Жанр: Драма
Плотницкие рассказы
...три, первое время. Федуленок у моего отца про дом
спрашивал да про народ, кто где. А после шабаш. Да мне уж после и не до
Федуленка стало: отец умер, пришлось жениться, а тут еще и меня начали
прижимать, такое пошло собачество... Из лесозаготовок не вылезал. Помню,
матка у меня все корову жалела, ходила во двор, в поскотину. Придет, да и
ревит, Пеструху гладит. Я уж ей и запрещал, все без толку. Как праздник, так
и пойдет корову проведывать. Один раз Козонков увидел ее у коровы и говорит,
чтобы рев прекратила. "Будешь, - говорит, - еще реветь, мы и тебя в Печору
сошлем". Я и не стерпел в тот раз: "Тебя бы, - говорю, - надо в Печору-то,
чтобы не варзал". Вишь, старуху Печорой стращает. "Ты, - говорю, - вон
пьешь, по семь календарных дней не просыхаешь, а зябь у тебя в бригаде не
пахана: ведь тебе надо рогожное знамя вручить, до чего ты бригаду довел".
После этого и началось, раз - на меня двойной налог. Приписали кулацкую
агитацию. Чего только не напримазывали: и что жена колдунья, и что живу в
опушенном дому. Призвали один раз в контору, Табаков говорит: "Вот,
гражданин Смолин, поезжай в лес. Вывезешь сто пятьдесят кубометров, снимем с
тебя культналог и повышенное задание. Даем тебе возможность исправиться
перед пролетарским государством". Я говорю: "Вроде бы, ребята,
исправляться-то мне не в чем, ни в чем я не виноват перед вами. Работаю не
хуже других. Сами же премию за весенний сев дали: вот, - говорю, - и пинжак
выданный на плечах. Про Козонкова чего и сказал, так правда. А ежели баба
моя вереда (веред - чирей, болячка. - Прим. авт.) у людей лечит, так я в
этом не виноват". - "Нет, - говорят, - виноват". Что делать? Насушил сухарей
да и поехал хлысты возить. А лошадь дали жеребую. Недоглядел один раз,
дровни за пенек зацепили. Натужились мы оба с кобылой, воз-то сдвинули.
Только я с пупа сорвал, а кобыла того же дня сделала выкидыш. Мне за это
пятьдесят трудодней штрафу, да еще говорят, что это я с цели сделал, на вред
колхозу. Не жаль трудодней, обидно сердцу.
Уж за меня и начальник лесопункта заступался, план-то я выполнил
хорошо, ничего не берут в толк. Приехал домой. А меня опять - теперь уж
дорогу строить на трудгужповинность. Поскотиной ходил, березки считал. В
поле на каждом камне посидишь хуже любой бабы. Думаю, хоть бы недельку дома
пожить, укроти, господи, командерское сердце! Ночь ночевал - Козонков в
ворота. "Ну?" Все "ну" да "ну", тпрукнуть некому. Поехал по
трудгужповинности, работал весь сезон, все время переходящий красный кисет
за мной был. Красный кисет с табаком выдавали, кто хорошо работал. Я и
думаю, на производстве хоть знают сорт людей, видят: ежели ты работаешь, так
и ценят тебя. Не буду, думаю умом-то, дома жить, уеду на производство.
Пошел, помню, в сельсовет за справкой на предмет личности, меня уж звали
плотником в одно место, договор заключили. Так и так, хочу из колхоза на
производство, вот договор. Мне Табаков и говорит: "Зачем тебе документы,
ехать куда-то. Ведь только там хорошо, где нас нет". Вот-вот, думаю, я хочу
туда, где вас нет...
- Дали?
Олеша промолчал, ничего не сказал. Он подбирал валун половчее,
перебирал камни, но не находил подходящего.
- Вот, парень, этот камень в каменку не годится. Это синий камень. Один
положишь в каменку и все дело испортишь. Синий камень - угарный, в каменку
не годится.
Он выкинул закопченный валун на улицу, определив его по каким-то
неизвестным приметам. Я опять повторил вопрос, но Олеша опять не ответил.
- Ладно, что вчерне говорено, то можно похерить, - сказал он. - Забудь,
что я тебе тут наплел.
