Жанр: Драма
Песнь камня
Иэн Бэнкс
Песнь камня
(Перевод А.Грызуновой)
Моим родителям
* ГЛАВА 1
Зима - любимое время года, всегда была. Уже зима? Не знаю. Есть формальные
признаки, календари и положение солнца, но, по-моему, просто сознаешь, как
безвозвратно изменилось течение времен года; как внутренний зверь твой учуял
зиму. Независимо от нашей хронологической разметки, зима навязана этому
полумиру, холодное холодеющее небо и низкое снижающееся солнце высасывают ее из
земли, она пропитывает душу, проникает в мозг через нос, меж зубов и сквозь
пористую преграду кожи.
Сырой ветер взбалтывает, тащит смерчики листвы по серым дорожным
колдобинам, горстями сыплет в холодные лужи на дне канав. Желтые, красные,
охряные и бурые листья; гамма пожара посреди влажного холода. Несколько листьев
еще цепляются за ветки над дорогой; жалкие ручейки в кюветах не обрамляет лед, а
холмы по краям равнины бесснежны под полуденным солнцем, что повисло на
громадном ломте чистого неба. И все равно, похоже, осень в прошлом. Далекие горы
на севере скрылись в осаде серой облачной флотилии. Быть может, на вершинах
снег, но нам пока не разглядеть. Оттуда налетает ветер, гонит по склонам пелену
дождя. Южнее, в полях - где- то вытоптанных добела и опустевших, где-то изрытых
воронками, а где-то успели собрать урожай и земля нага, - столбами поднимается
дым, его косо сносит крепчающим ветром. Какой-то миг ветер пахнет дождем и
пожаром.
Те, что вокруг, такие же беженцы, ворчат и впечатывают ноги в скользкую
плоскость дороги. Мы - человечий прилив - или были им, - поток изгоев,
артериальный, проворный в этом недвижном пейзаже, но теперь нас что-то
останавливает. Ветер стихает вновь, и в его угасании я обоняю пот немытых тел и
вонь двух коняг, что волокут нашу самодельную кибитку.
Ты сзади берешь меня за локоть, сжимаешь.
Я оборачиваюсь, смахиваю тебе со лба черно-угольную прядь. Ты сидишь среди
сумок и саквояжей; все набиты вещами, которые, мы надеялись, будут полезны нам и
не соблазнят остальных. Еще какие-то ценности спрятаны в открытом экипаже и под
ним. Ты сидела ко мне спиной, смотрела на дорогу позади - может, высматривала
брошенный дом, - но теперь обернулась, вглядываешься куда-то мне за спину,
хмуришься - это портит твое лицо, словно трещина исказила мраморный лик статуи.
- Не понимаю, почему мы остановились, - говорю я. На секунду поднимаюсь,
глядя поверх голов. Высокий грузовик в пятидесяти метрах впереди закрывает
обзор; здесь дорога где-то с километр вдет прямо, меж полями и лесами (нашими
полями, нашими лесами, нашими землями - я продолжаю думать о них так).
Сегодня утром, когда мы с несколькими слугами влились в поток людей,
повозок и машин, он нескончаемо тянулся сплошь по дороге; вереница изгнанников,
все движутся, шаркают, глаза потуплены, ковыляют откуда-то с запада примерно на
восток. Я никогда не видел такого множества народа; души текут по дороге рекой.
Эти беженцы походят на бумажных человечков из детства - силуэты, вырезанные из
сложенной газеты, а потом растянутые в гирлянду: все едины, похожи, чуть
различны, все принимают форму того, что уничтожено, и - хрупкие, горючие,
ненужные - по природе своей провоцируют некое подходящее злоупотребление. Мы с
легкостью примкнули к ним, слившись с потоком, однако выделяясь.
Спереди доносится какой-то шум. Кажется, крики; затем сухой треск
выстрелов, редких и резких в новых порывах ветра. Во рту пересыхает. Люди вокруг
- в основном семьи, кучки родственников - словно скукоживаются. Плачет ребенок.
Двое слуг, что ведут лошадей, оглядываются на нас. Через некоторое время
поднимается новый мазок дыма, ближе - за грузовиком впереди. Потом вереница
людей и машин вновь трогается. Я щелкаю вожжами, и две бурые кобылы топочут
дальше. Высокий грузовик плюется дымным облачком.
