Жанр: Драма
Улица отчаяния
...й которого стало неуютное сочетание обычного для подростков смущения и
горькой уверенности, что моя неискоренимая неуклюжесть делает меня абсолютно
несовместимым с этой конкретной девушкой.
Мы старались изо всех сил. Она покорно сносила все травмы и ушибы, я же, делая
очередную глупость, мужественно скрывал свое отчаяние. Я и прежде мечтал о том,
как стану богатым и знаменитым, но теперь в этих мечтах присутствовала и Джин.
Станет ли она ограничивать мою свободу или создаст домашний очаг, надежную базу,
куда я смогу возвращаться? Кроме того, я размышлял, каким образом можно надежно
выяснить, любишь ты женщину или нет.
Я посвящал ее в свои мечты. Она слушала, улыбалась и не отпускала никаких
шуточек. Сев на своего конька, я мог не слезать с него часами; захлебываясь и
заикаясь, я живописал ей, каким знаменитым я стану, сколько денег заработаю. Она
целовала меня и позволяла мне щупать через свитер и блузку ее грудь, а иногда,
когда мы лежали в ее спальне на полу, а в гостиной орал телевизор, даже пускала
мою руку под юбку. Случалось, она поглаживала вспученную мотню моих брюк, но
зайти дальше мы попросту не смогли бы, даже сумей я убедить ее в
привлекательности такой идеи, - куда там, когда за стенкой этот телевизор и
каждую секунду ожидаешь, что в дверь постучится ее мама и спросит, не хотим ли
мы еще чаю. Я говорил ей, что увезу ее от всего этого - в Лондон, в Париж, НьюЙорк,
Мюнхен...
Я оставил школу, поступил на работу и гордился своим новым статусом
самостоятельного, зарабатывающего себе на жизнь мужчины, но все еще жил дома.
Джин продолжала учиться и собиралась поступить в художественный колледж. Иногда
она сидела с ребенком одной из маминых знакомых, и я тоже забегал туда несколько
раз. И вот однажды, почти, ну, совсем-совсем почти, но не совсем...
На другом полу, в комнате, освещенной только голубым мерцанием другого
телевизора, звук мы прикрутили, чтобы слышать, если хозяева вернутся, младенец
мирно спал в комнате прямо под нами; уйма кувырканий, яростных, до синяков,
поцелуев и тяжелого пыхтения, и наконец я подумал: "Ну, вот оно!" - и пальцы на
молниях, и тонкий хлопок стянут вниз и отброшен в сторону, и головокружительный
запах женщины, хвоя и море, и ошеломительное тепло ее вокруг моей ладони, и ее
пальцы, сомкнувшиеся на мне.
Смятение, пот и неуклюжесть, если бы юность умела... ждать годами, а потом
секунда, и все кончено. И сословные предрассудки. Позднее я встречал девушек,
которые раскидывали ноги по первому намеку и даже без оного, но ни в коем случае
не при свете, которые ничуть не задумывались о риске подзалететь, но ни за что
не брали в рот. А еще странные туземные обычаи, вроде как с этой девчонкой из
нашего Фергюсли, которая подралась на школьном дворе, а когда ее с немалым
трудом утихомирили, ни за что не хотела говорить, какие такие страшные слова,
сказанные противницей, заставили ее очертя голову броситься в бой. В конце
концов, после долгих увещеваний, девочка решилась повторить это немыслимое
оскорбление. "Мисс, - сказала она, захлебываясь от рыданий, - она... она сказала,
что я ебаная КО-РО-ВА!"
Короче говоря, когда Джин почувствовала ладонью, что еще немного, и все, и
перехватила меня в рот, я имел все основания изумиться. По некоей шкале, о
которой болтали ребята, такой способ стоял очень, необычайно высоко; мамочки, да
это было вообще почти за гранью реальности! Мне как-то не пришло в голову, что а
вдруг она просто боялась испачкать ковер.