- Боишься, что ли?
- Бояться особо не боюсь. Только и пословица есть: свой язык хуже
любого врага.
- Ну, теперь времена другие.
- Другие-то другие... - И вдруг Олеша, хитровато сложив губы, звонко
чмокнул языком. - А ты не партейный?
Я замялся:
- Как тебе сказать... Партейный, в общем-то.
- Так скажи мне, правильно ли это, ежели ограда-то выше колокольни?
- Как это... какая ограда?
- А такая. Я помню, хоть и не все были такие герои, вроде нашего
Табакова... Герой. Этот герой кверху дырой. Полдела было руками на собраньях
махать, громить столешницы. Помню, поехал на Судострой, вон Петькин отец
приписал. По договору бараки для рабочих рубить. Только в вагон сел, дремать
погянуло, время ночное, позднее. Ночь такая светлая, люди все спят. Вдруг по
вагону идет человек. Ястребом по всем сторонам, глаза - в молоко поглядит,
молоко скиснет. И прямо ко мне привязался. "Откуда? Куда?" Документам не
верит. Сперва стоя допрашивал, а потом и пошло у него: "Проводник! Никого из
вагона не выпускать! Отойдите, товарищи, не загораживайте!" Люди-то
запробуждались. "А вы, гражданочка, уберите свои дамские ноги!" Я сижу,
гляжу, что из него дальше будет. А что будет - слепой курице все пшеница.
"Так. Гражданин, дайте вашу сумку". Это мне-то. Я сумку подал, там смена
белья да два яшних пирога, черные, как чугуны. Ячмень-то был с гусинцем
(гусинец - гусиный горох, местное название вики - Прим. авт.) намолот, да и
мука лежалая, подмоченная. Он пирог-то разломил. "Что это, - говорит, -
такое?" Я говорю, что и так видно, что такое. "Хлеб?" - "Нет, - говорю, - не
хлеб, а пирог". Он мне и тут не верит: "Ты, - говорит, - может, по вражьему
наущенью пропаганду по государству развозишь, таких пирогов не бывает". -
"Как, - говорю, - не бывает, бывает". А сам думаю: тебе бы не пирог, а наш
хлеб показать. Не показать, а разок накормить всухомятку, вот бы пропаганда
была в брюхе-то. Кожаные-то штаны по часу на голенищах висели. Ты бы, думаю,
тех ловил, которые карманной выгрузкой занимаются, а простых-то людей пошто
за гребень? Молчу. Чего станешь говорить? Поглядел, поглядел, отступился.
Дальше пошел, в другом вагоне пропаганду искать. После этого ни одна душа в
вагоне со мной не разговаривала, до самой Исакогорки. Как на зверя глядят,
страму не оберешься. Вот, думаю, что наделал, вихлюй!
Олеша очень живо в лицах изображал то себя с пирогами, то вагонного
проверяльщика.
- А я, друг мой Костенкин, еще скажу, что сроду так не делал, чтобы,
осердясь на вошей, да шубу в печь. - Старик снова стал серьезным. - Бог с
ними. Была вина, да вся прощена...
Баня оказалась готовой, нужно было затоплять и париться.
17
Уходя, я предложил Олеше рассчитаться за работу, но старик то ли не
расслышал, то ли притворился, что не слышит. Лишь после я сообразил, как не
к месту было сразу после работы предлагать деньги старому плотнику. Но к
предложению "замочить" баню, отметить конец ремонта Олеша отнесся не то
чтобы с большим восторгом, но как-то помягче:
- Чайку можно попить. Зайду.
- Старуху бери с собой!
- Спасибо, Костя! Эта-то уж не пойдет.
- Ну так я жду часика через два.
Я прикинул, что у меня есть, чтобы принять гостя, хотел сразу же
собрать на стол, но вспомнил, что пообещал прийти к Евдокии, наладить радио.
Минутка встретила меня с чисто формальным лаем: тявкнув для порядка,
она шмыгнула в сени. В доме ярко горело электричество, ворота были открыты,
но на пороге я чуть не свернул себе шею. Стлань в сенях напоминала черт
знает что, только не пол: двух половиц не было совсем, какие-то плахи и
дощечки торчали поперек и были веселые, как говорят плотники. А одна дырка
закрывалась фанеркой от посылки. Лампочка ярко и с озорством освещала все
эти свидетельства плотницкого искусства самой Евдокии.
