Жанр: Драма
Песнь камня
...ое дело; еще до разграбления нашими приблудными
беженцами - что вырубали леса на дрова, а у нас на лужайках рыли выгребные ямы -
поля, леса и парки истощились, пришли в упадок, в запустение. Два года назад мы
лишились управляющего, а я не нашел в себе сил занять его место: управление
поместьем всегда вызывало у меня лишь отстраненный интерес. Постепенно остальных
работников так или иначе забрала война, и неукротимая природа принялась
восстанавливать свою старую власть над бременем наших земель.
- Там, в конюшне, - шепчет лейтенант под топот дождевых капель по листве,
- те два вседорожника.
- Наши, - отвечаю я. Мы оставили их там, а двери конюшни не заперли,
понимая, что, если запирать, ущерб будет только больше.- Правда, мы двери вот
так не открывали.
- То дощатое здание, за гаражами, - говорит лейтенант.- Это котельная?
-Да.
- А топливо для нее? - Она смотрит с надеждой.
Только у нас под экипажем.
- Резервуар пересох месяц назад, - отвечаю я вполне правдиво. Экономя
последние бочки с соляром, мы для освещения пользовались в основном свечами, а
для обогрева - очагами; и кухонные плиты умеют жечь дерево. Камины и лампы на
пропане у нас тоже были, но последний баллон мы сожгли в ночь перед отъездом.
- Хм-м, - говорит наша лейтенант, когда стоящий подле солдат толкает ее
локтем и тычет пальцем в сторону замка. Мы видим, как из конюшни появляется
мужчина - еще один ополченец, насколько я понимаю, - ставит на заднее сиденье
все-дорожника канистру, а потом уезжает за угол к фасаду замка, так, что нам не
видно.
- Топлива много в машинах? - тихо спрашивает лейтенант.
- Только то, что мы не смогли слить, - отвечаю я.
- Заехать в замок на машине можно?
- На ваших - нет, - говорю я.- Слишком высокие. Там внутренний дворик,
места достаточно, чтобы развернуть что-нибудь вроде джипа.
- И подъемного моста нет? - спрашивает она, глядя на меня. Качаю головой.
Она слегка улыбается.- Зато вы, кажется, упоминали ворота, да, Авель?
- Хлипкие, чугунная опускная решетка. Сомневаюсь, что помешает...
У лейтенанта щебечет рация. Она рукой останавливает меня и отвечает,
слушает, потом шмыгает носом.
- Да, если сможете сделать чисто. Мы на холме прямо за замком.
Убирает аппарат.
- Любители, - она ухмыляется и качает головой.- В сторожке никого нет.-
Смотрит на человека, стоящего рядом.- Психопат - за деревьями у дороги, вон там,
- сообщает она, - Говорит, машину грузят только двое. Ничего тяжелого не видно.
Он готов открыть огонь, потом один грузовик и джип прорываются к фасаду. Прикрой
их.- Поворачивается ко мне.- Это не солдаты, - говорит она с видимым
отвращением, - это просто мародеры.- Качает головой, затем убирает бинокль и
берется за винтовку, поднимает ее и прицеливается.- Умеретьбы, - обращается она
к солдату с реактивным гранатометом.- Оставь это. Пока я не скажу, ладно?
Парень явно разочарован.
Позади замка раздается стрельба - оттуда, где аллея выходит из-под
деревьев и взбирается на пологий склон к центральной лужайке. Какую-то секунду
смотреть не на что, затем вновь появляется вседорожник - мчится от фасада
обратно к конюшням. Машину заносит на гравии, задняя дверь болтается, еще
открытая. Белая звезда трещины на лобовом стекле, и кто-то пытается выбить его
изнутри. Винтовка лейтенанта внезапно рявкает, напугав меня; тяжелый пулемет,
принесенный из джипа, открывает огонь, и я зажимаю уши. Вседорожник трясется, от
него отлетают куски; он резко выворачивает. Похоже, переднее колесо погнуто -
вседорожник почти опрокидывается в ров (какое-то мгновение пули взбивают высокие
тонкие всплески в воде); машина поворачивает в другую сторону, сбрасывает
скорость; на некоторое время выравнивается и врезается в угол конюшни.
