Жанр: Драма
Улица отчаяния
...Фейсиз", я видела их в "Аполло" и...
- Ну да, но все равно...
- И-и-и... - начал я.
- Мощнее Рода Стюарта, - безапелляционно возгласила вторая.
- Т-т-т... - сказал я, пытаясь запуститься с другого слова.
- Ну или пусть круче него и "фэйсов", лады?
- А к-как у н-них с оригинальным м-м-м-материалом, - выговорил я наконец. - Ннету,
что ли?
Девицы уставились друг на друга.
- Это что, вроде как в смысле своих песен?
- Ммм, - сказал я, прикладываясь к теплому лагеру.
- Да вроде нет, - сказала первая (анк [8 - Анк - египетский крест (Т-образная
фигура, увенчанная кольцом), символ жизни в Древнем Египте] на тонком ремешке
через шею и прорва дешевых индейских побрякушек).
- Не-а, - мотнула головой вторая (жилетка из варенки под тяжелой курткой из
искусственного меха). - Нету. Но говорят, они там сочиняют. Точно.
Она окинула меня скептическим взглядом; ее подружка глазела тем временем на
крошечную эстраду, где барабанщик и один из работяг что-то делали с педалью
басового барабана. У меня возникло неприятное чувство, что я ляпнул нечто
неуместное.
- Выпьем, а? - спросила первая у подружки, глухо стукнув пустым стаканом о
стакан. Пока я пытался выдавить "Не мог бы я угостить вас пивом?", они оказались
уже за пределами голосового контакта. Такая короткая фраза, и столько трудных
консонант.
Второе отделение оказалось заметно хуже. Возникали проблемы с аппаратурой,
ребята порвали целых четыре струны, но главное было даже не в этом. Материал
представлял собой точно такую же окрошку, какая разочаровала меня раньше, только
теперь все это было как-то слабее, словно первое отделение они составили из
хорошо отработанных, многократно отрепетированных песен, а во второе отнесли
материал только-только разучиваемый. Слишком уж часто они фальшивили, слишком уж
часто барабанщик стучал не в такт остальной группе. Однако публика не имела
никаких претензий и хлопала-топала с энтузиазмом даже большим, чем прежде, мне
же совсем не стоило наводить такую критику; при всех своих недостатках
FrozenGold были на голову выше всех групп, какие мне доводилось слышать в
местных залах, - кой черт, да они были просто в другой весовой категории и со
дня на день могли перейти в высшую лигу, на большие сцены, под яркий свет
прожекторов.
Они закончили на "Love Me Do", сыграли на бис "Jumping Jack Flash" [9 -
"Lovemedo" - песня Beatles (1962), первый их сингл. "Jumping Jack Flash" - песня
Rolling Stones (1970)] и поставили последнюю точку - уборщик стоял в дверях
зала, делал им знаки и тыкал пальцем в свои наручные часы, а техники начали уже
отключать аппаратуру - акустической версией этой вещи Family, "My Friend The
Sun", в минимальном составе: Адонис с гитарой и девушка на вокале. Эти двое
работали настолько великолепно, что выискать какие-то там недостатки мог бы
разве что самый злобный и недоброжелательный рок-журналист. Публика требовала
еще, но уборщик уже выключил свет в зале и отрубил питание; я присоединился к
толпе фэнов, сбившейся перед невысокой эстрадой.
Девушки, разговаривавшие в перерыве со мной, болтали теперь с этим парнем; два
пьяненьких студента объясняли белокурой певице, что она самое невероятно
прекрасное существо женского иола, какое они видели в жизни, и не согласилась бы
она как-нибудь где-нибудь с ними выпить, она же улыбалась, трясла головой и
споро откручивала микрофон от стойки. Я видел, что блондинистый гитарист краем
глаза присматривает за этой сценой, не прекращая, однако, беседы с девицами.