Всякие там продолжения отпадали начисто; с минуты на минуту должны были
вернуться родители покладистого младенца. К тому же у нас не было
контрацептивов. Позднее я не раз подумывал, что во всем Пейсли не нашлось бы
подростков, равных нам по рассудительности, и - в самые тоскливые свои моменты -
очень жалел, что мы не плюнули на всякие там последствия и не пошли дальше, как
делали все остальные.
И только следующим вечером, сидя с Джин в пабе, я узнал, что, если говорить
чисто технически, я лишил ее невинности. Сперва я даже не поверил, хотя вроде бы
и помнил, что что-то там вроде бы поддалось нажиму; мне казалось совершенно
невозможным, чтобы вот так, рукой, пальцем, почти без усилий, но она была
абсолютно уверена и ничуть не жалела, только смеялась.
И все же.
Может, я все равно чувствовал неловкость и чувствовал, что никогда от этой
неловкости не отделаюсь. Может, я не понимал, почему она все равно считает, что
пока не надо, почему она никогда больше не приглашала меня посидеть с тем
младенцем и почему она так ни разу и не пришла в квартиру, куда я вскоре
перебрался, даже когда точно было известно, что сожители мои в отлучке и не
скоро вернутся. Не знаю. Но как-то так вышло, что она от меня отдалилась, и я
этому не помешал.
Той весной Джин помогала своей маме мыть окна и упала; она сломала руку, сломала
ключицу и сильно расшибла голову, ее родители очень беспокоились, нет ли
сотрясения. Вечером того же дня я примчался в больницу, но мне там сказали, что
пускают только родственников; я хотел объяснить, что я близкий друг и что завтра
я уезжаю в отпуск, но не сумел изъясниться связно, они, пожалуй, даже и не
поняли, чего я там бормочу. Я покинул жаркие, сверкающие чистотой и прочно
пропахшие лекарствами коридоры больницы весь взмокший и красный как рак.
Я ведь и действительно уезжал завтра в отпуск; мы с парой товарищей решили взять
палатки и устроить вылазку на Арран [13 - Арран - остров у западного побережья
Шотландии]. И устроили. Дождь лил почти не переставая. Пять дней кряду я мучился
жутким похмельем. Мы вернулись домой раньше намеченного, насквозь промокшие и
без гроша в кармане; мучимый раскаянием, что не повидал Джин перед отъездом, -
мог же, в конце концов, и задержаться, - я три недели набирался храбрости, чтобы
навестить ее, а к тому времени, как набрался, все их семейство уехало отдыхать.
Пока Джин где-то там прохлаждалась, я начал кадрить девушку из Эрскина по имени
Линди; в ней было без малого пять футов одиннадцать, а ее папаша владел баром,
где иногда выступали местные группы... впрочем, эта история тоже быстро сошла на
нет.
И вот теперь, гуляя по Эспедер-стрит, я снова встретил Джин Уэбб, и у меня было
такое чувство, словно мы и вообще не расставались, хотя прошел уже без малого
год.
Господи, как же мне было тогда хорошо, я чувствовал себя на провербиальный
миллион долларов, словно сорвал джекпот в лотерею, получил гарантию бессмертия и
поменялся телами с Дэвидом Боуи, и все это сразу. Президент Земного Шара,
Властелин Вселенной.
У нас уже был контракт на запись, и прямо сейчас, пока я гулял по Эспедер-стрит,
к нам, на север, тяжело тащился непристойно огромный аванс - весьма внушительная
цифра вместо паровоза, а за ней целая цепочка нулей-вагончиков, и все это
громыхало по проводам каких-то там линий связи, по которым осуществляются
переводы денег между банками Лондона и Глазго.
Я увидел Джин, заорал, замахал руками, подбежал к ней, подхватил на руки и
несколько раз прокрутил в воздухе - ни разу не уронив. Я смеялся как помешанный,
говорил ей, что со дня на день стану знаменитостью, и безапелляционно заявил,
что мы должны сию же минуту обмыть это дело. Она улыбалась и не возражала.