- Там стреляли? - спрашиваешь ты, обернувшись, поднявшись, глядя мимо моей
руки. Я чувствую твой аромат, мыло последней утренней ванны в замке, будто
цветочное воспоминание о лете.
- По-моему, да.
Кобылы волокут нас дальше. Запах дизельных паров на секунду мешается с
ветром. Под экипажем укрыты шесть канистр с соляром, две с бензином и одна с
маслом. Автомобили остались во дворе замка: мы решили, что лошади и этот экипаж
дальше моторов увезут нас к какому-нибудь спасению. При расчетах учтены не
только мили на галлон и километры на литр; по слухам, да и по тому немногому,
что мы уже видели, автомобили на ходу - а способные двигаться по бездорожью в
особенности - привлекают внимание именно тех, кого мы стараемся избегать. И с
замком то же самое - он, вроде бы такой прочный, где багажная сетка вырвалась на
свободу и раскидала по жесткой траве и чахлым кустам сумки, ящики и коробки, -
что-то движется.
Тогда-то мы впервые и увидели лейтенанта, возникшую за полнокровным
пламенем катастрофы, - фигура искажена струящимся жаром, словно в водовороте;
скала, осквернившая поток.
Грузовик стоит у калитки, ведущей в поле, против поворота на лесную
дорогу. Оттуда доносится выстрел. Беженцы пригибаются, лошади тут же берут с
места, ты вздрагиваешь, но меня заворожила фигура по ту сторону огня. Снова
треск выстрелов лишь притягивает беды. Приходится твердить себе - и тебе: ничего
лучше мы сделать не могли - лишь оставить дом, чтобы его сохранить; те, кто, без
сомнения, уже роются в нем, вольны забрать все, что смогут унести.
Дым впереди все гуще, все ближе. Полагаю, натура, более склонная к
собственничеству, а к стремлению защитить - менее, спалила бы замок - с утра,
перед отъездом. Но я не мог. Бесспорно, неплохо лишить грозящих нам их краденой
награды, но я все равно не мог.
Вооруженные люди в форме - мундиры и оружие разношерстные, неуставные -
орут на высокий грузовик перед нами. Он тяжело громыхает с дороги к въезду на
поле, пропуская тех, кто сзади. Впереди колонна беженцев, людской поток, все эти
головы, шляпы, капюшоны, шаткие груженые повозки тянутся к горизонту.
Мы подъезжаем и возле столба дыма замираем вновь. На обочине горит фургон;
лежит в канаве, слегка завалившись набок; чуть дальше задом в воздух торчит
открытый трейлер - из-под темного брезента вывалились вещи. В фургоне бьется
огонь, языки пламени рвутся из разбитого лобового стекла и окон, дымные клубы
ползут из распахнутых задних дверей. Беженцы - по крайней мере, пешие - жмутся
на другую обочину - видно, опасаются взрыва. Забыв о пожаре, люди в форме
копаются в груде выпавших вещей. На краю канавы возле фургона лежат два тела -
поначалу они кажутся двумя тряпичными тюками; одно лицом вниз, а другое -
женщина- широко раскрытыми неподвижными глазами уставилось в небо. Чернокоричневое
пятно пачкает ее жакет на боку. Ты встаешь, тоже смотришь туда.
Жалобный, отчаянный стон доносится откуда-то спереди.
Затем, за огнем и дымом, за опрокинутой крышей фургона, где багажная сетка
вырвалась на свободу и раскидала по жесткой траве и чахлым кустам сумки, ящики и
коробки, - что-то движется.
Тогда-то мы впервые и увидели лейтенанта, возникшую за полнокровным
пламенем катастрофы, - фигура искажена струящимся жаром, словно в водовороте;
скала, осквернившая поток.
Грузовик стоит у калитки, ведущей в поле, против поворота на лесную
дорогу. Оттуда доносится выстрел. Беженцы пригибаются, лошади тут же берут с
места, ты вздрагиваешь, но меня заворожила фигура по ту сторону огня. Снова
треск выстрелов - и я наконец оборачиваюсь, отодрав взгляд, и вижу, как люди
ковыляют от грузовика, руки подняты или за головами, а те, что в формах,
отгоняют их, откидывают борт и принимаются обыскивать машину. Я оглядываюсь на
тебя; ты снова села, а женщина, которую я видел сквозь пламя, с двумя
ополченцами по бокам шагает к дверце нашего экипажа.