Я протиснулся рядом с девушками, стараясь выглядеть серьезно и заинтересованно,
как человек, настроенный обсудить важные проблемы, а не просто сказать "Круто,
ребята" или что уж там еще, но не скрывающий при этом, какое глубокое
впечатление - с определенными, конечно же, оговорками - произвело на него
услышанное сегодня. Что из этого получилось, даже думать не хочется; скорее
всего, выражение моего лица говорило: "В лучшем случае я - профессиональный
подхалим, напившийся до опасной степени, но скорее - клинический психопат с
пунктиком насчет музыкантов". Парень поглядывал иногда в мою сторону, но я смог
поймать его взгляд только после того, как девицы выяснили, где будет следующее
выступление группы, а одна из них получила вдобавок автограф шариковой ручкой на
предплечье. Когда они удалились, чуть не писаясь от счастья, парень переключил
внимание на меня.
- Привет, - сказал он и чуть улыбнулся.
- Вы з-д-д-дорово играете, - пробубнил я.
- Угу.
Парень начал сворачивать какой-то кабель, затем он отвернулся, взял у одного из
рабочих открытый гитарный футляр и загрузил в него свой "лес-пол".
Я откашлялся и сказал:
- Я т-т-т...
- Да? - Он оглянулся, но в этот самый момент подошедшая девушка обняла его за
шею, чмокнула в щеку, приобняла за талию и встала рядом, хмуро на меня
поглядывая.
- Я т-т-тут под-д-думал...
- О чем?
Рука девушки медленно, рассеянно поглаживала затянутую белым шелком талию. У
меня пропали последние остатки решительности. Эти двое выглядели так здорово,
они так подходили друг другу, были такими счастливыми, красивыми и талантливыми,
такими чистыми и ухоженными, и это после такого напряженного выступления; от
нее, а может, и от него доносился запах какой-то дорогой парфюмерии, и я
понимал, что просто не смогу сказать того, что собирался, ничего не смогу
сказать. Безнадежная, заранее обреченная затея. Я - это я, громоздкий,
страхолюдный, дурацкий Дэнни Уэйр, уродливый мутант в семействе, долговязая
жердина с волосами как пакля, прыщами на роже и вонью изо рта... Я был чем-то
вроде грошового, непотребного журнальчика, пожелтевшего и захватанного грязными
пальцами, эти же двое были пергамент в сафьяновом переплете. Я был дешевой,
покоробленной сорокапяткой, изготовленной из винилового вторсырья, эти же двое
были золотыми дисками... они жили в совершенно ином мире, они были уже на полпути
к славе и богатству. А я был обречен на Пейсли, на серые, замызганные стены и
готовые обеды из чипсов и дешевой рыбы. Я еще делал жалкие попытки заговорить,
но не мог выдавить из себя даже заикающегося "Д-д-д...".
Неожиданно девушка наморщила лоб еще сильнее и спросила, кивнув головой, словно
уверенная в ответе:
- Ты ведь Уэйрд, верно?
Парень взглянул на нее слегка ошарашенно и, во всяком случае, удивленно, на его
лице дрожало нечто среднее между неодобрительной гримасой и улыбкой; затем он
перевел взгляд на меня, трудолюбиво продиравшегося через фразу:
- Д-д-да, да, э-т-то я.
- Что? - спросил у меня парень. Я протянул руку для знакомства, но он снова
повернулся к девушке. - Что?
- Уэйрд, - сказала девушка. - Дэнни Уэйр. Д. Уэйр. Уэйр, запятая, Д, так было в
школьном журнале, а отсюда - Уэйрд. Это его прозвище.
Парень просек и кивнул.
- Так оно и было, - ухмыльнулся я с не совсем понятным торжеством, театрально, а
вернее - по-идиотски взмахнул рукой, а затем полез в карман за сигаретами.
- А ты меня помнишь? - спросила она. Я покачал головой и протянул им пачку;
девушка взяла, а он не стал. - Кристина Брайс. Я была на класс старше.
- О-о, - протянул я, - ну да, конечно. Да, Кристина. А-а, ну да, понятно,
Кристина. Ну да. Да. Ну и как ты, значит, м-м-м... как дела?
В действительности я напрочь ее не помнил и теперь отчаянно перетряхивал свои
мозги в поисках хоть малейшего воспоминания об этом белокуром ангеле.