- Стоп! - кричит лейтенант; огонь смолкает.
Пар вертикально вьется над разбитым капотом. Дверца водителя открывается,
оттуда кто-то вываливается, ползет на четвереньках, затем падает.
Слышен звук другого мотора, снова стрельба перед фасадом, и тут появляется
грузовик лейтенанта - он с ревом мчится по аллее прямо к замку. Огонь
прекращается; грузовик скрывается из виду. Мы слышим, как он газует, потом
совсем останавливается.
Дождь перестал. Несколько секунд тишины, и единственное движение - пряди
пара над вседорожником. Затем крики и выстрелы. Лейтенант вынимает рацию.
- Мистер Ре? - произносит она. В ответ слышен треск.- А, Дубль, - что
такое? - Слушает.- Хорошо. Мы подбили вседорожник; вышел из строя. Сейчас входим
с холма сзади. Три минуты.- Убирает рацию.- Психопат поймал одного на мосту, -
сообщает она.- В замке еще двое или трое, но грузовик вовремя прорвался к
воротам; идем внутрь.- Забрасывает винтовку на плечо.- Узковатый, - обращается
она к толстому солдату, с которым я делил заднее сиденье джипа.- Останешься
здесь; пристрели любого, кто станет убегать, если это не один из нас. - Толстый
медленно кивает.
Пригнувшись, мы полубежим меж кустов и деревьев к садам. Из замка
доносятся одиночные выстрелы. Сначала мы подходим к человеку, выпавшему из
дымящегося и шипящего вседорожника. На пассажирском сиденье лежит мертвый
мужчина: вся форма в крови, полчелюсти снесено. Водитель на земле еще стонет;
под ним на гравий сочится кровь. Высокий неуклюжий парень с прыщавым лицом. Наша
лейтенант садится на корточки, хлопает его по щеке, пытается добиться чего-то
осмысленного, но тот в ответ лишь скулит. Наконец она подымается, раздраженно
качает головой.
Стоя над раненым, смотрит на солдата с пулеметом - того, по имени Карма.
Сняв каску, он вытирает лоб; он рыжий.
- Твоя очередь, - тихо говорит она.- Пошли, - обращаясь ко мне, а Карма
водружает каску обратно, чем-то в пулемете щелкает и направляет дуло раненому в
голову. Лейтенант широко шагает прочь, сапоги хрустят по гравию.
Я поспешно отворачиваюсь и следую за ней и за солдатом с гранатометом,
между лопатками странное напряжение, словно тоже готовлюсь к coup de grace
[Последний удар, прекращающий страдания (фр.).- Здесь и далее прим,
переводчика]. И все равно подпрыгиваю от одинокого звучного выстрела.
Мы, ты и я, стоим во внутреннем дворе у колодца. Оглядываемся. Мародеры
почти ничего не испортили. Лейтенант допрашивала старика Артура - тот предпочел
остаться в замке и не ехать с нами - и выяснила, что эти люди приехали всего
часом раньше; едва они начали грабеж, явилась наша храбрая избавительница.
Теперь наш дом принадлежит ей.
Ее люди повсюду носятся, точно дети с новой игрушкой. Поставили часовых на
стены, еще одного-в сторожку; осмотрели ворота замка и опускную решетку - новую,
чугунную; скорее украшение, чем защита, но они все равно довольны, - а теперь
обследуют подвалы, кладовые и комнаты; слуги наши - удивленные, смущенные -
получили указание солдатам не препятствовать, чего бы те ни захотели; все двери
отперты. Солдаты - впрочем, большинство теперь кажутся мальчишками - выбирают
себе комнаты; судя по всему, они останутся не только на выходные.
Два джипа припаркованы во дворе, грузовики - снаружи по ту сторону рва,
возле каменного мостика; экипаж вернулся в конюшню, лошади - в загон.
Деревенские, разбившие лагерь на лужайке и с приближением мародеров бежавшие,
осторожно возвращаются в палатки.
Лейтенант появляется в дверях главной башни и вальяжно шагает к нам; на
ней новый китель - алый камзол, перетянутый сияющими золотыми шнурами и
украшенный орденскими лентами. В руке - бутылка нашего лучшего шампанского, уже
открытая.