У лейтенанта (хотя, признаться, тогда мы ее так не называли)
непримечательная фигура, но в движениях сквозит изящество. Некрасивое лицо
смугло, почти темно; серые глаза, черные брови. Наряд составлен из множества
разных форм; измазанные, потертые сапоги одной армии, изодранная гимнастерка -
другой, очень грязный дырявый китель - третьей, а мятая фуражка - с щегольскими
крыльями на кокарде - видимо, военно-воздушных сил, но автоматическая винтовка
(длинная и темная, пара серповидных магазинов аккуратно прикручена друг к другу)
безукоризненно чиста и поблескивает. Лейтенант улыбается тебе и коротко касается
фуражки, затем поворачивается ко мне. Винтовка легко покоится у нее на бедре,
ствол целит в небо.
- А у вас, сэр? - спрашивает она. В ее голосе шероховатость, которая
кажется мне извращенно приятной, хотя кожа покрывается мурашками от скрытой
опасности, многообещающей угрозы в ее словах. Неужели она подозревала, провидела
нечто уже тогда? Неужели экипаж высветил нас в толпе - драгоценным камнем в
простенькой оправе, пробудившим в ней хищника?
- Что, мадам? - отзываюсь я; слышится крик. Я оглядываюсь и вижу группу
солдат - они сгрудились у дороги в нескольких метрах перед горящим фургоном; в
центре кто-то лежит. Беженцы проходят мимо, стараясь держаться подальше.
- У вас есть то, чего мы хотим? - спрашивает женщина в форме, легко
запрыгивает на откидную подножку и - снова улыбнувшись тебе - нагибается и
стволом винтовки приподнимает край дорожного пледа.
- Не знаю, - медленно отвечаю я.- А чего вы хотите?
- Оружие, - она пожимает плечами, щурится.- Что-нибудь ценное, -
обращается к тебе, затем приподнимает другой плед, напротив тебя; ты сидишь
бледная, с распахнутыми глазами, смотришь на нее.- Топливо? - добавляет она,
переводя взгляд на меня.
- Топливо? - повторяю я. В голове проносится мысль: может, спросить, имеет
она в виду уголь или дрова, но я предпочитаю смолчать, я напуган ее поведением и
винтовкой. Из кучки людей перед фургоном доносится еще один захлебывающийся
вопль.
- Топливо, - повторяет она, - боеприпасы...- Затем из толпы раздается
пронзительный визг (ты вновь содрогаешься); наша лейтенант оборачивается на этот
ужасный крик, легкая недовольная гримаса появляется и исчезает на лице, и почти
в ту же секунду она произносит: -...медикаменты? - Судя по выражению лица, она
что-то прикидывает.
Пожимаю плечами.
- У нас есть какие-то средства первой помощи.- Киваю на кобыл: - Лошади
питаются зерном; вот и все их топливо.
- Хмм, - говорит она.
- Луций, - произносит кто-то впереди. Наш слуга в ответ что-то бормочет.
От группки на дороге отделяются двое: один - ополченец, другой - деревенский
староста. Староста мне кивает. Наша лейтенант спрыгивает с подножки и идет к
нему, останавливается к нам спиной, беседует, склонив голову. Один раз он
косится на нас, затем уходит. Лейтенант возвращается, вновь забирается на
подножку, стаскивает фуражку с зализанных назад мышастых волос.
- Сэр, - улыбается она мне.- У вас есть замок? Что ж вы не сказали?
- Был, - отвечаю я. Не могу удержаться, кидаю взгляд в сторону замка.- Мы
оттуда уехали.
- И титул, - продолжает она.
- Незначительный, - соглашаюсь я.
- Ну, - восклицает лейтенант, скользя взглядом по столпившимся ополченцам,
- и как нам вас называть?
- Лучше по имени. Зовите меня просто Авель.- Запинаюсь. - А вас, мадам?