- Все путем, - улыбнулась Кристина. - А это Дейв Балфур, - добавила она,
продолжая поглаживать талию белокурого красавца.
Мы кивнули друг другу:
- Привет.
- Хэлло.
После секундной паузы Кристина Брайс снова повернулась ко мне:
- Ну и что ты думаешь?
- О к-команде? К-концерте? - Она молча кивнула. - Э-э... з-д-дорово... д-да, з-д-дорово.
- Так...
- Н-но вам н-не хватает своего, оригинального м-материала, а номера из второй ппо-ловины
н-недостаточно п-проработаны, и у в-вас м-м-маловато слаженности, и мможно
б-бы поактивнее исп-п-п... пользовать орган, и б-б-барабанам сильно ннедостает
д-дисциплины... н-ну и, конечно же, т-такое н-название это п-просто... мм-м...
Судя по их лицам, моя речь была воспринята, мягко говоря, без восторга. Я сунул
нос в пластиковую пинтовую кружку, якобы утоляя внезапно вспыхнувшую жажду, и
был вознагражден глотком теплого, совершенно выдохшегося лагера.
Боженька ты мой милосердный, да чего же это я тут такого намолол? Оно же
выглядело, словно меня воротит от всего, что они делают. О чем думала моя
голова? Нужно было обхаживать этих ребят, стараться сблизиться, а не лягать их в
зубы. Ну, только посмотреть, вот они - клево прикинутые ребятки из среднего
класса сколотили команду, оттягиваются во весь рост, выдают лучшую в городе
музыку и, вполне возможно, настроены на куда большее будущее, если, конечно же,
их вообще интересует музыкальная карьера, привыкшие, это уж точно, к похвалам,
аплодисментам и общению в своем блестящем кругу, и вдруг какой-то нескладный,
нелепый, еле языком ворочающий псих так вот прямо заявляет, что у них все плохо
и все не так.
Ну как вот я выглядел в их глазах? Я был шести футов шести дюймов роста, но
страшно сутулый, голова почти пряталась между плечами ("Патагонский гриф" или
попросту "Гриф", у меня и такое было прозвище; их было много, десятки, но
прилипло "Уэйрд" - самое, пожалуй, верное). Глаза навыкате, огромный,
крюковидный нос, длинные, тонкие, перманентно слипшиеся от своего природного
жира волосы. У меня были длинные грабки и огромные, разновеликие ступни, одна
одиннадцатого размера, другая двенадцатого. У меня были громадные, впору какомунибудь
душителю, кисти с толстыми, неуклюжими пальцами, которые не позволяли мне
толком освоить гитару при всем желании и всех стараниях, в итоге я был просто
вынужден взяться за басовую, у нее хоть струны малость пореже.
Я чудище, мутант, долговязая горилла, от меня дети шарахаются. Правду говоря,
меня боятся даже некоторые взрослые, а остальные попросту хохочут или брезгливо
отводят глаза. Я рос странновато выглядящим ребенком и вырос в страхолюдного
юнца, и ладно бы еще, будь моя уродливость скромной, тактичной, но ведь я был
страхолюден нагло, вызывающе. Ну какая, спрашивается, радость этим
очаровательным, великолепно гармонирующим друг с другом, приличным людям
смотреть на этакое пугало? Мне было неловко даже просто находиться в одном с
ними помещении. А уж что я там наговорил, так вообще...
Дейв взглянул на меня как на нечто среднее между дождевым червем и амебой, а
затем - не то чтобы хохотнул, скорее негромко фыркнул:
- А в остальном, как говорится, ничего, жить можно?
- Э-э-э... да, - заторопился я. - Блестяще. Я... я... я думаю, вы м-можете достичь...
ну, понимаете... - Я хотел сказать "достичь самых вершин", но это звучало бы
предельно глупо. - Вы м-можете делать все, что вам... ну вот, значит... - Я с ужасом
осознал, что моя способность выражаться членораздельно находится в данный момент
не на высшем уровне. А мой высший - это то, что для среднего олуха - низший, а
то и хуже. - Да х-х-х... - начал я, но вовремя остановился, решив, что ругаться не
стоит. - Слушайте, я б-бы х-хотел как-нибудь вам п-поставить и поговорить по дделу.