Я вошел в избу и слегка опешил: радио орало на полную мощь и очень
чисто. Передавали что-то про африканскую независимость. За столом сидела
Анфея и разговаривала с хозяйкой, шумел самовар, бутылка красного вина была
освобождена на одну треть. Тарелка сушек стояла на столе, другая с рыжиками.
Я поздоровался.
- Чего неладно с радио-то? Вроде хорошо говорит.
- Да теперь-то говорит, - Евдокия пошла к шкалу. - Утром-то не
говорило. Ну-ко, за стол-то садись, садись!
Анфея, стараясь перекричать репродуктор, плела что-то про телевизор,
как его покупали и что по нему передают, а Евдокия, к моему удивлению,
выставила бутылку "белой".
- Ой, отстань, отстань, - затараторила она. - Садись да выпей-ко, дак
теплей будет-то. Садись, не побрезгуй. Ну-ко вот, распечатывать-то я не
мастерица.
Что было делать? Я сел за стол. Евдокия тотчас налила чайный стакан
водки, а себе и Анфее по стопке красного. Что-то неуловимое, какая-то
зацепка помешала мне спросить, по какому случаю Евдокия празднует.
- Ну-ко, Неля, давай. Со свиданьицем. - Евдокия, подавая пример, взяла
стопку.
Неля покуражилась для виду, напевно сказала:
- Да вот, Константин-то у нас отстает.
И вот, не прислушиваясь к шевелению совести, я чокнулся с обеими и
выпил полстакана. Но женщины заговорили, как по команде, обе сразу: "Ой,
Платонович, ты зло-то не оставляй!" И я допил вторую половину... Водка была
до того противна, что в желудке что-то камнем остановилось и нудно заныло.
Я с трудом заглушил тошноту соленым рыжиком. А Евдокия уже наливала в
стакан снова...
Уже минут через десять я понемногу начал проникаться уверенностью, а
главное - добротой к Евдокии, к Неле, к этому симпатичному самовару, к этой
оклеенной газетами избе с кроватью и беленой печью, с этим котом и с
увеличенным портретом сына Евдокии, погибшего на последней войне "в
семнадцать годков". Моя доброта росла с каждой минутой, хотелось сделать
что-то хорошее для Евдокии, ну, хотя бы испилить дрова либо перестлать пол в
сенях, Анфею, то бишь Нелю, расспросить и утешить.
В чем же утешить? Неля совсем не давала повода ее утешать. Она давно
уже спорила о том, где лучше проводить отпуск, в деревне или в городе.
- Ой, нет! Нет и нет, Костя, ты меня не агитируй. В деревне разве это
жизнь, ежели и выйти некуда, и поговорить не с кем.
- Приехала же вот...
- Приехала; давно не бывала, вот и приехала. Нет и нет.
- Все равно тянет на родину...
- Ничего и не тянет. Выпей-ко лучше! Да не из этой, из той-то, из
светлой-то...
- Постой, а где Евдокия?
Евдокии на стуле не было. Не было ее и на кухне, и только теперь сквозь
хмельной туман я начал ориентироваться и соображать, что к чему... Часы
показывали восемь вечера. Олеша мог с минуты на минуту прийти ко мне домой,
а я и сам оказался почему-то в гостях.
В это время Анфея, не стыдясь, пристегивала отцепившийся чулок.
- Ты садись, Константин, садись. Евдокия на конюшню ушла, она там и
ночует в теплушке.
- В теплушке?
Анфея, не отвечая, встала у зеркала. Вся моя доброта разом исчезла.
Я потоптался посреди избы и решительно произнес:
- Ну, мне надо идти.
Разрумянившаяся Анфея не повернулась от зеркала. Она устраивала свою
прическу.
- Пока! - я не совсем уверенно выскочил в сени. Дернул за скобу, но
ворота были заперты... с улицы. Озлобившись, я сильно начал дергать за
скобу. Палка, вставленная в наружную скобу, загремела, и ворота открылись.