Усмехнувшись, она оглядывает стоящих вокруг мужчин, затем оборачивается ко
мне.
- Можете звать меня лейтенант, - отвечает она. И, обращаясь к тебе: - А
вас как зовут? - Ты сидишь, по-прежнему глядя на нее.
- Морган, - отвечаю я.
Еще секунду она смотрит на тебя, затем медленно переводит на меня взгляд.
- Морган, - медленно повторяет она. Из группы на дороге снова раздается
крик. Лейтенант хмурится и смотрит туда.- Ранение в живот, - тихо говорит она,
двумя пальцами барабанит по полированной обшивке дверцы. Бросает взгляд на два
тела возле горящего фургона. Вздыхает. - Только для первой помощи? - спрашивает
она. Я киваю. Она хлопает по мягкой внутренней обивке, спускается и идет к
сгрудившимся впереди ополченцам. Кучка распадается, солдаты ее пропускают.
В центре лежит на боку юноша в форме, руками обхватил живот, трясется и
стонет. Наша лейтенант подходит к нему. Кладет винтовку на дорогу и садится на
корточки; она гладит парня по голове и тихо говорит ему что-то - одну руку
кладет ему на лоб, другой ощупывает свое бедро. Она кивает, чтобы двое других
отошли - те расступаются, - потом наклоняется и целует молодого солдата в губы.
Глубокий, неторопливый, почти страстный поцелуй; их все еще связывает нитка
слюны, пойманная косым солнечным лучом; лейтенант медленно отстраняется. Их губы
едва разъединяются, и тут гремит револьвер, направленный раненому в висок.
Голова дергается, будто от сильного удара, судорога скручивает тело, потом оно
расслабляется - и кровавый фонтанчик плещет вверх и на дорогу. (Я чувствую твою
руку на плече, она вцепилась мне в кожу через пиджак, ворс и рубашку.) Молодой
солдат вытягивается и мягко шлепается на спину - рот открыт, глаза закрыты.
Лейтенант тут же встает, перекидывает винтовку через плечо. Дарит мертвецу
последний взгляд, затем оборачивается к одному из тех, кто стоял возле раненого:
- Мистер Рез, проследите, чтобы его достойно похоронили.- Она запихивает
еще дымящийся револьвер в кобуру, смотрит на тела двух гражданских, что лежат
возле фургона.- А этих оставьте собакам.- Возвращается к нашей коляске, рывком
выдирает из кармана серый платок и прикладывает к лицу, стирая крошечные
пятнышки юной крови. Снова запрыгивает на подножку, локтями упирается в дверцу.
- Я спрашивала насчет оружия, - говорит она.
- У м... у меня есть дробовик и ружье, - дрожащим голосом отвечаю я.
Смотрю на дорогу.- Они нам могут понадобиться для...
- Где они?
- Здесь, - медленно встаю и смотрю вниз на ящик под кучерским сиденьем.
Лейтенант кивает солдату, - я не заметил его с другой стороны экипажа, - тот
запрыгивает внутрь, открывает ящик, осматривает его и вытаскивает масляно
тяжелую сумку, куда я упаковал ружья; заглядывает в нее, затем выпрыгивает.
- Ружье не военного калибра, - протестую я.
- А. Ну, значит, из нее не застрелишь солдата, - отвечает лейтенант,
простодушно кивая. Смотрю туда, куда мы направляемся.
- Умоляю вас, мы не знаем, что нас ждет...
- О, думаю, вам не стоит об этом беспокоиться, - говорит она, шагая еще на
одну ступеньку и снова кивая. Солдат, что взял ружья, опять забирается внутрь.
Он обыскивает меня, умело, но не грубо, лейтенант попеременно усмехается мне и
улыбается тебе, а ты все смотришь, руки в перчатках стиснуты, но заметно дрожат.
От солдата несет кислятиной - почти воняет. Он не находит ничего достойного
демонстрации, за исключением тяжелой связки ключей, которую я утром сунул в
карман. Он кидает ключи лейтенанту, та ловит одной рукой и разглядывает,
поднимает и поворачивает к свету.
- Мощная связка ключей, - говорит она и смотрит вопросительно.
- От зaмка, - объясняю я. Слегка смутившись, пожимаю плечами.- На память.