- Ну вот, - говорит она, оглядывая стены двора.- Вреда немного.- Она
улыбается тебе.- Как вам мой новый костюмчик? - Кружится перед нами; алый камзол
разлетается.
Она застегивает пару пуговиц.
- Вашего деда или вроде того? - спрашивает она.
- Какого-то родственника; не помню, кого именно, - невозмутимо отвечаю я,
а старик Артур - бесспорно, самый почтенный из наших слуг - появляется в дверном
проеме с подносом и медленно продвигается к нам.
Лейтенант снисходительно улыбается старику и жестом дает понять, что
поднос следует поставить на капот джипа. На подносе три бокала.
- Спасибо... Артур, правильно? - говорит она.
Старикан - пухлый, краснолицый, в очках, на голове редкая желтоватая
поросль, - похоже, сбит с толку; он кивает лейтенанту, затем кланяется и что-то
бормочет нам, мнется и удаляется.
- Шампанское, - смеется лейтенант, уже наливая; кольцо, которое она у тебя
забрала, у нее на левом мизинце; оно звякает о зеленую бутылочную толщу и тонкие
ножки фужеров.
Мы берем бокалы.
- За приятный привал, - говорит она, чокаясь с нами. Мы отпиваем, она
заглатывает.
- И все же как долго вы намерены оставаться с нами? - спрашиваю я.
- Некоторое время, - отвечает она.- Слишком долго в пути, живем в полях и
сараях. Ночуем в недогоревших развалинах и отсыревших палатках. Надо бы сделать
перерыв, навоевались; периодически достает.- Она болтает шампанское в фужере,
смотрит на него.- Я понимаю, почему вы уехали, но мы такое место можем защитить.
- Мы не могли, - соглашаюсь я.- Поэтому предпочли уехать. Сейчас вы нам
позволите?
- Вам здесь теперь безопаснее, - отвечает она.
Я гляжу на тебя.
- И все-таки мы бы хотели уехать. Вы позволите?
- Нет, - вздыхает лейтенант.- Я хочу, чтобы вы остались.- Пожимает
плечами, оглядывает свой великолепный китель.- Таково мое желание.- Поправляет
манжету.- У офицерского чина есть свои привилегии.- Она оглядывается, и на
краткий миг ее улыбка почти ослепительна.- Мы ваши гости, вы - наши. Мы охотно
стали вашими гостями; насколько вы желаете быть нашими - дело ваше.- Снова
пожимает плечами.- Но так или иначе, мы намерены остаться.
- А если кто-нибудь заявится с танком - тогда что?
Она пожимает плечами:
- Тогда придется уйти.- Она пьет и, перед тем как проглотить, секунду
полощет рот вином.- Но сейчас вокруг мало танков, Авель; тут, в окрестностях,
организованного сопротивления или еще чего-нибудь совсем немного. Очень
неустойчивое положение у нас сейчас, после всей этой мобилизации, и кампании, и
обвинений, и истощения, и...- она беззаботно машет рукой, - просто всеобщий
упадок, по-моему.- Она склоняет голову набок.- Когда вы в последний раз видели
танк, Авель? А самолет, а вертолет?
Я на миг задумываюсь, затем просто согласно киваю.
И чувствую, как ты смотришь вверх. Хватаешь меня за руку.
Мародеры; трое, которых наши ополченцы обнаружили в замке. Сдались после
нескольких выстрелов, и лейтенант, видимо, их допрашивала. Теперь они наверху,
на крыше, полдюжины солдат лейтенанта гонят их к переходу из башни над винтовой
лестницей. У этих троих мешки или капюшоны на головах и веревки на шеях; они
спотыкаются - судя по всему, их избивали; из-под темных капюшонов доносятся то
ли всхлипы, то ли мольбы. Их ведут к двум южным башням замка, что сбоку от
главных ворот смотрят на мост и ров, на центральную лужайку и аллею.
Твои глаза распахнуты, лицо побелело; рука в перчатке сильнее стискивает
мою. Лейтенант пьет,
пристально наблюдая за тобой с каким-то холодным и оценивающим выражением.