На следующий после знакомства с Дейвовой командой день я едва дождался вечера и
пошел к ним на репетицию. Я нервничал, нервничал гораздо сильнее, чем можно бы
ожидать. Нервничал много сильнее, чем перед самым трудным экзаменом, и едва ли
меньше, чем у двери директорского кабинета в ожидании неминуемой порки. Можно
бы, конечно, вспомнить и гораздо худшие ситуации из моего сопливого детства,
когда папаша входил в крутой штопор и мы сидели вечером, в пятницу там или
субботу, сидели, ждали его и заранее дрожали, но это же совсем другое дело, это
не какая-то там нервотрепка, а дикий, слепящий ужас. Почувствуйте, как
говорится, разницу.
Номер 117 по Сент-Ниниан-террас оказался большой, на отлете стоящей виллой, да
там и все дома были в этом роде. Между проезжей частью и тротуаром идет широкая,
засаженная деревьями полоса. Низкие каменные заборы, не изуродованные ни одной
надписью, ни одним рисунком. За заборами живые изгороди вида до странности
аккуратного - словно через них никогда не продирался ни один мальчишка, над ними
никогда не летали школьные ранцы. К дому примыкал двухместный гараж размером с
нашу квартиру, но несравненно ее чище. По краям широких, чуть приоткрытых ворот
гаража пробивался свет, из-за них доносились обрывки гитарных риффов. Я
подтянулся, расправил плечи, проверил, на месте ли мой кадык, миновал большую, с
поместительным кузовом машину, припаркованную на щебеночной дорожке, перехватил
поудобнее свою древнюю, с темной родословной, басуху, увернутую в пару больших
"вулвортсовских" пластиковых мешков, и распахнул боковую дверь.
Все уже были в сборе. Я малость припозднился - мои младшие братья играли в
допрос пленного вьетнамца, и один из них ("американец") связал другого шнуром
все той же многострадальной басухи.
- О! - сказал Дейв Балфур. - Привет... Уэйрд.
Он настраивал гитару, сидя в железном, крашенном белой эмалью садовом кресле;
Кристина Брайс сидела в другом таком же кресле и что-то быстро писала, она
вскинула глаза и молча улыбнулась. Остальные трое целеустремленно таскали из
угла в угол какие-то провода и усилители. В просторном гараже было тепло, светло
и совершенно - если не считать группу и ее аппаратуру - пусто.
- Хэлло, - сказал я.
- Гитара от "Вули"? - ухмыльнулся клавишник, глядя на пластиковые мешки.
- Ага, - кивнул я и прислонил басуху к стенке.
- Пыхнешь? - спросил драммер.
Я кивнул, взял у него раскуренный косяк и осторожно затянулся. К тому времени я
не въехал еще в это дело, в наркоту. Я употреблял мало и с опаской и все время
ждал, когда же три моих соквартирника - все они курили дурь по-черному -
окончательно дегенерируют, превратятся в идиотски хихикающих идиотиков. Пока что
они попросту получали гораздо больше удовольствия, чем я.
Но зато, когда ребята были совсем уже в хлам, их было легче раздевать в покер -
небольшой, но все-таки плюс. Так что я, собственно, и не хотел тогда никакой
дури, но еще больше не хотел показаться совсем уж полным пентюхом. Я пыхнул пару
раз и передал косяк Дейву Балфуру.
- Ты знаком с остальными? - спросил Дейв.
Я покачал головой.
- Это Микки. - Он указал на барабанщика; курчавый, с наморщенным лбом очкарик
коротко кивнул.
- Уэстон...
Клавишник, невысокий, крепко сбитый брюнет с очень длинными волосами, хмуро
глянул на Балфура и повернулся ко мне:
- Просто Уэс, этого хватит.
- ...и Стив.
Басист. Мелкий, суетливый парень с эмбриональной бородкой и очень длинными
бакенбардами.
- А это У...
- Н-называйте меня п-просто Дэнни, - вмешался я, нервически улыбаясь каждому из
них по очереди; Кристину эта сцена явно позабавила.
Я сидел и мирно слушал, как они сперва разогреваются, а потом отрабатывают то
одну, то другую песню, по большей части из тех, что я слышал на концерте, по
большей части из второй половины программы. О моей вчерашней критике - ни слова.