Она со звоном крутит их на руке, затем размашисто кидает в карман драного
кителя.
- Знаете, Авель, нам нужно куда-то забиться на некоторое время, - говорит
она.- Чуточку отдыха и развлечений.- Улыбается тебе.- Замок далеко?
- Сюда мы ехали с рассвета, - говорю я.
- Почему вы уехали? Замок же должен защитить, нет?
- Он маленький, - отвечаю я.- Не слишком грозный. Совсем не грозный. На
самом деле обычный дом; раньше был подъемный мост через ров, а сейчас просто
каменный.
Она, видимо, поражена.
- О! Ров...- Солдаты ухмыляются (и я впервые замечаю, как устали и побиты
многие из них; одни толпятся вокруг, кто-то уносит тело юноши, другие выводят
беженцев в обход нашего экипажа и дальше по дороге. Многие солдаты, видимо,
ранены; одни хромают, у других руки висят на потрепанных повязках, у третьих на
головах посеревшие платки грязных бинтов).
- Ворота не очень прочные, - объясняю я и чувствую, что слова мои
спотыкаются, как эти неопрятные разношерстные солдаты.- Мы боялись, замок
разграбят, если мы останемся и попробуем удержаться, - продолжаю я.- Приходили
солдаты; вчера пытались его захватить, - говорю я в заключение.
Она прищуривается.
- Какие солдаты?
- Я не знаю, кто они.
- Формы? - спрашивает она. Лукаво оглядывается.- Лучше наших?
- Да мы их толком не видели.
- Тяжелое вооружение у них какое? - спрашивает она и, когда я запинаюсь,
машет рукой и перечисляет: - Танки, бронемашины, полевые орудия? ..
Пожимаю плечами.
- Не знаю. Оружие у них было; пулеметы, гранаты...
- Миномет, - говоришь ты, сглотнув и переводя испуганный взгляд с меня на
нее.
Я накрываю твою руку своей.
- Я в этом не уверен, - говорю я лейтенанту.- Полагаю, это был...
подствольный гранатомет?
Наша лейтенант глубокомысленно кивает, на мгновение задумывается, потом
говорит:
- Давайте глянем на ваш замок, Авель, хорошо?
- Его легко найти, - отвечаю я. Оглядываюсь туда, откуда мы ехали.-
Просто...
- Нет, - говорит она, открывая дверцу и вбрасывая свое компактное тело
вверх и внутрь, на сиденье напротив тебя. Сдвигает какие-то сумки, устраиваясь
поудобнее, и кладет винтовку на колени.- Вы нас туда отвезете, - говорит она
мне.- Всегда хотела покататься в такой карете.- Хлопает по плюшевому сиденью.- И
некоторое знание местности не помешает.- Шарит в кителе - темном, парадном, с
несколькими прорехами, измазанном и покрытом пятнами, - выуживает блестящий
серебряный портсигар, открывает и предлагает тебе и мне: - Сигарету?
Мы отказываемся; она достает сигарету, убирает портсигар.
- По-моему, возвращаться - не слишком удачная мысль.- Я стараюсь, чтобы
это прозвучало рассудительно.
Она стаскивает фуражку, приглаживает короткие, буро-мышастые вихры.
- Ну, плохи дела, - отвечает она; нахмурившись, рассматривает что-то
внутри фуражки, пальцем проводит по внутреннему ободку.- Считайте, что вы
конфискованы.- Водружает фуражку на голову и смотрит на меня с легкой холодной
улыбкой.- Разворачивайте экипаж и поезжайте туда.- Достает из нагрудного кармана
зажигалку.
- Но мы сюда ехали с рассвета, - возмущаюсь я.- И то - с толпой. Уже
стемнеет... Она трясет головой.
- Мы отправим вперед грузовики.- Она щелчком поправляет фуражку.- Перед
грузовиком с пулеметом люди расступаются; вы удивитесь. Не займет много
времени.- Одной рукой прикуривает, пальцем другой описывает в воздухе изящный
круг.- Разворачивайтесь, Авель, - прибавляет она сквозь облако дыма.
