Жанр: Драма
Плотницкие рассказы
...едлагаю,
говорит, граждане, товарища Козонкова. А еще кого? Мы с им до того еще
список составили, я встаю и зачитываю: надо Сеньку Пичугина - у его, кроме
горба за плечами, ничего нету. Надо Катюшку Бляхину, чтобы в женсовет,
Катюшка на язык востра и сроду в няньках жила. Выбрали еще Колю -
тихонького, этот был весь бедный. С этого дня я с товарищем Табаковым был
друг и помощник, он меня всегда выручал, а потом его в область перевели,
теперь вот слышу, на персональной живет.
Козонков помолчал.
- Как думаешь, а мне ежели документы послать? Дадут персональную? У
меня вот и докуменгы все собраны.
Я сказал, что не знаю, надо посмотреть документы. Козонков достал из-за
пазухи какую-то тетрадь или блокнот, сложенный и перевязанный льняной
бечевкой. Тетрадь была когда-то предназначена под девичий альбом, на ней
было так и написано: "Альбом". Ниже был нарисован какой-то нездешний цветок
с лепестками, раскрашенными в разные цвета, и две птички носом к носу, с
лапками, похожими на крестики. На первой странице опять был нарисован розан.
Стихи со словами: "Бери от жизни все, что можешь" - помещались на второй
странице, на третьей же было написано "Песня". И дальше слова про какого-то
красавца Андрея, который сперва водил почему-то овечьи стада, а под конец
оказался укротителем:
... И понравился ей укротитель зверей,
Чернобровый красавец Андрюша.
Пять или шесть "песен" я насчитал в альбоме Анфеи. После них пошли
частушки, впрочем очень душевные и яркие, и, наконец, появились какие-то
записи, сделанные рукой Козонкова: "Слушали о присвоении колхозных дровней и
о плате за случку единоличных коров с племенным колхозным быком по кличке
Микстур ("Почему, собственно, Микстур?" - подумалось мне, но размышлять было
некогда). "Ряд несознательных личностей..."; "К возке навоза приступлено..."
Записи мелькали одна за другой: "Постановили, дезертиров лесного фронта
объявить кулаками и ходатайствовать перед вышестоящими о наложении
дополнительных санкций. Поручить бригадирам взыскать с них по пятьдесят
рублей безвозвратным авансом и отнять выданные колхозом кожаные сапоги.
Послать на сплав вторительно".
Я вынул из "Альбома" пачку пожухлых, на разномастной бумаге документов.
Была здесь бумага с типографским заголовком: "Служебная записка". Запись на
ней, сделанная наспех, карандашом, предлагала "активисту тов. Козонкову
немедленно выявить несдатчиков сырых кож". В конце стояла красивая
витиеватая подпись.
К этой записке были пришиты нитками удостоверение на члена бригады
содействия милиции, справка об освобождении от сельхозналога и культсбора,
датированная тридцать вторым годом, а также вызов на военные сборы Кроме
всего этого, имелась бумажка со штампом районной амбулатории, где
говорилось, что "гр-н Козонков А. П. 1895 года рождения действительно прошел
амбулаторное обследование и нуждается в освобождении от тяжелых работ в
связи с вывихом левой ноги".
Я внимательно прочитал все документы, а Козонков достал из кармана
собранные отдельно вырезки из газет. Их оказалось очень много. Некоторые
были помечены еще тридцать шестым годом, подписанные то "селькор", то
псевдонимом "Сергей Зоркий", а то и просто "А. Козонков".
- Нет, Авинер Павлович, по этим документам вряд ли дадут персональную.
- А почему? Я, понимаешь, считай, с восемнадцатого года на руководящих
работах. В группке бедноты был, секретарем в сельсовете был. Бригадиром
сколько раз выбирали, два года зав мэтээф работал. Потом в сельпе всю войну
и займы, понимаешь, распространял не хуже других.
- Ну, не знаю... Пошли заявление в район.
- Да я уже писал в район-то.
- Ну и что?
- Затерли. Кругом, понимаешь, одна плутня.
Мы опять помолчали. Авинер Павлович осторожно со- брал бумаги, уложил в
"Альбом" и перевязал веревочкой.
- Все, понимаешь, бюрократство одно, - продолжал он. - А ведь ежели по
правде рассудить, мне разве двадцать рублей положено? Ведь, бывало, и на
рыск жизни идешь, в части руководства ни с чем не считался. Спроси и сейчас,
подтвердит любая душа населения, которая пожилая.