Вдовьи приспособления для запирания ворот не выдержали, я как чумной вылетел
на улицу. "Ну, деятели!" К счастью, Олеша не приходил, он был не из тех, кто
ходит в гости после первого приглашения.
Мне надо было уезжать, мы с Олешей топили на дорогу баню. Олеша привез
на санках еловых дров, пучок березовой лучины, а я взял у него ведро и
наносил полные шайки речной воды.
- Истопишь? - Олеша прищурился.
- Истоплю - оближешь пальчики.
- Ну, давай, а я пойду обряжу корову.
Сначала я начисто мокрым веником подмел в бане. Открыл трубу, положил
полено и поджег лучину. Она занялась весело и бесшумно, дрова тоже были
сухие и взялись дружно.
Дров Олеша привез с избытком. В бане уже стоял горьковатый зной,
каменка полыхала могучим жаром, закипела вода в железной ванне, поставленной
на каменку. Угли золотились, краснели, потухая, и оконный косяк слезился
вытопленной смолой. Сколько я ни помнил, косяк всегда, еще двадцать лет
назад, слезился, когда жар в бане опускался до пола.
Угли медленно потухали. Я закрыл дверцу, сходил домой, взял транзистор
и под полой принес его в баню. Утром я слышал программу передач. Где-то в
это время должны передавать песни Шуберта из цикла "Прекрасная мельничиха".
Я хотел устроить Олеше сюрприз на прощание. Поставил приемник в уголок под
лавочку и замаскировал старым веником. Закрыл трубу. Угли, подернутые
пепельной сединой, еще слабо мерцали, но угару уже не было. Можно мыться. Я
пошел домой, достал из чемодана пахнущее свежестью белье, полотенце и
двинулся к Олеше. Я думал о том, что, наверное, в старину вот так же, с
такой же отрадой, возвышенной и покойной торжественностью ходили мои предки
к пасхальной заутрене. Мне было и грустно и радостно. Синее небо,
расширенное и впервые по-настоящему вешнее, было необъятно, снег отмякал на
дороге. С крыш катилась настоящая весенняя капель. В березах и черемухах
таилось предчувствие новизны, последний легкий зимний покой, последний сон.
Леса вдруг словно подвинулись ближе к деревне, на конюшне сдержанно ржал
конь.
Олеша не спеша слазил на чердак за веником.
Вероятно, нет ничего лучше в мире прохладного предбанника, где пахнет
каленой сосной и горьковатым застенным зноем. Летним, зеленым, еще не
распаренным, сухим, но таящим запахи июня березовым веником. Землей,
оттаявшей под полом каменки. Какой-то родимой древностью. Тающим, снежным
холодом... Своим же потом и собственной кожей...
Так. Первым делом надо повесить шубу. Покурить. Разуться, слегка
замерзнуть...
Олеша еще ходил около бани, разглядывал свою работу. Но я уже сидел на
полке в сухом, легком, ровном жару и вздрагивал от подкожного холода.
- Добро, парень, добро протопил. - Олеша сел на порог и, не торопясь,
снял валенок, поглядел на запяток. - Ишь, мать честная, вроде и подшивал-то
недавно. Париться-то будешь?
Этот вопрос был, пожалуй излишним. Я спрыгнул вниз и медным ковшиком
сделал пробу. Валуны отозвались коротким и мощным шумом.
- Ну, давай...
Каменка зашумела, сухой, нестерпимый жар ласково опалил кожу. Я ошпарил
веник, отчаянно взобрался на верхний полок и вмиг превратился в язычника:
все в мире перекувырнулось и все приобрело другое, более широкое значение.
- Ну-ко, теперь посидим...
Но Олеша, предложив посидеть, будто повинуясь какой-то силе, сам себе
противореча, вновь поддал на каменку и без остановки полез наверх снова. Я
сидел на полу без всяких мыслей. Вспомнил про транзистор, незаметно покрутил
колесико, и в бане, в моей старой бане произошло какое-то новое чудо. Голос
певца народился неизвестно откуда. В этих естественных, удивительно отрадных
звуках не было ничего лишнего, непонятного, как в хлебе или воде: они так
просто, без натуги, не чувствуя сопротивления, слились с окружающей,
казалось бы, совсем неподходящей обстановкой. И Олеша вовсе не удивился,
только перестал шуметь, затих и все клонил, клонил лысую голову, потом вдруг
встрепенулся, хотел что-то сказать и не сказал.
