вы входите в эту
атмосферу, становитесь ее неотделимой частью; в суете и мандраже последних минут
перед выходом, укрытые от зала в артистической уборной, вы почти всегда его
слышите и всегда, абсолютно всегда ощущаете.
А затем мы неожиданно появляемся, в дыме и сполохах света, под грохот аккордов,
или просто заходим (мы сделали такое однажды), притворяясь рабочими сцены,
возимся с аппаратурой и мало-помалу начинаем играть - один, потом другой,
третий, так что публика не сразу понимает происходящее, а звуки все нарастают,
заполняют зал, и прорезается четкий, захватывающий ритм. И большой,
главенствующий ритм, светотень быстрых песен и медленных песен, и ритм
разговорных интермедий, когда Дейви и Кристина вообще прекращают играть и
слушают других, и бормочут или кричат, или визжат, или просто нормально
разговаривают, отпускают шутки, что уж там под настроение, что уж там
соответствует нашему никогда не формулируемому, но все равно существующему плану
действий, ритм, который гонит нас дальше и дальше.
К апогею, развязке, финалу, к топоту, крикам и скандированию, к номерам на бис,
когда поет уже весь зал, потому что мы - наконец-то - играем старые, проверенные
временем песни. Пот льется с нас ручьями, сцена гаснет, но публика не
расходится, и тогда, при свете нескольких софитов, - тихий, умиротворяющий, чаще
всего - акустический финал, как последняя нежность исчерпавших всю свою энергию
любовников, теплое, прощальное объятие каждому из зрителей, прежде чем они,
удовлетворенные и опустошенные, вытекут из зала в темноту улиц.
Иногда начинало казаться, что мы можем играть так без конца, нам хотелось играть
без конца, а иногда - раз в десять реже - мы не въезжали в нужное настроение и
делали вроде бы все то же самое, чисто и профессионально, но механически, как
зазубренный урок, хотя не слишком чувствительный слушатель мог и не заметить
особой разницы.
Но в тех случаях, когда казалось, что мы можем играть без конца, вечно, со
временем происходили странные вещи, оно словно останавливалось или бесконечно
растягивалось, хотя потом, когда все уже было позади и ты возвращался в
нормальный мир, весь этот промежуток невыразимо иного времени сливался в точку,
в один огромный, теснящийся событиями момент. Иногда такое происходило с целыми
турами, и тогда казалось, что все там бывшее было не с тобой, а с кем-то другим,
что ты только слышал об этом из вторых рук, из третьих, из десятых.
Ты играл и был частью всего этого, в той же степени, как оно - тебя, и ты
оставался при этом собой самим, без малейшего ущерба, более того, ты чувствовал
себя более живым, более острым и способным и... логически осмысленным - но в то же
самое время, хотя ты постоянно осознавал свою отдельность, ты с тем же
постоянством был вовлечен, причастная часть, не слагаемое в сумме, но
сомножитель в произведении.
Это был по сути экстаз - рвущееся, пульсирующее переживание общей радости,
восторг, равно ощущаемый как мозгом, так и кожей, сердцем, всеми внутренностями,
потрохами.
И пусть бы это не кончалось, думал ты, пусть бы удалось зацепиться за этот
уровень, удержаться на нем навсегда... Но так, конечно же, не бывает. И снова
начиналась чересполосица света и тени, резкий контраст обыденного и сказочного,
серое, тусклое бремя бесконечных, трудом заполненных будней, а затем
ослепительная вспышка, словно на нас пятерых, стоящих на сцене перед тысячами,
десятками тысяч слушателей, сошлось в точку, сфокусировалось все лучшее, все
самое увлекательное; великолепное, самое живое из всего множества их заурядных
жизней.