Затем - ты не отрываешь взгляда от шеренги мужчин на каменном горизонте - ее
лицо оживает, расслабляется, почти веселеет.
- Пойдемте в дом, а? - Она берет поднос.- Холодает, и, похоже, будет
дождь.
Когда мы заходим внутрь, юношеский голос наверху зовет маму.
Лейтенант отправляет нас в одно крыло - чтобы никуда не упорхнули. Мы
взаперти обедаем хлебом и солониной. В большом зале пленившая нас развлекает
свои войска всем, что найдется в шумных кухнях замка. Как я и предвидел,
павлинов они подстрелили. Я ожидал от наших гостей ночи дикого распутства,
однако лейтенант - как шепотом сообщают нам слуги, которые под конвоем приносят
еду и забирают тарелки, - приказала выставить двойную охрану, выдавать не больше
одной бутылки вина на человека и оставить в покое прислугу, как и тех, кто
разбил лагерь на лужайке. Видимо, в эту первую ночь она опасается атаки, а кроме
того, ее люди утомились, у них не хватает сил на праздник - лишь на усталое
облегчение.
Огонь полыхает в каминах, множеством свечей мерцают в зеркалах канделябры,
садовые факелы, выдранные из земли во дворе, дымно горят на стенах или в вазах -
бесстыдная карикатура на средневековье.
А наши мародеры - чьи жизни петлей сведены на нет и на ее длину укорочены
- свисают с башен, выброшенные в вечерний воздух суровым предупреждением
внешнему миру; может, добрая лейтенант надеется, что шаткость их положения
пошатнет других. Им в компанию лейтенант со своими людьми подняли на флагштоке
достойный штандарт; небольшая шуточка, объясняют они. Найденная ими шкура
дохлого хищника, выслеженная во всеми позабытом коридоре, обложенная в пыльном
чулане и наконец загнанная в угол скрипучего сундука. И вот старая шкура
снежного барса развевается в сморщенном ливнем воздухе.
Позже, воспрянув духом после пиршества, лейтенант берет доверенных людей и
отправляется на покинутые нами обезображенные равнины - поискать каких-нибудь
трофеев, materiel [Боевая техника (фр.)] или людей - далеко в пронзенную
факелами ночь.
* ГЛАВА 3
У замка воспоминаний в избытке, и вечная жизнь их - смерть особого рода.
Лейтенант рыщет в черноте ночных равнин, те, кто остался в замке, один за другим
засыпают, наши слуга чистят и убирают что могут, затем удаляются к себе, а ты,
укутанная пледами в шезлонге, прерывисто спишь пред угасающим камином. Мне не
уснуть; вышагиваю по трем комнатам и двум коротким коридорам, что нам выделили,
освещаю себе путь небольшим трехсвечником, в тревоге и смуте, и смотрю на двор и
на ров попеременно. С одной стороны луна сквозь рваный облачный покров изливает
свет на сырой блеск лесистых холмов, где сгущается туман. С другой - судорожное
мерцание шипящего факела в саду; он отражается в колодце и булыжнике, обнесенном
каменной стеной. У меня на глазах этот последний факел трещит и гаснет.
Сколько танцев я здесь видел. На каждый бал собирались все знаменитости из
далеких графств; потомки всех великих фамилий, из всех богатых поместий, из-за
этих лесистых холмов, с плодородной равнины стекались они стальными опилками к
магниту; склеротичные вельможи, будто аршин проглотившие матроны, любезные,
румяно похохатывающие фигляры; снисходительная городская родня, приехавшая
подышать сельским воздухом, развлечься охотой или найти супруга; сияющие
мальчики - лица начищены не хуже туфель; циничные студиозусы, что явились
насмешничать и пировать; хладнокровные обозреватели светской жизни колкими
замечаниями разбавляют выпивку; свежеиспеченная окрестная молодежь сжимает в
кулачках приглашения; едва расцветшие девицы, полусмущенные, полугордые
нежданным своим шармом; политики, священники и доблестные воины; старые денежные
мешки, новые денежные мешки, бывшие денежные мешки, свадебные генералы и бедные
родственники, надменные и угодливые, зрелые и избалованные... всем в замке
находилось место.