Было видно, что все они признают Дейва Балфура своим руководителем. Некоторые
команды прекрасно обходятся безо всяких руководителей, другим руководитель
нужен, но каждый из музыкантов хочет взять эту роль на себя, а в некоторых,
вроде этой, естественным образом выделяется кто-то, способный принимать решения
спокойно и разумно, без никакой автократичности. Как правило, остальные легко
соглашались с мнением Дейва, однако он внимательно выслушивал все высказываемые
предложения, и не только выслушивал, но и считался с ними. Я снова, хоть и в
меньшей степени, испытал то же, вчерашнее чувство, что я этим людям совсем не
нужен, что я здесь чужеродное тело. Но с другой стороны, они разучивали
исключительно чужие песни.
Через час или около того мне стало казаться, что они напрочь про меня забыли.
Команда трудолюбиво отрабатывала аккорды к песне Джека Брюса "The Consul At
Sunset" [14 - "Консул на закате" (англ.)], а я тем временем докуривал шестую
сигарету и все больше склонялся к мысли, что они - фактически Дейв Балфур, но
будем считать, что "они", - позвали меня только для того, чтобы унизить, в
отместку за все, что я там наговорил про их команду и их программу. В нижней
части моего живота появилось неприятное ощущение пустоты, мой лоб зудел, макушку
покалывало, лицо горело. Я полез в пачку за очередной сигаретой. Что я здесь
делаю? На хрена я сюда пришел?
Ублюдки они и больше никто, самовлюбленные, мелкобуржуазные говнюки, белокурые
красавчики в шелковых рубашках (и какая разница, что в тот момент ни одной
шелковой рубашки в гараже не наблюдалось). Встать сейчас, сказать им, что сбегаю
за сигаретами, и не возвращаться. Свалить домой и оставить этих самодовольных
мудаков их затеям. И хрен с ней, с басухой в вулвортском мешке, брошу, и все, у
меня тоже есть какая-то гордость. Не буду задерживаться из-за такой ерунды, и
из-за них - тоже не буду. Это только добавит мне решимости. Пусть они подрочатся
с чужим материалом еще годик-другой, ну, может, даже запишут пластинку-другую, а
вот когда мой альбом и сингл взлетят в топы одновременно на обоих берегах
Атлантики, вот уж они локти кусать будут...
- Приятно, что кто-то может получать от этого удовольствие, - сказала Кристина,
опускаясь в соседнее кресло. - Можно стрельнуть у тебя сигарету?
Сообразив, что по моему лицу гуляла мстительная, сладострастная улыбка, я густо
покраснел и протянул ей пачку. Когда я щелкнул зажигалкой, рука моя так
тряслась, что Кристине пришлось ее придержать, но она ничего не сказала, а
просто откинулась на спинку кресла и стала смотреть на остальных, как они
сгрудились вокруг барабанов и чего-то там спорят, отстукивают обрывки ритма,
играют обрывки музыкальных фраз.
- Так ты помнишь меня по школе?
- Д-да, - кивнул я. - Т-ты раз от-т-шила меня н-на школьных т-танцах.
- Не может быть! - поразилась Кристина. - Когда это было?
- Рождество... ш-ш-школьные танцы... г-года т-три назад.
Кристина задумалась, затянулась и медленно кивнула.
- Да, конечно; я же тогда была жуть какая стеснительная. Подумала, ну чего я
буду дышать ему в пупок? Ну ладно, - она со смехом пожала плечами, - ты уж меня
извини.
- Д-да ничего. Т-тебя т-тоже можно понять. Д-да я и не о-би-бижался.
- Так что там насчет песен?
- Все здесь.
Я указал, где именно "здесь", похлопав себя по карману.
- Можно посмотреть?
Смутившись от неожиданности, я вложил в протянутую руку пачку бумаги. Кристина
погасила сигарету о подошву, закинула ногу за ногу, пристроила мои опусы на
коленке и углубилась в них минут на десять.
- Странные, Дэнни, аккорды.
- Д-да, я знаю. Мое с-с-слабое место. Учусь.
Кристина рассеянно кивнула и еще раз перелистнула всю пачку.