- Что, Авинер Павлович, у тебя и наган был? - Я налил еще чаю и обул
валенки.
14
- Наган у меня был. Семизарядный, огнестрельный. Системы "английский
бульдог". Лично Табаков под расписку выдал. Говорит, ежели в лесу аль ночью
да трезвый, езди с заряженным. А когда на праздник едешь, так патроны-то
вынимай, оставляй дома. А ведь что, дружочек? Иной раз выпьешь, контроль над
собой потеряешь. Так я, бывало, ежели в гости еду, патроны-то вынимал да
клал матке за божницу.
Один раз - на зимнего Николу дело - по всей волости пивной праздник.
Пришел в гости в Огарково к Акиму. У его самогонка была нагонена, две
четверти, пива шесть ведер наварил. А наш Федуленок в Огаркове гостил в трех
домах, ну и в том числе у Акимова. Сел я за стол, Аким стопку наливает мне
первому. Федуленок и говорит: "Что это ты, Аким Остафьевич, вроде у тебя за
столом есть и постарше Козонкова, что это рядовую-то нонче с малолетков
подаешь? Раньше ты вроде бы не так подавал. Ежели, - говорит, - я у тебя
гость не любой, так могу и уйти, освободить избу". Ну, Аким промолчал,
ничего не сказал, а когда до второй рядовой дошло дело, вижу, наливает
первому Фсдуленку. Меня, братец ты мой, так и подкинуло. На лавке-то. "Ну, -
говорю, - Аким, не гостил я у тебя и гостить не буду!" Сам встал да к
порогу. Аким с табуретки вскочил, держит меня, обратно за стол садит, а
Федуленок и говорит: "Чего это ты, Аким Остафьевич, стелешься перед ним? Аль
ты ему задолжал да не отдал вовремя? Пусть идет, коли не сидится ему". Я
тут, конечно, не стерпел, на взводе уж был. До этого в двух домах гостил, в
голове-то уже пошумливало. Схватил этого Федуленка за жилетку, через стол да
как дерну, пуговицы так и посыпались. Бабы с девками завизжали, шум, крик, а
я Федуленка из-за стола волоку. Тут Аким рассердился, от- тащил меня,
отцепил от жилетки-то, да и говорит: "Вот что, Винька, ежели пришел ко мне в
гости, так гости по-хорошему, панику не наводи, в моем дому сроду никто не
бузил. А ежели будешь варзать, так вот тебе бог, вот порог!" Федуленкова
родня тоже из-за стола на меня встает. Я вижу, что попал в непромокаемую,
раз - наган из кармана. "А ну, - говорю, - подходи, кому жизнь надоела.
Пришибу, не сходя с этого места!" Только так крикнул, а мне Сенька -
Федуленков племянник - как даст ногой по руке, наган-то полетел, а я думаю:
ладно, я сейчас временно убегу, а потом посчитаемся...
Кинули мне наган с крылечка-то, воротами хлоп - и на запор. Я встал на
ноги-то, ну, думаю, я вам покажу! Поплачете вы у меня кровавой слезой, и
Федуленок и Сенька! Акиму тоже припомню, за мной не пропадет. А что ж ты,
братец, думаешь, все после в ногах катались, до единого. "Авинер Павлович,
прости, пожалуйста!"; "Авинер Павлович, войди в положенье!" Вишь, думаю, тут
так и Авинер Павлович, а тогда Винька был да еще и вот бог, вот порог. Когда
колхоз учредили, Федуленок шапку снял, ко мне в ноги кинулся: "Ребята,
примите в колхоз, не губите на старости лет!" А я говорю: "Надо еще
подумать, принимать ли тебя в колхоз". На совещание ушли. Говорю Табакову,
что Федуленка принимать нельзя по классовым признакам: у него две коровы,
два самовара. Дом двоежилой. Остался в единоличниках этот Федуленок. И
положили ему одного лесу вывезти сто двадцать кубометров, да хлеба сколько
сдать, да деньгами, да молока, да сена. Тут Федуленок и заверещал.
Козонков отказался от "Шипки", закурил махорку.
- А ежели в область написать?
- Что? - Я очнулся и долго не мог понять, о чем идет речь.
- Да насчет пенсии-то.
- Можно и в область.
- Все хочу сам съездить да похлопотать, только собраться никак не могу.