- Ах ты, едрена-корень...
Я, торжествуя и радуясь, выволок из-под лавочки транзистор и подал ему.
- На! Будешь теперь под музыку париться.
- Ну, ежели, это... Не жалко, ежели...
- Не жалко. Какое там жалко!
- Хм. Вот ведь как. А я думаю, это во мне чего-то поет. Из нутра.
- Из нутра и есть.
- Ну и жизнь пошла! Занятная. Умирать неохота, - Олеша намылил мочалку.
- Я тебе, Костя, прямо скажу, что особо в его не верю, в этого бога. Какой
тут, к бесу, бог, не видал я его и врать не буду. Только иной раз и
задумаешься. Вот живет человек, живет, а потом шасть - и умер. Как это,
спрашиваю, понимать? Ведь ежели вникнуть, так вроде чего-то и нехорошо
выходит: был человек, а вдруг тебя нету. Куда девался? Ну, ладно, это самое
тело иструхнет в земле, земля родила, земля и обратно взяла. С телом дело
ясное. Ну, а душа-то? Ум-то этот, ну, то есть который я-то сам и есть,
это-то куда девается? Был у меня этот самый ум, душа, что ли, ну то есть я
сам. Не тело, а вот я сам, ум-то. Был - и нет. Как так?
- Никуда ты не денешься. Останешься. Ну, вот сделал ты мне баню...
Умрешь, а я приеду в отпуск: приду париться. Так же вот думать буду, как ты
сейчас, и тебя буду вспоминать. Выходит, что ты во мне будешь сидеть, хоть
тебя и нет давно.
- Сумнительно что-то...
- Ничего не сумнительно. - Я и сам поверил в то, что на ходу рассказал
для Олеши. - Баня? А наши с тобой разговоры все? Ну, вот возьми твою Настю,
она вон у тебя кружева плетет. А не будет ее, а красота эта и после нее
останется. Это разве не душа?
- Душа...
- Ну, а вот мы сейчас песню с тобой слушали. Ведь этого человека,
может, двести годов нету, а душа-то в песне осталась, ты вот только что ее
чуял. И никуда этот человек не девался, разве не правильно говорю?
- Оно, пожалуй, так...
- Вот и ты так же, баню сделал, про жизнь рассказал. И никуда ты не
денешься без следа, останешься.
- Баня-то ведь это не я...
- Как же это не ты? - я даже подпрыгнул. - Как это не ты?
- Да ведь умру вот я, а ты возьмешь да баню мою раскатишь! И все мои
слова-разговоры забудешь. Вот и вся душа и весь мой ум, весь я кончился. Ну,
ты, может, и не забудешь, а другой забудет, люди-то разные.
- Другой тоже не забудет!
Олеша ничего не сказал в ответ.
Дома я зажег лампу, нащепал и поставил самовар. Вскоре, побритый и
принаряженный, пришел Олеша. Вешая на гвоздь его шапку и полупальто, я
неожиданно для себя спросил:
- А что, может, за Козонковым сходить?
- Дело хозяйское, - сказал Олеша.
...Жажда творить добро опять зазудела во мне. Я поручил Олеше глядеть
за самоваром, побежал за Козонковым. Словно избавляя от опасности еще раз
столкнуться с Анфеей, Авинер встретился мне на улице, он правился к
бригадиру играть в карты.
- Зайди, Авинер Павлович, на часик.
Козонков замешкался, но я был красноречивей обычного. В сенях посветил
Авинеру фонариком.
- Здравствуйте! - громко сказал Козонков.
- Авинеру Павловичу, Авинеру Павловичу! - В голосе Олеши было смешливое
добродушие.
...Бутылка армянского коньяка, припрятанная на всякий случай, не давала
мне покоя: старики, вероятно, сроду не пивали такого. Поспел самовар. Я
открыл консервы, нарезал хлеба и налил по полстакана.