Высокий грузовик загнали на поле; соляр из него выкачали. Мы
разворачиваемся в воротах, а из засады, с лесной дороги выезжают пара джипов и
два шестиколесных автофургона под маскировочными тентами. Солдаты, обследовавшие
остатки горящего фургона, загружают в кузов канистры бензина и пластиковые
цилиндры. Грузовик едет перед нами обратно по дороге, прямо в поток беженцев, -
клаксоны ревут, солдат гордо стоит в кабине, откуда торчит пулемет. Людская
масса разделяется и распадается перед грузовиком, точно вода под форштевнем; мне
нужно только не отставать. Впервые за весь день кобылы идут легким галопом.
Один джип едет прямо за нами. В нем тоже имеется пулемет - на подставке за
передними сиденьями. Второй джип остается позади; двое ополченцев и наши слуги
похоронят молодого солдата и догонят нас.
Коляска дребезжит, раскачивается и трясется; влажный ветер, холодный и
быстрый, обвевает мне лицо. Водянистое солнце тянет за край дороги длинную
тонкую тень экипажа, мелькающих спиц. Лейтенант, похоже, довольна; сидит нога на
ногу, винтовка покачивается у бедра, фуражка лежит на сумке подле нее, рука
отсутствующе перебирает короткие пепельно-бурые волосы. Улыбается нам обоим по
очереди. Ты смотришь на меня, втискиваешь руку в перчатке в мою ладонь.
За нами беженцы вновь смыкаются и продолжают путь. От горящего фургона в
канаве доносится звук, похожий на далекий кашель, и темный дымный волдырь
катится вверх в сереющее небо, сливаясь с дымом остальных горящих машин, ферм и
домов по всей равнине.
* ГЛАВА 2
И вот так нас доставляют в замок. Я не думал вновь увидеть его так скоро;
на самом деле почти надеялся не видеть его больше никогда. Чувствую себя глупо,
будто человек, который долго и сердечно прощался с близким другом на станции и
затем обнаружил, что они по недоразумению едут в одном поезде. И все же, когда
грузовики сворачивают с дороги и оставляют позади вереницу беженцев, я спрашиваю
себя, какой прием нас ждет. Мы подъезжаем, и я высматриваю дым, опасаясь, что
вчерашние солдаты разграбили наш дом и предали его огню. Но пока в небе над
деревьями, окружающими замок, - лишь серые облака, плывущие с севера.
По дороге лейтенант исследует экипаж и находит много такого, что приводит
ее в восторг. Я оглядываюсь, как раз когда она обнаруживает у тебя в ногах
шкатулку с драгоценностями; ты наклоняешься и прижимаешь шкатулку к груди, но
она высвобождает ее из твоих рук, мягко хмыкнув, ласково предостерегая; думаю,
это ломает твою оборону так же бесповоротно, как ее превосходство в силе. Она
изучает каждую вещицу по очереди, некоторые восхищенно примеряет на грудь, на
запястье или на пальцы, а потом смеется и возвращает шкатулку тебе, оставив лишь
одно колечко из белого золота с рубином.
- Можно мне взять? - спрашивает она тебя. Коляска с грохотом подскакивает
на выбоине, и я вынужден смотреть вперед; головой ты прижимаешься к моей
пояснице; я дергаю вожжи, отводя кобыл от череды рытвин на дороге. Я чувствую,
как ты киваешь.
- Спасибо, Морган, - говорит лейтенант, в голосе - полное удовлетворение.
Она, похоже, на несколько минут задремывает (ты касаешься моей спины,
чтобы я посмотрел, и улыбаешься, кивая на нее; ее голова вяло подпрыгивает). Я
не так уверен; по-моему, лицо лейтенанта не абсолютно спокойно, не такое, что
обычно бывает у по-настоящему уснувших людей. Может, наблюдает за нами,
искушает, ждет, что мы станем делать.
Но может, и нет - вот она просыпается, озирается, спрашивает, где мы, и
вытаскивает из гимнастерки маленькую рацию. Коротко говорит в нее, и грузовики
впереди, рыча, останавливаются на дороге. Я пристраиваю экипаж прямо за ними;
джип замирает у нас в хвосте. Мы примерно в полукилометре от подъездной аллеи,
что прячется за поворотом под мокрыми и темными древесными скелетами.