Да и ноги стали худые, совсем отказали, ноги-то. А соберусь. Ты-то там на
какой улице живешь? Не у вокзала. Дал бы мне адрес-то, может, приеду, дак у
тебя и ночую.
- Пожалуйста, в любое время.
Я взял у него "Альбом" и записал свой городской адрес, записал около
того места, где говорилось, что "слушали о плате за случку единоличных коров
с колхозным быком и постановили платить за каждую случку по шесть рублей
деньгами либо по десять трудодней трудоднями".
Козонков снова тщательно завязал "Альбом" веревочкой и ушел. Стук его
батога становился все тише, ворота хлопнули. А я еще долго сидел у окна и
глядел на тихую снежную улицу, на тихие редкие дома. Смеркалось.
Дом Федуленка, где была когда-то контора колхоза, глядел пустыми, без
рам, окошками. Изрешеченная ружейной дробью воротница подвальчика с замочной
скважиной в виде бубнового туза висела и до сих пор на одной петле. На
князьке сидела и мерзла нахохленная ворона, видимо не зная, что теперь
делать и куда лететь. По всему было видно, что ей ничего не хотелось делать.
Дни были все еще не очень долги, хотя подходил к концу мой сиреневый
отпускной март. Но солнышко уже вытапливало золотую капель, которая еще с
вечера капля за каплей напаивала на застрехах ледяные сосули.
Каплю воды не успевало сорвать ветром, и она замерзала, потом катились
новые снеговые слезинки и, не успевая упасть, тоже замерзали, и сосуля росла
сама по себе, теперь уже от собственного холода.
Баня все еще не была готова. Олеша работал на совесть и потому
медленно. Где-то на дальних подступах ко мне подкрадывалась тоска
холостяцкой жизни. Однажды после самовара я по-турецки сидел на лавке и
никак не мог решиться вымыть посуду. Глядел, как вырастет за окном сосуля.
Странно, чем больше я убеждался, что посуду все равно мыть придется,
причем чем скорее, тем лучше, тем больше не хотелось ее мыть. Все-таки надо
было что-то предпринимать. Я встал, оделся и настроился идти к Олеше, а
когда принял это решение, то сразу стало как-то легче...
У самых ворот Олешина дома стояли и торчали оглоблями персональные
Олешины дровни. Два воробья, видимо осмысливши, что зиму они почти одолели и
что дело идет к теплу, весело подпрыгивали у крылечка. Они с недовольным
чириканьем слетели на изгородь и начали дрыгать не очень опрятными
хвостишками. Мол, согнал с места, да еще и не уходит. Но мы-то знаем, что
сейчас уберешься. Мне подумалось, что, живи воробьи в воде, они были бы
ершами, и наоборот, ерши, называемые в последнее время в рыбацкой среде на
китайский манер, - это и есть те же воробьи, только рыбы, а больше ничем от
воробьев и не отличаются. До чего не додумаешься от безделья! Я почувствовал
себя ротозеем и ступил в Олешины сени.
- Здравствуйте!
- Проходите да хвастайте. - Настасья обмахнула лавку домотканым
передником.
Сутрапьян, видимо забыв прежнюю дружбу, встретил меня весьма
негостеприимно. Настасья тем же передником загнала его под лавку.
- Сиди и не крякай! Вишь, какой крикун, весь в Козонкова.
Такое утверждение несколько озадачило. Я спросил, почему в Козонкова.
- Да ведь как, от ихнего кобеля-то, - сказала Настасья.
Затопляя маленькую печку, она подробно объяснила происхождение
Сутрапьяна. С Настасьиных слов я узнал, что свою Минутку Евдокия и конфетой
кормила, и в сундук запирала, уходя на конюшню. Но все равно не могла
углядеть, и тонконогая шельма изловчилась-таки, и вот двоих щенят унесли в
Огарково, а третьего обещался взять кузнец Петя. Однако Петя, увидев
щененка, отказался в последний момент, говоря, что такого занюханного ему и
за так не надо, что он его и не только не возьмет, но и сам даст придачи,
чтобы не брать. Евдокия же, не зная, что делать, предложила щенка ей,
Настасье, а Настасья взяла из жалости и теперь как только увидит
козонковского кобеля, так и плюется и ругает его прохвостом.
- И здря, - сказал Олеша, сучивший в это время Дратву.
- Чего здря? - обернулась к нему жена.