Большой зал резонировал, словно череп, гудящий от кружения мыслей,
несхожих и одинаковых. Их музыкальный узор ладонью в перчатке обнимал их,
удерживал их, сплавленных и расплавленных, и раскидывал по освещенным коридорам,
и смех был - точно музыка во сне.
Залы и комнаты теперь пусты; балконы и зубчатые стены нависают смутно,
будто перила в порожнем мраке. В темноте, пред ликом воспоминаний, замок кажется
бесчеловечным. Забитые окна дразнят видом, которого больше не могут себе
позволить; вот спираль каменной лестницы исчезает в нагом потолке, где давнымдавно
уничтожили старую башню, а вот комнаты судорожно открываются одна в
другую, подразумевая коридор, на века заброшенный и перестроенный, аппендикс в
замковых кишках.
Я сижу у распахнутого высокого окна, гляжу на ров, наблюдаю, как
нарастающий прилив тумана вздымается, вспухает, поглощая замок: громадная
медлительная волна затмевающего звезды мрака поверх мрака с геологической
леностью выползает из леса и придавливает нас.
Я помню, мы танцевали тогда, много лет назад; мы ушли с бала полюбоваться
ночью - двое на освещенной стене пред воздушной тьмою. Замок - огромный каменный
корабль, залитый светом и плывущий по морю черноты; равнины переливались
огоньками, и те трепетали в воздушной занавеси звездными струнами.
Мы дышали воздухом, ты и я, все ближе, ближе, вдыхали дыхание друг друга,
дышали друг другом.
- А наши родители...- прошептала ты, когда первый поцелуй уступил место
судорожному вздоху и порыву к следующему.- А если кто- нибудь увидит...
На тебе было что-то черное; бархат и жемчуг, если правильно помню, и
парча, обхватившая твои груди, подалась под моими ладонями. Отдавшиеся ночи и
моим губам, бледно-лунные, с гладким пушком, ореолы и соски темны, будто синяки,
рельефны, плотны и тверды, словно костяшка на мизинце; я сосал их, а ты
выгнулась, цепляясь за каменную стену, сквозь стиснутые зубы резко втягивая в
себя ночь. Потом крошечным внезапным потоком густой сладкий вкус коснулся моего
языка - предостережением, невольным откликом на предстоящий мужской дар, и в
бледном свете вспыхнули две сияющие бусины твоего молока, что венчали эти кровью
налитые башенки.
Я с жадностью проглотил эти жемчужины, утолив жажду тем больнее отчаянную,
что до сих пор не сознавал ее. Ты подобрала платье и юбки, потребовала закрыть
на засов дверь на винтовую лестницу, а потом я уложил тебя на черепицу под
звездами.
Тогда ли я действительно любил тебя впервые? Кажется, да, спящая моя. А
может, то было позже, спокойнее... Я бы не стал брать это в расчет - пусть оно
останется просто похотью. Так будет больше чести - из беззащитности пред
диктатом крови.
Любовь обыденна; более всего, даже более ненависти (даже теперь), и каждый
- как любая мать - считает, что их-то окажется лучше всех. О, обаяние любви,
искусству выгодная мания любви; ах, испуганная чистота, разоблачительная мощь
любви, пульсирующая уверенность: она - всё на свете, она - совершенство, она
создаст нас, сделает совершенными... она будет длиться вечно.
Наша любовь несколько иная - мы так решили. По всем статьям - коих было
множество, разнообразных и зачастую изобретательных - мы пользовались дурной
славой; мы стали невольными, пусть непокорными изгоями задолго до провалившейся
попытки стать беженцами. Правда, то был наш выбор. Не для нас в этом общем
изгнании безвкусное обаяние, уют толпы, убаюканное в постельке тепло. Мы
смотрели на мир одной парой глаз, улавливали его двойственность, а то, что
цепляет глаз неразумного, высвобождает разум человека широких взглядов. Наш
замок обозначил себя на земле, отринув мир, из которого вырос; эти камни
навязали себя воздуху с настойчивостью, что вольна взлететь к высшим сферам,
лишь отбросив остальные. Таковы наши предпосылки, считали мы; а как еще?