- Хмм...
Она встала, подошла к своим соратникам, перекинулась с ними несколькими словами
и вернулась ко мне, на плече у нее висела гитара.
- Они тут еще побренчат, а мы с тобой образуем подкомитет. Бери свою лопату и
пошли.
Мы вошли в дом (принадлежавший, как выяснилось позднее, родителям Дейва) и
попали сперва в подсобное помещение, то есть это теперь я знаю, что такое
подсобка, а тогда, глядя на раковину, холодильник, автоматическую стиральную
машину и центрифугу-сушилку, я решил, что это кухня, только почему-то очень
пустая.
Настоящая их кухня была размером с мамину гостиную, только такая отделка маме
моей и не снилась, все из настоящего дерева. И там тогда горела только одна
маленькая лампочка, под длинной темной полосой подвесных шкафчиков, прямо над
электроплитой, вмонтированной в сверкающий металлом стол для готовки. Запах там
был свежий и - не знаю уж, почему мне так показалось, - дорогой, у меня даже
голова на секунду закружилась.
Ну а дальше в доме пахло в основном мебельным лаком и свежими яблоками. Мы вошли
в огромный холл с широкой, ведущей на второй этаж лестницей; Кристина сунула
голову в приоткрытую дверь, за которой угадывалась тускло освещенная комната,
поговорила с кем-то, а затем провела меня в комнату напротив. Мебель там была
такая, что жалко было на нее садиться. И пианино у стенки. И очень тепло от
горячего воздуха, поступавшего через маленькие зарешеченные окошки в полу.
Я ничуть не сомневаюсь, что в 1973 году в трехмильном радиусе от этого дома были
сотни других, куда роскошнее и современнее, но для меня это было словно
перенестись на другую планету; я видел такие хоромы только в кино и воспринимал
их как нечто не более реальное, чем дорогие декорации, взлетающие на воздух в
финале какого-нибудь фильма о Джеймсе Бонде. Я был совершенно ошеломлен.
- О'кей, - сказала Кристина, садясь на рояльную табуретку. - Попробуем въехать в
эти твои песни.
Мне было жутко не по себе. Я боялся, что громкая игра на пианино потревожит
неведомого обитателя той тускло освещенной комнаты, к тому же что-то во мне
никак не могло определиться, как именно должны звучать мои песни, вернее - как
их следует аранжировать. Все эти заморочки с подбиранием аккордов были свыше
моих сил; я насвистывал мелодии, а аккомпанемент появлялся в голове сам собой,
почти бессознательно. Я знал, какой звук мне нужен, но не имел ни малейшего
представления, как его получить.
Кристина читала и писала ноты с совершенно недоступной мне легкостью. Она
мельком просмотрела и небрежно пробренчала аккорды, над которыми я потел много
дней, если не недель, а затем принялась набрасывать другие, свои, пробуя их то
на пианино, то на гитаре. Я сидел рядом на изящном - слишком изящном - стуле с
тонюсенькими ножками, ежесекундно ожидая, что тот разъедется под моим непомерным
весом, и чувствовал себя совершенно не при деле. Басуха так и осталась в своих
мешках.
Берясь за каждую новую песню, Кристина задавала несколько вопросов, а затем
практически забывала обо мне минут на десять-пятнадцать, только иногда
спрашивала, для чего я это так сделал, чего я хотел этим добиться, каким образом
я перешел отсюда сюда, почему это переходит в это, а не в что-то там другое... ты
что, действительно так хотел? Глядя, как мои детища подвергаются расчленению, а
затем собираются наново, в таком виде, что их родной отец (то бишь я) не узнает,
я все более падал духом. Мелодии и звуки, с которыми я сжился, превращались в
беглые карандашные пометки, а мое зачаточное умение читать с листа не было
способно воссоздать по ним звук, услышать в голове аккорды. Глядя, как работает
Кристина, я чувствовал себя ненужным, посторонним, опустошенным, фальшивой
нотой, дуром затесавшейся в стройную гармонию.