- А то и здря, что Авинеров кобель тут сбоку припеку, он совсем ни при
чем. Ты человека не вводи в заблуждение. Эта Минутка с бригадировым псом
путалась. Авинеров кобель только поприлаживался. Будет он заниматься с такой
пуговицей.
- Не ври, ради Христа, не ври! Бригадирова кобеля и так все изобижают.
Тут начался спор. Олеша доказывал свое, а Настасья свое, и очень
громко, поскольку была глуховата. Виновник конфликта лишь преданно моргал и
глядел то на одного, то на другого. Вероятно, Олеше вскоре надоело или женины
аргументы оказались более основательными, но он миролюбиво отмахнулся:
- А ну тебя. Бес их разберет. Их целая эскадрилья за ей бегала.
- Чего?
- Ладно, ничего. Проехало, - буркнул Олеша и добавил громко: - Свари
рыбы-то!
- Да рыба-то, старик, вся.
- Вари всю.
Настасья, прихрамывая, ушла в кухню, сняла с гвоздика гирлянду сушеных
маслят, по-здешнему - обабков. Я спросил, что у нее с ногой.
- Ох я полоротая! - засмеялась бабка. - Лазала, милой, за картошкой, да
в подполье и хрястнулась. Другой день хромая хожу. В малолетстве столько раз
с печи шмякалась, и хоть бы чего. А теперь, вишь, косточки-то стали стамые,
ушибливые.
- Ой, старбень, - добродушно заметил Олеша, воткнул шило в паз и пошел
за печь к умывальнику.
Грибной суп уже закипал в чугунке. Я разглядывал многочисленные
фотокарточки в деревянных рамках, украшенных фольгой от чайной упаковки.
Почти все снимки так или иначе связаны были с Густей - единственной
дочерью Олеши и Настасьи. Я ее хорошо помнил, помнил с тех пор, когда,
будучи еще мокроносым, ходил на гулянки. Густя, приезжая с лесозаготовок,
все время плясала с Козонковой Анфеей, они очень стройно и слаженно пели
частушки на каждый житейский случай. Сразу после войны дороги подружек
разошлись: АНфея уехала в Архангельск, а Густя тоже куда-то исчезла.
Разглядывая снимки, я увидел относительно нестарую фотографию Анфеи,
воткнутую поверх стекла. Анфея сфотографировалась с серьгами и вся
барашковая от свежих кудрей, словно каракуль. Левая ее рука (с часами)
держала букет. На другой стороне снимка я прочитал автограф Анфеи: "Смотри
на мертвые черты лица и вспоминай живую. Густе от Нелли. Снимок сделан в
возрасте 30-ти лет".
Вот тебе раз! Оказывается, Анфея давно никакая и не Анфея, а Нелли! А
я-то, дурак, сколько раз называл ее Анфеей. Правда, к ее чести, она не
обижалась и не поправляла, а может, дома, в деревне, прежнее имя и для нее
самой звучало нормально.
В следующей раме красовались открытки с не очень известной киноактрисой
и с байкальским пейзажем, а между ними помещался пожелтевший дагерротип,
изображавший молодую чету. Он, в хромовых сапогах и в косоворотке с поясом,
в картузе и с красивыми черными усами, стоял, трогательно положив руку на ее
плечо, глядя серьезно, ласково и как-то застенчиво, грустно. Она же,
красивая и пышногрудая, в фате-кашемировке, в длинном платье с буфами, в
высоких со множеством пуговок полусапожках, сидела на ампирном стуле с
платочком в руках и глядела бесхитростно, но в то же время с кроткой
суровостью.
Поистине было трудно узнать в этой чете Олешу с Настасьей. В той же
рамке помещалась фотография Густи и густобрового, явно кавказского молодца:
парень был достойный, но сидели они до того неестественно, что так и
хотелось поморщиться. Видно было, что перед тем, как снимать молодых,
фотограф силой, бесцеремонно пригнул их головы друг к дружке, сказал
"спокойно" и уж только тогда щелкнул затвором. Ничего себе спокойно! Они
сидели головами впритык, с изогнутыми шеями, а им еще приказано было
улыбаться. На другом снимке тот же парень был один и выглядел куда
симпатичнее, в солдатской блинчатой пилотке, в одной майке, из-под которой
даже на фотографии курчавилась богатая смоляная растительность. Дальше, как
я ни глядел, но кавказского парня не увидел, а увидел другого, тоже солдата,
вернее, сержанта, сперва в мундире, а потом без, рядом с Густей и врозь.