Я так никогда и не смог разобраться, кто тут брал энергию, а кто отдавал, кто
кого эксплуатировал, кто был, грубо говоря, сверху. Ну да, они нам платили, так
что можно назвать это действо проституцией, но с другой стороны, мы, как и
большинство групп, в лучшем случае оправдывали расходы по организации турне, а
то и оставались в минусе. Выступая вживую, мы полностью, с лихвой отрабатывали
их деньги; источником наших доходов были пластинки, но никак не гастроли. Вы
выкладываете свои фунты, доллары или там иены за определенную структуру
извилистой спиральной бороздки, выдавленной на виниле, или за некую
перегруппировку магнитных частичек на тонкой пластиковой ленточке, с чего мы,
собственно, и живем, спасибо за покупку. А мне достается больше всех, хотя мы и
заключили соглашение, по которому остальные получают от пяти до десяти процентов
авторского вознаграждения (а что, собственно, это только справедливо).
Но, гастролируя, выступая и каждый раз привнося что-то новое, ты неизбежно
начинал ощущать себя не таким, как все, тебе казалось, что ты делаешь нечто
важное, значительное.
И если уж это коснулось меня, державшегося по преимуществу на заднем плане,
можно себе представить, что происходило с нашими звездами, с Дейви и Кристиной.
И привыкание, как к наркотику. Ты всегда считаешь, что можешь с легкостью
бросить, но всегда оказывается, что тебе нужно еще и еще, что для удовлетворения
этой потребности ты готов на любые расходы, не пожалеешь ни сил, ни времени.
Аплодисменты, крики и визг, свист и топот толпы поклонников и хитроумные,
сумасшедшие или попросту жалкие попытки прорваться через все линии нашей
обороны, чтобы увидеть вас один на один, с глазу на глаз, чтобы просто взглянуть
на вас, обнять, что-то пробормотать или - с мольбой и надеждой - сунуть вам в
руки записанную кассету.
Для Дейви и Кристины, находившихся в фокусе всего этого безумия, оно значило
куда больше, чем для меня, - потому что они были не такие, как я, настолько не
такие, что казались иногда представителями другого биологического вида. Они
купались во всеобщем поклонении, наслаждались им, ненасытно упивались, в то
время как я, при всех моих стараниях, так и не научился воспринимать свою куда
более бледную известность легко и естественно, как нечто само собой
разумеющееся.
Первое время все это было приятно, затем, и довольно долго, - ново, необычно,
интересно и увлекательно, но уже после первых турне наши преданные, восхищенные
слушатели начали действовать мне на нервы.
Толпа, ее непомерная, давящая масса. Угрожающая темнота зала, топот, рев и
улюлюканье невидимых, обложивших нас орд. А то, сколько времени требуется им,
чтобы узнать песню...
Господи, да я же могу признать любую песню любой, хоть малость знакомой мне
группы по первому такту; несколько первых нот вступления, и я уже знаю, что это
такое. А мы начинаем играть вступление точно так же, как оно записано на
пластинке, но проходят секунды и секунды, такты и такты, прежде чем наши фэны
узнают наконец старую, обожаемую ими песню и начнут заглушать нас своим хоровым
пением. Я было думал, что, может, это временная задержка, что это звук так долго
идет от нас к ним и обратно, но оказалось, что нет, ничего подобного, просто
люди очень медленно соображают.
Я не человек толпы, стадное поведение абсолютно мне чуждо, я его даже не
понимаю. Я никогда не ощущал себя частью людской массы, даже на футбольных
матчах. Ни на одном массовом зрелище, будь то концерт, кинофильм, спортивная
игра или что-либо еще, я не отдаюсь полностью происходящему. Какая-то часть
моего сознания сохраняет отстраненность, наблюдает за окружающими, интересуется
их реакцией, а не тем, на что они реагируют.
Да и вообще мне многое не нравилось, скажем - люди, желавшие узнать, какой ты
пользуешься зубной пастой, какое у тебя счастливое число и в чем ты спишь, или
деревенские придурки, твердо убежденные, что лишь он/она может составить счастье
Кристины или Дейви или - Господь сохрани и помилуй - их обоих враз.
И еще христиане. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Фундаменталисты, люди, рядом с
которыми Амброз Уайкс со своим "капризом" казался весьма здравым, уравновешенным
и разумным человеком.