- Дело? - с сомнением переспросил Дейв Балфур.
- Да. У меня, пожалуй, есть нужные вам песни.
- Вот так прямо и есть?
Судя по лицу Дейва, он решал непростой вопрос: то ли повернуться и уйти, то ли
сперва шарахнуть меня по черепу микрофонной стойкой. Я кивнул и затянулся с
такой силой, словно в сигарете был не табак, а наркотик, восстанавливающий
уверенность в себе. Кристина Брайс смотрела на меня с доброй, понимающей
улыбкой.
- С-с-серьезно, - сказал я. - Д-дайте мне т-только п-поговорить с вами. У меня и
мелодии, и слова, все вместе. Нужно т-только, чтобы к-кто-нибудь посмотрел. Вам
они п-понравятся, вот честно. Они как прямо для вас.
- Ну, в общем, - начал Дейв, но тут уборщик окончательно не выдержал и начал
ругаться. Работяги уже открыли дверь в ночь, дождь и холодный, пронизывающий
ветер и вытаскивали аппаратуру наружу. Я подхватил один конец колонки и помог
спустить ее по ступенькам, на Хантер-стрит, где стоял в ожидании микроавтобус
"транзит". Моя всегдашняя косорукость куда-то на время отвлеклась, и мы дотащили
колонку, ни разу ее не грохнув. Дейв Балфур укладывал футляр с гитарой в
багажник старого "хиллман-хантера", припаркованного сразу за "транзитом";
Кристина уже сидела в машине. Я подошел к Балфуру, еще больше ссутулившись из-за
дождя и ветра.
- У тебя действительно есть материал? - спросил он, поднимая воротник мягчайшей
кожаной куртки.
- Точно, - кивнул я. - Без балды.
- Верю. Вот только насколько он хорош?
Пару секунд я сосредотачивался, чтобы произнести фразу не экая и не мекая, а
затем сказал:
- Он настолько хорош, что даже лучше вашей команды, какая она есть и какой бббудет.
Вот же мать твою! Всю дистанцию прошел, а на финише споткнулся! Этот ответ был у
меня наготове уже целых два года, не хватало малого: чтобы кто-нибудь задал мне
соответствующий вопрос. Произнесенная фраза не звучала и вполовину так весомо,
интригующе и амбициозно, как в моих ночных фантазиях, но это ладно, главное -
она была произнесена.
Дейв Балфур секунду попереваривал услышанное, а затем расхохотался.
- Лады. Тогда ты нам ставишь, как обещал.
- Когда?
- Да хоть завтра. Если хочешь - заходи к нам вечером на репетицию, а потом
сходим куда-нибудь, примем по порции. О'кей?
- Хорошо. А какой адрес?
- Сент-Ниниан-террас, сто семнадцать. Мы будем в гараже. Часов в восемь.
- Хорошо, - сказал я. - До скорого.
Он забрался в машину, и тут же рабочие захлопнули дверцу "транзита"; через
ветровое стекло смутно проглядывали бледные пятна их лиц.
Я побрел под гору, по Хантер-стрит, чтобы зайти в чипсовую купить, что просила
мама, а потом идти к ней. Мимо прокатился, астматически перхая, "транзит",
следовавший за ним "хиллман" притормозил, из левого окошка высунулась голова
Кристины:
- Подбросить?
- В Фергюсли-парк? - рассмеялся я и покачал головой. - Ваши покрышки не выйдут
из такого испытания живыми.
Кристина втянула голову и начала переговариваться с Дейвом, у меня было
впечатление, что все это не его идея.
- Мы высадим тебя где-нибудь рядом.
- Ну-у... - протянул я. - Т-только мне нужно сперва купить, это, "фиш-энд-чипз"
[10 - Fishandchips - стандартный рыбный обед: жареная рыба с картофелем-фри],
вам будет н-не...