Я шагаю по коридорам, пока ты спишь пред опустевшим камином (одного цвета
- омут золы и укрывшие тебя меха и пледы). Облака тихо сошли к нам, сырой дым
неведомого мне текучего огня. Мимолетная струя воздуха несет с холмов плеск
далекого водопада, и одна лишь ночь обретает окончательный голос, в черном
космосе рокочет шум белый, бессмысленный.
Утро встречает лейтенанта уже в замке; туманные пряди рассеялись толпой,
роса тяготит деревья, и солнце, что поздно встает над холмами к югу, светит позимнему
вяло, предварительное, условное, как посулы политика.
Добрая лейтенант завтракает в наших покоях; старый флаг - полагаю, она не
знает, что на нем герб нашего рода, - скатертью брошен на дубовый стол. Похоже,
она устала, но оживлена; глаза воспаленные, лицо разрумянилось. От нее чуть
пахнет дымом; после еды она собирается несколько часов поспать. Ее прожаренный,
пропеченный паек подан на лучшем серебре; она с ловкостью фехтовальщика орудует
острым сверкающим столовым прибором. Временами вспыхивает на мизинце и золотое
кольцо с рубином.
- Мы кое-что нашли, - отвечает лейтенант, когда я спрашиваю, как прошла
ночь.- Но важно и то, чего мы не нашли.- Она заглатывает молоко, откидывается на
спинку и сбрасывает сапоги. Ставит тарелку на колени, ноги в неопрятных носках
закидывает на стол и с высоты выглядывает и вылавливает лакомые куски.
- Чего же вы не нашли? - спрашиваю я.
- Толпы других людей, - объясняет лейтенант.- Несколько беженцев, кто-то в
палатках, но никакой... угрозы; никто не вооружен, не организован.- Снова
набивает рот мясом и яйцами. Устремляет пристальный взгляд в потолок, точно
желая полюбоваться расписанными деревянными панелями и рельефными
геральдическими щитами.- Мы думаем, тут в округе должен быть другой отряд. Гдето,
- она щурится на меня.- Конкуренция, - добавляет она с этой своей холодной
улыбочкой.- Не друзья нам.
Мягкий желток, хирургически отделенный от белка и предыдущими
манипуляциями увенчавший тост, теперь - нетронутый, желтовато дрожащий, -
возносится на вилке лейтенанту в рот. Тонкие губы обхватывают золотой изгиб. Она
вытаскивает вилку, держит ее вертикально, крутит - челюсти движутся, глаза
закрыты. Она глотает.
- Хм-м, - говорит она, опомнившись и причмокивая.- Эта веселенькая банда
была в холмах, на север отсюда, - последнее, что мы о них слышали.- Пожимает
плечами.- Мы ничего не нашли; может, они двинули на восток вместе с остальными.
- Вы по-прежнему намерены остаться здесь?
- О да.- Она ставит тарелку, вытирает губы салфеткой, бросает ее на стол.-
Мне ужасно нравится ваш дом; думаю, мы с мальчиками будем здесь счастливы.
- Вы долго намерены здесь оставаться? Она хмурится, глубоко вздыхает.
- Сколько, - спрашивает она, - здесь жила ваша семья?
Я задумываюсь.
- Несколько сотен лет. Она разводит руками:
- Ну так какая разница, останемся мы на несколько дней, недель или
месяцев? - Обломанным ногтем она ковыряет в зубах, лукаво улыбается тебе.- Или
даже лет?
- Зависит от того, как обращаться с домом, - говорю я.- Этот замок
простоял больше четырехсот лет, но по большей части был уязвим для пушек. Теперь
его можно за час разрушить из большого орудия и за секунду - удачно сбросив
бомбу или пустив ракету; внутри же хватит спички в нужном месте. Мы, наш род, им
владеем, но это, к сожалению, никак не повлияет на ваше, оккупантское, обладание
им, особенно учитывая обстоятельства, господствующие за этими стенами.
Лейтенант глубокомысленно кивает.