- Ну, Авинер Павлович, Алексей Дмитриевич!
Старики по очереди разглядывали красивую этикетку.
- Правда, говорят, что его на клопах иногда настаивают?
- Врут!
- Выдержка, вишь, пять лет.
- Ты смотри...
- Я так в чаю только.
- Ну, в чаю коньяк не годится. - Я заварил и чай. - Коньяк пьют по
глоточку.
Вот дурак, разве можно так говорить? По глоточку... Но Олеша неожиданно
меня выручил:
- И ладно, что по глоточку. Вот раньше пили, рюмочки-то были: палец
сунешь, в ней сухо будет. Теперь вон стаканами глушат, а что толку?
- Значит, лучше жить стали, - заметил Авинер.
- Лучше - не скажу. А вино пьют, как лошади. Напьются, да давай друг
дружку возить. А бабы-то что делают!.. Иная... Иная, как вод... - Олеша
закашлялся.
Мне пришлось вспомнить забытые приемы деревенского потчевания. Олеша
крякнул, неторопливо взял кусочек консервов, то же сделал и Авинер.
- Что, баню-то, доделали? - спросил Авинер.
- Баня, Авинер Павлович, у мужика будет добра, простоит еще двадцать
годов, - сказал Олеша.
- Баню не похаешь, как колокол.
- Добра баня. А у тебя, Павлович, разве худая баня? У тебя баня тоже
хорошая.
- Не скажу, что худая. Вот хочу котел вмазать, на белую переделать.
Они мирно беседовали, я слушал их добродушные голоса, и мне
вспоминались плотницкие рассказы.
Какой-то чертик, вертлявый и хитрый, подзуживал меня все время. И вот я
налил еще и приготовился говорить речь, речь об их жизни: мне казалось, что
надо наконец поставить точки над "и".
- Вот вы оба жизнь большую прожили, а нынче друг с другом неделю не
здоровались. Вы бы сели да и разобрались, кто прав, кто виноват. В открытую!
Это была явная провокация. Но я уже завелся и не мог остановиться,
взывал к прогрессу и сыпал историческими примерами.
Авинер Козонков решительно отодвинул стакан с чаем:
- Я тебе, Констенкин, так скажу, что колхоз упекли. Упекли из-за худой
дисциплинки. Народ совсем осатанел, напряжение у нервов ослабло. Приказов не
слушают, только пекут белые пироги.
- Полно, Авинер Павлович, отстань. Разве дело в этом? - Олеша поставил
стакан вверх дном.
- Нет, не отстану! Я, бывало, повестки пошлю - так на собранье-то летят
пулями, дисциплинка была, не в пример теперешне?! роли. Все бегали!
- Бегали. И не хошь, да добежишь. Кто сусеки-то до зернышка выгребал,
не ты, что ли? Колхоз колхозу, Козонков, большая разница. Я, к примеру, в
ТОЗ-от вступил без твоего нагана. А вы с Табаковым ТОЗ-от распустили, а
сделали из него артель.
- ТОЗ распустили не мы с Табаковым.
- А кто?
- Директива из центра пришла.
- Директива директиве разница. Бывало, директива была спущена на озими
коров пасти. А до этого, ежели овца забредет в озимь, так хозяев под суд за
это. Тебя хлебом не корми, подай директиву. Тебя и район укорачивал. Хорошо,
что не ты один был в ячейке-то, были и хорошие люди.
- А ты как был классовый враг, так и остался, - повысил голос Козонков.
- Дело ясное.
- Нет, не ясное. У вас с Табаковым все было уж больно просто: в деревне
по одну сторону бедняки, а по другую кулаки. А про меж них стоит середняк -
и ни рыба вроде, ни мясо. Три слоя. А слоев-то было не три, а все тридцать
три, ежели не больше. Чего говорить. Сапожников и тех прижали, смолокуров.
Мол, частная анициатива, свое дело.
- А что, разве не свое?