"Слишком многословно... ломается размер... уже было... ну, точно я где-то это
слышала..." Она бормотала свои замечания так, словно меня и вообще там не было, и
все они, мягко говоря, не воодушевляли.
Мне хотелось взвыть, вырвать у нее свои песни и убежать из этого дома, убежать,
куда глаза глядят. Моя спина тоскливо ныла, и ноги тоже ныли от непрерывных
стараний хоть немного облегчить жизнь старинному, опасно потрескивающему под
непосильным бременем стулу.
Кристина закрыла пианино и принялась почти беззвучно перебирать струны гитары.
Она прогнала пару песен, пробуя аккорды, цокая время от времени языком,
неодобрительно качая головой и возвращаясь на несколько тактов назад. После
сорокового, не меньше, "ц-ц-ц" и не знаю уж которого потряхивания белокурыми
упавшими на лоб волосами я начал всерьез задумываться, как бы это получше
показать себя на уборке стружки, чтобы получить работу поответственнее и малопомалу,
трудом и стараниями, проложить себе путь к сияющим высотам заводской
конторы. Как знать, может, администраторы "Динвуди" тоже живут в домах вроде
этого.
В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Дейва Балфура.
- Ну как там у вас, плодотворно?
- Да. - Кристина взглянула на часы, удивленно присвистнула и повернулась ко мне:
- Если ты не передумал нам ставить, нужно пошевеливаться.
Я изобразил нечто вроде улыбки.
"Пежо"-универсал Балфура-старшего вместил всю нашу компанию; я полусиделполулежал
на детском сиденье под наклонной задней дверцей. Целью нашей поездки
оказалась гостиница рядом с Глениффер-Брейз. На пар-ковочной площадке наш "пежо"
попал в компанию "ягуаров", "роверов", "вольво" и даже одного "бентли". Самое
место, чтобы недорого выпить.
Публика, сидевшая в салоне, явно предпочитала гольф футболу. И что-нибудь
сладенькое - року, если судить по льющейся из динамиков музыке. Бармен окинул
меня весьма сомневающимся взглядом. Формально я был несовершеннолетним, однако
ходил по пабам уже года полтора, и никто не возникал; скорее всего, этому мужику
просто не понравились моя одежда и грязные ногти. Я дал ему пятерку, получил
сдачу, хотел было спросить, нет ли тут ошибки, но вовремя передумал, вздохнул и
потащил поднос к столику, почти не сомневаясь, что сейчас зацеплюсь за чтонибудь
и рухну.
Однако все как-то обошлось, и то сказать, могло же у меня за вечер хоть что-то
получиться. О моих песнях словно позабыли, никто о них не заговаривал, ни
Кристина, ни кто другой. Все эти дела меня вконец достали, я уже потерял всякую
надежду, не чувствовал ни злобы, ни обиды, одну только усталость.
- ... Поработать над песнями, как ты думаешь? - говорила Кристина Дейву Балфуру.
- Ну ладно. - Дейв посмотрел на меня, потом снова на нее. - А как там?
- А послушаете и сами скажете. - Кристина подцепила пальцем длинную белокурую
прядь, упавшую на очень знакомую мне пачку нотных листиков, и заткнула ее за
ухо. - Когда вернемся, я наиграю вам одну-другую, хотите?
Компания встретила это предложение без особого энтузиазма, но затем Балфур пожал
плечами, что все и решило.
- А они хоть как, ничего? - Хэммондовый Уэс сыпанул в рот пригоршню хрустящего
картофеля, плеснул туда же "экспортного" и теперь жевал, не сводя с меня глаз.
- М-м-м... пожалуй. - Глядя на мою ошарашенную физиономию, Кристина чуть поджала
губы, вскинула брови и добавила: - Во всяком случае, лучше нашей продукции. - На
этот раз были ошарашены Дейв Балфур и басист Стив. - Вы уж, ребята, извините.
- Ладно, посмотрим и увидим, - рассудительно сказал Дейв; дальше разговор
перешел на "Монти Пайтон" [15 - "Монти Пайтон" - известная комическая группа,
выпускавшая на английском телевидении сюрреалистический сериал "Воздушный цирк
Монти Пайтона" (1969-1974); впоследствии они сделали несколько полнометражных
фильмов, а американец Терри Гиллиам, отвечавший в группе за мультипликацию, стал
знаменитым кинорежиссером] и на всякие университеты, куда они думают поступать.