- А этот кто?
- Этот тоже варяга, - хмуро сказал Олеша. - Из-под Мурманска.
Я вздохнул, но меня несколько развлекло то обстоятельство, что Олеша
делил зятьев на "своих" и "варягов", не столько по национальному признаку,
сколько по признаку дальности расстояний.
Тем временем суп у Настасьи сварился, она постелила на стол скатерть.
Олеша нарезал сельповского хлеба. Я не стал выкамариваться и, не дожидаясь
второго приглашения, сел за стол. Уж больно вкусно пахло грибным наваром, да
и время было как раз обеденное. К тому же, питаемое всухомятку, все мое
нутро давно жаждало супа.
- Ну-ко, солите, ежели, сами, - сказала Настасья и, перекрестясь, взяла
ложку.
Вдруг Сутрапьян с лаем вылетел из-под лавки, потому что ворота
скрипнули. В дверях показалась Евдокия, левой рукой она то и дело терла
глаза, а в правой держала письмо.
- Вот, девушка, почтальонка-то подала, говорит, отдай.
- Да чего с глазом-то?
- Ой, не говори, солому трясла, да мусорина с ветром и залетела. Ради
Христа, вынь, не знаю, чего и делать!
Настасья считалась в деревне не то чтобы полной ворожеей, но
специалистом. Она останавливала кровь, заговаривала зубную боль - причем
зачастую успешно, знала толк в болезнях животных, чирьи же сводила с любого
места, и все это бесплатно, за одно спасибо. Вот только грыжи были ей не под
силу. Мастерица была она и доставать мусоринки из глаз - языком: даже
ячменная ость - вещь самая опасная для глаза - не могла устоять перед
Настасьиным мастерством.
- Ну-ко! Садись!
Настасья усадила Евдокию на пол, сама села рядом, ногами в
противоположную сторону. Потом взяла руками голову Евдокии и, зажмурившись,
приступила к операции.
Олеша без остановки хлебал суп. Сутрапьян, как, впрочем, и я, с
любопытством и сочувствием глядел на старух.
- Ты не вертись, не вертись, ведь я эдак не нащупаю! - сказала
Настасья, прежде чем сделать вторую попытку.
- Да ведь как, девушка, не вертись. Экой-то толстущий под веко
заворотила, - смеялась Евдокия.
Олеша недовольно покосился на них:
- Открыли поликлинику. Не дадут пообедать толком. С третьей попытки
Настасья обнаружила мусоринку, с четвертой вытащила ее на кончике языка.
Евдокия, мигая, облегченно села на лавку. Настасья взяла ложку.
После грибного супа на столе появилась пшенная каша, потом простокваша.
- Ну, теперь правик до вечера, - сказал Олеша, распечатывая письмо. -
Ну-ко, почитай, ты пограмотнее.
Я взял письмо и прочитал вслух, расставляя мысленно запятые по своему
усмотрению: "Добрый день, здравствуйте, тятя и мама. Пишу вам свой поклон за
себя и за своего мужа Николая, а также кланяются внучата Толик и Шурик. Как
вам и сообщаю, что Шурик родился у нас здоровый, уже делает ладушки,
обличьем больше в отца, только нос бабушкин. Тятя, что это от вас нету
никакого письма, ждем второй месяц, послали мы вам посылку, напишите, дошла
ли посылка. Тятя, у нас все благополучно, Николай на старой должности, а я с
работы ушла. Шурика оставить не с кем. И прошу убедительно, не приедешь ли
ты, мама, хоть бы на пока, а то работу бросать неохота, а Шурика не с кем
оставить. Комнату нам дали хорошую, есть сарайка и огород, весной посадим;
так что пусть бы мама приехала, я бы пошла и работать на прежнее место, в
столовую. В остальном все пока живы и здоровы, передайте привет всей нашей
деревне, а именно: Козонковым, Евдокии, бригадиру Ивану, Пете-кузнецу, и
всем, всем. Вчера ночью привиделось, что кошу сено на Прониной пустоши. Жду
письма с нетерпеньем, дайте ответ сразу. Остаюсь ваша дочь с семейством...
Густя".
Олеша сидел, облокотясь на колени и глядя вниз. Настасья слушала,
положив костистые руки на колени, и Евдокия утирала глаза кончиком платка.
- Ехать-то уж больно далеко, - сочувственно заметила Евдокия и
вздохнула, собираясь уходить.