- Ладно, залезай. - Она распахнула заднюю дверцу. - Я тоже запасусь картошкой.
Мы свернули на Гилмур-стрит и остановились у чипсовой лавки; Кристина дала мне
деньги, и я сбегал за картошкой. Мы ехали, почти не разговаривая, под конец они
высадили меня на Кинг-стрит.
И только один раз Дейв Балфур оживился, на Олд-Снеддон-стрит, когда мы стояли у
светофора и рядом с нами втиснулась какая-то машина. Дейв оглянулся, толкнул
Кристину локтем, сунул руку в загашник на двери и вытащил что-то такое
маленькое, черное; раздался негромкий щелчок. Дейв озабоченно взглянул на эту
черную штуку, затем на светофор, и так несколько раз. Я то ли слышал, то ли нет
высокий, на грани человеческого восприятия, писк. Кристина покачала головой и
отвернулась. Когда на загадочном устройстве вспыхнул маленький оранжевый огонек,
Дейв прижал его к боковому окошку и тут же нажал на клаксон. Водитель соседней
машины резко обернулся. Балфур приветственно помахал свободной рукой, а затем
окутался ослепительной вспышкой света. Я сидел, пытаясь проморгать плывущие в
глазах круги и сообразить, что же это было, а Балфур с хохотом газанул вперед,
под переключившийся светофор.
- Господи, - вздохнула Кристина, - ну какой же ты иногда ребенок.
Балфур глянул в зеркало заднего обзора и сдавленно захихикал.
- Отдай мне эту игрушку, - сказала Кристина.
- Сэмми Уокер, - сообщил Балфур, игнорируя ее требование. - Видела его? Я
подловил его второй уже раз за неделю!
Дейва буквально душил хохот. Кристина оглянулась на меня и бессильно развела
руками. Я неуверенно улыбнулся.
Дождь как шел, так и шел, мелкий, но зато противный, жир и уксус из быстро
остывающих бумажных мешков обильно поливали мне брюки и куртку, и я ругал себя
последними словами, что согласился на мамину просьбу. Только и не хватало
таскаться всю ночь по городу, да еще в такую погоду.
Возвращаясь в свою квартиру, я выудил наконец из сумбура своих школьных
воспоминаний Кристину Брайс. Она и тогда уже была очень симпатичная, одна из
этих самоуверенных старшеклассниц, аккуратно одетая, спокойная и собранная,
чужеродное для Фергюсли-парка явление. Ну да, точно, она была классом старше, и
странно даже, как я сразу не вспомнил тот случай три года назад, когда я еще
льстил себя надеждой, что моя жуткая внешность может сойти за характерную;
тогда, под Рождество, у нас в школе были танцы, и я набрался наглости пригласить
эту Кристину, конечно же, она была старше меня и у нас так не было принято, но я
думал, что с учетом моего роста...
Кристина вспыхнула и покачала головой, ее подружки захихикали.
Раздавленный стыдом, я ушел из зала и вообще с этой вечеринки, а потом долго
бродил по Пейсли - жалкий, несчастный, униженный и до костей промерзший - в
тесных новых ботинках и в тонкой, на рыбьем меху, старой куртке, бродил до того
времени, когда вроде бы танцам пора бы и кончиться, а то, если бы я вернулся
слишком рано, мама обязательно стала бы расспрашивать почему, а я выворачивайся
как хочешь.
А так я просто сказал ей, что прекрасно провел время.
Глава 3
Теперь, похоже, уже и нет настоящих телеграмм, вместо них появились какие-то
теледепеши, липовые телеграммы, которые приходят вместе с обычной почтой. Вот
такую-то штуку и закинули в прошлую среду на груду корреспонденции,
громоздящуюся за маленькой задней дверью ризницы собора Св. Джута. Здоровенная,
в три года высотой груда состоит по большей части из рекламной макулатуры, и я
не обращаю на нее внимания - ну, разве что так, иногда, поковыряюсь ногой, нет
ли чего интересного. Важная корреспонденция поступает через моих юристов, и все
люди, имеющие для меня хоть какое-то значение, знают, что писать прямо на мое
имя практически бессмысленно.