- Вы правы, Авель, - говорит она, указательным пальцем трет под носом и
смотрит на свои носки в серых пятнах.- Мы здесь оккупанты, а не ваши гости, а вы
- наши пленники, не хозяева. И это место нам подходит; оно удобно, его можно
защитить, но не более того.- Она вновь берет вилку, внимательно разглядывает.-
Однако же эти люди - не вандалы. Я распорядилась, чтоб они не ломали все подряд,
а если они ломают, то из неуклюжести, а не ослушания. О, тут еще где-то
несколько дыр от пуль, но почти весь ущерб, скорее всего, причинен вашими
мародерами.- Она вытирает что-то с зубцов вилки, потом облизывает пальцы.- И мы
заставили их довольно дорого заплатить за это... презренное осквернение.- Она
улыбается мне.
Я смотрю на тебя, милая моя, но глаза твои теперь отвращены, взгляд
устремлен в пол.
- А мы? - спрашиваю я.- Как вы намерены обращаться с нами?
- С вами - и с вашей женой? - она смотрит пристально. Надеюсь, внешне я
никак не реагирую. Ты же глядишь в сторону, в окно.- О, уважительно, - кивает
лейтенант, лицо серьезно.- Да что там - с почтением.
- Но не настолько, чтобы почтить наше желание уехать.
- Именно! - говорит она.- Вы - мой местный старожил, Авель. Вы знаете,
куда и как тут можно пройти.- Она поднимает руку, описывает ею круг.- И у меня
всегда был пунктик насчет замков; можете устроить мне экскурсию, если захотите.
Ну то есть - будем честны, - если я захочу. А я захочу. Ничего, Авель, правда?
Ну, разумеется. Уверена, это и вам будет в радость. Уверена, вы можете
рассказать про замок кучу интересных историй; обворожительные предки, знаменитые
гости, увлекательные случаи, экзотические фамильные реликвии из далеких
земель... Ха! Может, тут и призрак есть!
- Она наклоняется вперед, дирижируя вилкой.- Ну, Авель? Есть тут призрак?
Я откидываюсь на спинку стула.
- Пока нет.
Она смеется.
- Ну вот. Ваши подлинные сокровища не интересовали мародеров; сам замок,
его история, библиотека, гобелены, древние сундуки, старые наряды, статуи,
огромные мрачные картины... все цело - по большей части. Может, пока мы здесь,
вы просветите моих людей; привьете им вкус к культуре. Вот я сижу здесь, беседую
с вами - и чувствую, как обостряется мой эстетический вкус.- Она со звоном
кидает вилку на поднос.- В этом все дело, видите ли; у людей вроде меня не много
шансов поговорить с людьми вроде вас, оказаться в месте вроде этого.
Я неторопливо киваю.
- Да, и вы знаете, кто я, кто мы; в библиотеке стоят книги, где
перечислены поколения нашей семьи, на каждой стене - портреты едва ли не всех
наших предков. Но мы вас не знаем. Позволите осведомиться? - Я смотрю на тебя;
твой взгляд вновь устремлен на лейтенанта.- Имени достаточно.
Она откидывается назад, скрипя стулом, разводит плечи, дугой выгибая
спину, и почти подавляет зевок.
- Конечно, - говорит она, сцепив руки и потягиваясь.- Только когда сам
попадаешь на передовую солдатом, понимаешь, насколько там - в пехоте, у рядовых
- прививаются клички. Цивильные имена отбрасываются вместе с цивилизованными
"я"; эти ребята после учебки - уже другие люди. Может, шаманство какое-то, вроде
амулетов.- Она усмехается, - Ну, знаете; на пулях с именами гравируется
солдатское прозвище - не настоящее имя, а то, которым вас зовут однополчане.-
Она фыркает.- А знаете, я забыла настоящие имена абсолютно всех в отряде. С
некоторыми я уже года два, а это ведь очень долго - в таких-то условиях? - Она
кивает.- А имена... Ну, есть мистер Рез...
- Он жив? - уточняю я.
Она смотрит странно, потом продолжает:
- Он вроде как мой заместитель; в старом своем отряде был сержантом. Еще
Тамбур, Умеретьбы, Жертва, Карма, Узковатый, Коленка, Разговорчики, Призрак - о!
..- Она внезап
...Закладка в соц.сетях