Дейв хотел заниматься медициной в Глазго, Кристина уже училась в Стратклайде
(физика, кто бы подумал); Уэс хотел заниматься английским, все равно где, а Стив
- еще один сюрприз - серьезно изучал музыку; как оказалось, основной его
специальностью была не басовая гитара, а скрипка. И только барабанщик Микки не
имел никаких таких намерений; самый из них старший, он работал клерком в
плановом отделе местного муниципалитета.
Слушая, как эти ребята обсуждают свои высокие устремления, свое блестящее
будущее, я все глубже погружался в полную безнадёгу, все острее ощущал свою
никчемность. Они ничуть не сомневались в себе, в своих будущих успехах на
профессиональном поприще, строили самые радужные планы. Группа была для них чемто
вроде игрушки, но никак не главной и единственной надеждой. Они разбегутся, а
потом будут иногда собираться, джемовать - так, для забавы, и не более. Не
путайте, как говорится, жопу с пальцем, а хобби - с работой. Сама уже мысль
взяться за музыку серьезно и сделать ее делом своей жизни вызывала у них что-то
вроде неловкости, во всяком случае, чья-то на эту тему шутка была встречена
общим, несколько напряженным смехом.
Ну а ты-то, спрашивал я себя в сотый раз, ты-то что здесь делаешь? Да какая
разница, какие там у тебя песни, пусть и самые расхорошие, не нужен ты им, не
нужен, и все тут. Они же все куда-то там стремятся, они будут вращаться в
недоступных тебе кругах, в высших, заоблачных сферах. А для меня это был вопрос
жизни и смерти, мой единственный шанс вырваться из отеческих объятий рабочего
класса. В футбол я играть не умел, так что иных путей к доходам, облагаемым
дополнительным сверхналогом, у меня попросту не оставалось. А чтобы вечер не
пропал совсем уж попусту, стоило бы поговорить с этим Микки, нет ли у него блата
в жилищном отделе, чтобы выбить для мамы новую квартиру, как можно дальше от
Фергюсли-парка.
Мы выпили еще по паре кружек (платили Дейв и Кристина), а затем вернулись к
безразмерному "пежо".
- Будешь вторым пилотом, - сказал Балфур, распахивая передо мной левую переднюю
дверцу.
Я был удивлен и несколько польщен, сочтя это за некий знак признания,
комплимент. Если бы так. На полпути к Пейсли, когда мы неслись по грунтовке со
скоростью пятьдесят, а то и все шестьдесят миль в час, Балфур тронул меня за
локоть, сказал: "Подержи, пожалуйста, я сейчас", а затем отпустил руль и начал
снимать куртку.
Я уставился на него, а затем на освещенную фарами дорогу, на мелькающие мимо
кусты и каменные заборы; нас медленно, неотвратимо сносило к обочине. Чувствуя
противную сухость во рту, я схватился за руль, попробовал вернуть машину на
середину дороги, но перестарался и швырнул ее к другой обочине. Балфур со смехом
стягивал с себя куртку.
- Дейв, - устало вздохнула Кристина; кто-то из сидевших сзади парней
неодобрительно пощелкал языком.
- Ну мать, мать, мать... - пробормотал Уэс.
Я снова крутнул баранку и снова перестарался, машина явно настроилась пробить
каменный забор, ее покрышки пронзительно визжали по гравию.
- Я не умею водить, - проблеял я, мужественно борясь с искушением закрыть от
ужаса глаза.
- Да? - Балфур перекинул куртку назад, Кристине, и небрежно перехватил у меня
руль; помедли он хоть мгновение, машина нарисовала бы на заборе картинку всем
хулиганам на зависть. - А и не подумаешь.
Повинуясь легкому движению его руки, машина сошла с опасного курса и снова
помчалась прямо вперед, никуда не виляя. Меня била кру
...Закладка в соц.сетях