- Там есть сторожка? - тихо спрашивает она. Я киваю.
- Есть другая дорога или грунтовка, в объезд сторожки?
- Не для грузовиков, - говорю я.
- Джип?
- Думаю, да.
Она быстро встает, отчего экипаж сотрясается, глядя на тебя, касается
фуражки, затем кивает мне:
- Вы покажете дорогу. Возьмем джип.- Ты глядишь с ужасом и протягиваешь ко
мне руку.- Коленка, - зовет наша лейтенант одного из сидящих в джипе.- Присмотри
за лошадьми.
Лейтенант отдает людям в грузовиках приказы, которых я не слышу, потом
прыгает в джип, садится за руль. Парень на пассажирском сиденье держит
оливкового цвета трубу диаметром с водосточную и длиной метра полтора. Видимо,
реактивный гранатомет. Я зажат сзади между металлической подставкой пулемета и
толстым бледным солдатом, от которого несет сдохшей неделю назад лисицей. У нас
за спиной на кромке кузова скрючился четвертый солдат; он придерживает тяжелый
пулемет.
Мы сворачиваем на узкую лесную тропу, что огибает старое поместье сзади и
идет вдоль откоса, окаймленного мокрым хвойником. Нависающие деревья и кусты
местами образуют тоннель, и пулеметчик тихо ругается, пригибаясь, когда цепкие
ветки пытаются выдрать оружие у него из рук. Тропа добирается до ручья, что
впадает в ров. Мост сгнил, для джипа слишком хрупок, балки перекошены и шатки.
Лейтенант оборачивается ко мне, на ее лице постепенно проступает разочарование.
- Мы уже близко, - говорю я, понизив голос. Киваю.- Прямо за гребнем;
оттуда все видно.
Она следит за моим взглядом, затем тихо говорит солдату с пулеметом:
- Карма, бери пушку. Пошли.
Похоже, она имеет в виду и меня. Мы оставляем джип без присмотра и
впятером - лейтенант, я, человек с гранатометом, толстый бледный солдат и тот,
кого она назвала Карма, - в руках у него пулемет, вокруг талии обмотаны тяжелые
на вид ленты, - переходим мост и взбираемся на крутой берег на той стороне. От
гребня за кустарником начинаются замок и сады. Отсюда отличный обзор. Лейтенант
берет маленький полевой бинокль, наставляет его на наш дом.
Сверху выливается краткий ливень, капли вспыхивают в последних косых
лучах, что прорываются из-под дождевых облаков, лавиной надвигающихся с севера.
Гляжу на свой дом - его укутывает золотая пелена ветра и дождя, - пытаюсь
увидеть его чужими глазами; скромные зубчатые стены, невелик; стерт веками,
изящен в кольце воды, окружен лужайками, изгородями, дорожками гравия и
пристройками. Древние стены - когда-то проколотые лишь бойницами, уже давно
переделанными в окна побольше, - медового оттенка в этом красно-розовом свете.
Он кажется мирным и, однако же, при всем архитектурном изяществе, каким-то
слишком крепким для наших зверских непочтительных времен.
Погруженное в это неразборчивое варварство, все, что стоит гордо,
напрашивается на снос - так непокорный крик лишь быстрее заставляет ладони
сосредоточиться на горле, сдавить эту подвижную ниточку воздуха, на которой мы
только и болтаемся в жизни. Стойкость в наши оголтелые дни достигается
единственно малым достоинством и банальностью; она - в униформности, если не в
униформе, вроде того косяка перемещенных лиц, в который мы пытались влиться.
Порою величайшая зашита - в нижайшем поклоне.
Пока, во всяком случае, в замке все спокойно; никакого дыма, никаких
караулов на зубчатых стенах; не развевается флаг, не горят огни, и ничто не
движется. На лужайках перед домом - по-прежнему палатки: деревенские, уже
пострадавшие от домогательств вооруженных банд, решили, что близость замка
гарантирует им какую-то безопасность. Над палатками тихо вьется дымок.
По-моему, никогда еще замок не казался мне таким прекрасным, пусть им
распоряжается одна шайка грабителей, а я вынужден помогать другой, еще
решительнее стремящейся им завладеть.
Земли вокруг него - друг
...Закладка в соц.сетях