Рик Тамбер должен бы знать, знал, наверное, но забыл. Когда я очередной раз
пинал кучу макулатуры, на кафельный пол упала теледепеша, я поднял ее и тяжко
задумался - вскрывать или не стоит. Это было нечто неожиданное, а значит -
чреватое неприятностями, у меня на этот счет весьма богатый опыт. А хрен с ним,
сказал я себе, разрывая конверт.
Приезжаю воскресенье 21-го середина дня. Важно. Будь у себя. Пожалуйста. Это
будут хорошие новости. Наилучшие пожелания. Рик Т.
Хорошие новости. Это настораживало. Рик Тамбер возглавлял "ARC", нашу
записывающую компанию. Когда он говорил о хороших новостях, это почти непременно
значило, что где-то там, каким-то там образом можно заколотить большие деньги. Я
сразу же начал строить планы, как бы смыться на это время из города, хотя и
предчувствовал, что ничего из этого не выйдет, если не одно помешает, так
другое.
Я засунул депешу обратно в конверт и водрузил конверт на вершину бумажной горы,
словно притворяясь, что ничего я не видел, ничего не читал и никакие перемены
мне не грозят, а затем поднялся по каменным ступенькам на клирос. Я еще не
завтракал, а то, что служило мне кухней и столовой, располагалось в южном нефе.
Собор Св. Джута, известный также как "Уайксов каприз", выглядит точь-в-точь как
церковь, таковой не являясь. При нем имеется и нечто выглядящее точь-в-точь как
кладбище, однако могил на этом нечте нету.
Амброз Уайкс, 1819-1898, был единственным сыном удачливого торговца джутом из
Данди, он значительно расширил отцовское дело, превратил скромное состояние в
огромное, а в начале 1890-х перебрался в Глазго, чтобы сподручнее руководить
установлением другой торговой империи - компании, импортировавшей американский
табак. Он всегда был несколько сумасбродом, вырядил, к примеру, своих слуг на
манер корабельной команды: дворецкого - капитаном, горничных - юнгами и
оборудовал свою виллу в Берсдене небольшим маяком, который привлекал уйму
перелетных птиц и доводил соседей до бешенства; впрочем, по викторианским меркам
его странности не были особо вопиющими, к тому же все знали, что он - ревностный
католик, преданный супруг и любящий отец.
Во всяком случае, так оно и было до мая 1864 года, когда его жена Мэри и их
единственный ребенок погибли при крушении поезда. Мальчик был всего двух недель
от роду. Хуже того, его не успели даже окрестить. Амброз знал, что в результате
душа невинного ребенка не сможет войти в Царствие Небесное, что райские врата
закрыты для нее наглухо и навечно, и это удваивало его терзания; Амброз запил и
начал страдать бессонницей, врач прописал ему лауданум.
Траур Амброза выходил далеко за рамки благопристойности и хорошего вкуса; его
берсденский дом и вилла в Хантерс-Ки, на берегу Холи-Лох, были сплошь
задрапированы черным холстом. Вся мебель была наново обита черным, все ковры
были убраны, а их место занял черный фетр, все картины и портреты были завешены
черным крепом, а всем слугам было приказано одеться могильщиками. Большая часть
их уволилась.
Амброз зачастил к своему приходскому священнику в сопровождении смущенного, но
зато щедро оплачиваемого адвоката в тщетной попытке найти в небесном
законоуложении щель, лазейку, которая поможет душе его усопшего сына снискать
вечное блаженство. Священник, епископ и призванные на помощь иезуиты пытались
его успокоить и вразумить, но Амброз с порога отвергал все их утешения. Он
перестал ходить в церковь и даже исповедоваться.
Амброз напрочь забросил свои коммерческие дела и тратил все больше времени на
сочинения писем священникам, епископам, кардиналам и даже самому Папе, упорно
требуя, чтобы те изыскали в дебрях теологии тропинку, по которой душа его сына
могла бы достичь вечного блаженства; он опубликовал целый ряд брошюр с призывами
к реинтерпретации некоторых библейских стихов. Затем он начал пикетировать свою
приходскую церковь - сидел у ее входа в специально для того приобретенном
катафалке, а тем временем особо оплаченная группа складских рабочих ходила
вокруг с плакатами, призывающими к реформе.