Сам же я и виноват, не нужно было трепать языком.
Это произошло во время нашего первого большого турне по Штатам. Как правило, я с
радостью отдавал все разговоры на долю Дейва и Кристины, они у нас были красавец
и красавица, в то время как я сильно смахивал на какого-нибудь злодея из фильмов
о Бонде, совсем не та фактура, которая требуется для прайм-таймовой
телепрограммы или журнальной обложки. Но вот в Нью-Йорке некая приятная,
интеллигентного вида девушка захотела проинтервьюировать не кого-нибудь, а
конкретно меня, для университетского, как она сказала, журнала. Я согласился,
решив про себя, что при первом же вопросе насчет того, какой у меня любимый цвет
или как мне нравится быть богатым и знаменитым рок-идолом, я разыграю свой
обычный спектакль: превращусь в тупого, косноязычного заику.
Однако она задавала вполне разумные вопросы; некоторые из них даже заставляли
меня серьезно задуматься, увидеть вещи с новой, неожиданной стороны, а ведь
обычно мы только и делали, что по сотому разу пережевывали одни и те же ответы
на одни и те же вопросы. Умненькая, симпатичная, острая на язык журналистка
произвела на меня самое хорошее впечатление, я даже назначил ей свидание - после
того, как она вежливо отвергла приглашение на нашу послеконцертную пьянку. И я
ведь совсем не пытался ее заклеить, не лапал и даже не заигрывал; я вел себя как
настоящий джентльмен, сказал, что мне очень понравилось с ней разговаривать и не
могли бы мы встретиться еще в будущем.
Эта сука продала свою писанину в "Нейшнл инквайрер". Примерно два процента
нашего интервью касалось религии, три - политики, и еще процентов пять - секса.
Согласно газетному тексту, мы только на эти темы и говорили. Я говорил.
Уэйрд подавался в этой статье как коммунистический атеист, готовый отодрать
любую особь женского пола, да и не только женского (я признался ей, что спал
однажды с одним парнем, просто чтобы посмотреть, на что это похоже; оказалось,
что ничего интересного, и чтобы поддержать эрекцию, мне приходилось все время
думать о женщинах, и потом я твердо решил избегать содомии в любом ее варианте.
В целом впечатление было не то чтобы совсем уж неприятное, но у меня не было ни
малейшего желания повторять подобные эксперименты, и - какого хрена, я же
предупреждал, что это не для печати!). А к тому же я пытался совратить и
развратить юные, неокрепшие души всех приличных, патриотичных, мамо-папо-любивых
американских юношей своими злокозненными песнями, каждое слово которых сочится
наркотиками, сексом, марксизмом и антихристианством.
К югу от линии Мейсона-Диксона [65 - Линия Мейсона-Диксона - граница между
Пенсильванией и Мэрилендом. Исторически к югу от нее располагались южные
рабовладельческие штаты, а сейчас - так называемый "библейский пояс",
характерный воинствующим христианским фундаментализмом] наши пластинки
складывали в кучи и жгли.
Неожиданно заметили, что на первой стороне "Жидкого льда" есть инструментальная
пьеса "Route 666" [66 - "Дорога 666" (англ. ). Обыгрывается название известной
песни Бобби Трупа "Route 66", ставшей суперхитом (1946) в исполнении Ната Кинга
Коула и посвященной автостраде, которая ведет с востока на запад США]. Число
Зверя! Боже Иисусе Христе, спаси и помилуй, не выпускайте монахинь на улицу! Все
это было, конечно же, шуткой, первоначально этот номер назывался "25/68", в
соответствии с системой, применявшейся мной в те времена, когда мои песни
существовали только в затрепанной школьной тетрадке, да на низкокачественной,
высокошипящей кассете С-60, да промеж моих же ушей. "25/68" звучало слишком
похоже на эту тему Chicago - "25 or 6 to 4", - вот я и переименовал свою вещицу
без малейших раздумий, сразу, ка
...Закладка в соц.сетях