- Дело. Конечно, свое дело. А чье оно быть должно? Без этого дела вон
вся волость без сапогов осенью набегалась, когда Мишу-то прищучили,
сапожника-то. Теперь ежели рассудить с другого боку, как это Кузя Перьев в
кулаки угодил? Ведь у него не то что чего, так и коровы не было. В баню
пойдет - рубаху сменить нечем. Потому что Табакова обматерил в праздник, вот
и попал в кулаки. А Колюха Силантьев был справный до колхозов, он и в
колхозе тоже был справный, все время ходил в ударниках.
- Ты, Смолин, мне зубы не морочь, туманом глаза не застилай. Вон возьми
Лихорадова. Дача лесная, торговля на всю округу.
- Торговля - дело другое. Укоротили Лихорадова, ладно и сделали.
- А Федуленок чем лучше? Тоже частная собственность.
- Так ведь Федуленок сам на земле вырастит да продаст. Без этой
торговли людям нельзя ни в городе, ни в деревне. За такую торговлю и Ленин
стоял. А Лихорадов, тот продавал купленное. Есть разница?
- Нет разницы. Тот же сплататор, тот же буржуй и Федуленок.
- Вот тебе раз! Да кого ж Федуленок сплоататничал? Разве свой горб да
свою же шею.
- Людей нанимал на жнитво и на сенокос.
- Ничего он не нанимал. Помочи делал, так помочи и вы с Горбунком
делали.
- У Федуленка одних самоваров было два или три.
- А тебе кто мешал самовары-то заводить? Федуленок вон и по большим
праздникам вставал с первыми петухами. Ты сам себя бедняком объявил, а пока
досыта не выспишься, тебя из избы калачом не выманишь.
- А что, я не двужильный.
- Ну, а Федуленок двужильный?
- Жадный.
- Работящий. Скуповат был, верно. Когда земля после революции стала по
едокам, ты и свои полосы залужил. А он вон две подсеки вырубил, на карачках
выползал.
- Жадность одна.
- Трудился мужик, землю обласкивал, а вы с Табаковым его под корень.
- Ладно и сделали. Тебя бы надо с ним заодно, ты контра была, контра и
есть, все время против власти.
- Ты сам контра-то, это вы с Табаковым власть только и похабили. Ты за
ее палец о палец не колонул, а Федуленок за ее воевал с Колчаком. Чья она,
выходит?
- Не твоя.
- Чья?
- А бедняков.
- Вот опять за рыбу деньги. Я против бедняков хоть слово сказал,
которые работали? Ведь оне, бедняки-то, которые работали, сами при новой
власти из нужды выходили. А вы с Табаковым дела себе искали. Выходить им не
давали. А которые не работали, дак оне и сейчас бедняки вроде тебя, ежели на
должность не вышли.
- А что я? Что я? - Козонков встал. - Ты что, такая мать, меня при
людях страмишь? Я что, живу, что ли, беднее других? Я тебе вот шарну
сейчас...
Не успел я ввязаться, как Авинер обеими руками схватил Слешу за ворот
и, зажимая в угол, начал стукать о стену лысой Олешиной головой. Стол с
самоваром качнулись и чуть не полетели, армянский коньяк потек по ногам.
Козонков со звонким звуком стукал и стукал о стену Олешиной головой, я еле
отцепил и оттащил его от Олеши. Ситцевая рубаха Олеши лопнула и затрещала. Я
не ожидал, что Олеша петухом выскочит из-за стола и кинется на Авинера с
другой стороны. Они сцепились опять, и упали оба на пол, старательно норовя
заехать друг дружке в зубы.
Я начал их растаскивать, еле погасив собственное бешенство. Мне вдруг
тоже нестерпимо захотелось драться, все равно с кем и за что. Однако,
вспомнив, кто хозяин дома, я опять начал разнимать драчунов. Но что было
делать? Если схватить за руку Олешу, Авинер тут же воспользуется перевесом и
заедет ему кулаком в нос, если схватить за руки Авинера, то же самое сделает
Олеша. И получится, по выражению Олеши, "перенесение порток с вешалки на
гвоздик". Я прискакивал около них, стараясь подступиться то с той стороны,
то с этой и рискуя обратить против себя обоих. Тут-то, в самый разгар
поединка, и появилась на пороге Олешина Настасья! Старуха пришла проведывать
Олешу, увидела побоище и,
Закладка в соц.сетях