Однако эти рабочие тоже были католиками; вскоре они узнали от своих собственных
священников, что участие в столь непотребных действах даже за тройную почасовую
оплату губительно для их душ и совершенно бесполезно для души усопшего младенца.
Тогда Амброз приспособил к делу расхристанных забулдыг, набранных по трущобам;
они крыли прихожан последними словами, ссали на церковные стены и дрались с
полицией.
Амброз пропускал мимо ушей все более настоятельные предупреждения и ледяные
советы немногих своих друзей и вскоре остался вовсе без оных. К этому времени
его коммерческая империя, столь долго лишенная хозяйского пригляда, оказалась на
грани краха, и он ее продал. Судебные предписания лишили его возможности маломальски
эффективно пикетировать церковь, и он отступил - ожесточенный,
надломленный, но не утративший ни капли своей одержимости, богатый, но почти
бессильный.
Горечь Амброза проросла ненавистью. Его брошюры поливали церковь грязью по
каждому поводу и в конце концов стали такими непристойными, что типографии
отказались их печатать. Амброз купил свою собственную типографию, она
продержалась еще некоторое время, но затем рухнула под градом судебных исков и
штрафов. В 1869 году его отлучили от церкви.
Однако Амброз был полон решимости посчитаться с церковью тем или иным способом.
В конце концов, после многих раздумий и бессчетных бутылок бренди, он решил
использовать для этой цели один из немногих объектов недвижимости, все еще
оставшихся в его владении: пустырь на Сент-Винсент-стрит, между Элибэнк-стрит и
Холланд-стрит. Продав практически всю остальную свою собственность, он заплатил
огромные деньги некоему так и оставшемуся неизвестным архитектору и - если
верить слухам - еще большую сумму одному из членов Городского совета, чьими
стараниями разрешение на строительство было получено легко, как по маслу.
Он воздвиг собственную церковь. Готическую. В стиле, определенном одним из
архитектурных путеводителей как ублюдочная помесь изуродованной пирсоновской
нормандской готики с нескладной, легкомысленной ломбардской. В этой церкви было
все, что положено: неф, трансепты, клирос, ризница, крипта, скамьи, алтарь, даже
колокольня с колоколами (заранее, по заказу Амброза, надтреснутые колокола имели
абсолютно кошмарный звук, однако специальное судебное постановление принудило их
к молчанию).
Пустой участок на задах пустыря был превращен Амброзом в пародийное кладбище;
нанятые им каменотесы (из протестантов, а как же иначе) изготовили по
надгробному камню для каждого из многочисленных врагов, появившихся у него за
предыдущее десятилетие. На каждом камне была правильная дата рождения, но за ней
следовала дата кончины Амброзовой дружбы с одним из прошлых друзей либо просто
дата, когда он решил, что эта вот конкретная личность не имеет права поганить
своим присутствием землю. Рядом с его священником, епископом, парой кардиналов и
некоторым количеством иезуитов расположился богатейший набор юристов,
коммерсантов, судей, газетчиков, городских советчиков и строительных
подрядчиков; можно было подумать, что всех их смела катастрофическая, сословно
ориентированная чума, свирепствовавшая в городе с 1865 года чуть ли не до конца
столетия.
Сие сооружение было известно как "Уайксов каприз" или - в память о
первоначальных занятиях Амброза - собор Св. Джута. Оно приобрело широкую
известность, стало одной из достопримечательностей Глазго. Оно упоминалось в
путеводителях, газеты печатали письма читателей, требовавших снести его,
небольшая группа вольнодумцев образовала Общество друзей Св. Джута, доступная с
улицы часть церковных стен страдала от вандализма: от нее отбивали кусочки
камня, на ней писали и выцарапывали всякую непотребицу.
В качестве ответного удара Амброз украсил церковь не совсем обычной статуей.
Неизвестн
...Закладка в соц.сетях