Я вышел вместе с нею, предоставляя старикам самим решить судьбу Шурика,
который делает уже ладушки и похож больше на отца, чем на мать.
На улице Евдокия взяла меня за локоть:
- Иди-ко, чего скажу-то... - И с видом человека, знающего то, что
никому, кроме нас двоих, знать не положено, добавила: - Надо бы, батюшко,
радиво наладить, у меня в избе радиво заглохло. Приди-ко вечером-то, приди.
В радиотехнике я не был специалистом. Но знал, что, по понятиям
Евдокии, инженер есть инженер и потому должен уметь все. Я пообещал прийти,
и Евдокия, довольная, но с тем же конспиративным видом пошла на конюшню.
"Почему же вечером? - мелькнуло у меня в голове. - Днем же лучше
ремонтировать проводку".
Не зная, что делать до вечера, я пошел к своей бане. Надо же! Баня,
оказывается, была почти готова. Два нижних ряда заменены, полки сложены
вновь, и окошечко вставлено. Олеша тюкался здесь ежедневно, и потихоньку
дело двигалось. Все было сделано на совесть, даже задвижка вытяжной трубы
вытесана из новой дощечки. Оставалось только сложить каменку.
Я решил тут же начать складывать каменку. Отсортировал кирпичи и камни,
очистил от золы кирпичный и еще крепкий под, выпрямил железяки, на которых
держался свод каменки. Но пришедший через полчаса Олеша вежливо забраковал
мою работу:
- Поперечины новые надо, под тоже лучше перекласть. Олеша был так
предусмотрителен, что принес из дому новые железяки для поперечин и ведро
глины. Видя взыгравшую вдруг мою трудовую активность, он ни словом не
обмолвился о ее некотором запоздании, и мы принялись за работу. Разломали
старый под и в три кирпича положили новый, без перекура сложили кирпичные
стенки, и только тут я спросил, что решили они с Настасьей насчет поездки.
- Да что решили, все без нас решено, - Олеша чихнул. - Придется ехать.
Хоть временно.
- Ну, а ты-то как будешь один? С коровой, с хозяйством?
- А чего. Хозяйство невелико. Я-то что, старуху мне жалко. Разве дело -
на старости лет ехать невесть куда. Нигде не бывала дальше сельсовета.
- Вот и пусть поглядит.
Старик как бы не слышал этого "пусть поглядит". Выбирая кирпич получше,
прищурился:
- Чужая сторона, она и есть чужая. Меня, бывало, направили на
трудгужповинность...
- Что, что?
- Все это же, - сказал Олеша. - Дороги строить. Лесозаготовка -
колхозник иди, сплав - колхозник, пожар в лесном госфонде - тоже колхозник.
Это теперь везде кадра пошла, а тогда одни колхозники. Бывало, на лесопункте
на бараках плакаты висят: "Товарищи колхозники, дадим больше леса, обеспечим
промышленность!" Полколхоза новые рукавицы шьет. Я, конечно, понимаю, без
лесу нельзя. Копейка тоже государству нужна, заграница за каждую елку
платила золотом. Только ежели лес так лес, а земля так земля. Уж чего-нибудь
одно бы. Мы и нарубим, и по воде сплавим - шут с ним. Хоть и за так
работали, денег платили - на те же рукавицы не хватит. А ведь после сплава
надо еще в колхозе хлеб посеять, иначе для чего мы и колхозники. Вот сплав
сделаешь, а посеешь только на Николу, на четыре недели позже нужного. Что
толку? Посеем кое-как, измолотим того хуже, а год отчетный в лоб чекнет.
Первая заповедь - государству сдай, вторая - засыпь семена, третья -
обеспечь всякие фонды. Колхознику-то уж что достанется. Иной раз и совсем
ничего. Помню, когда первый раз в колхоз вступали. Куриц и тех собрали в
одно место, овец, одне коты по домам остались. Все свалили в одну кучу,
дерьмо и толокно. Корову сдал, кобылу сгонил. Шесть овец в общее гумно, да
куриц с десяток было. Вдруг - опять все по-прежнему, после статьи-то,
колхоз, значит, распустили. Помню, гумно-то с овцами открыли, все овцы в
разные стороны разбежались по своим домам. Федуленок и говорит: "Это оне от
головокруженья". Ну, и пошел, сердечный, в сельсовет, а там ему
индивидуальные листы вручили, недолго и думали. "Ты, - говорят, - кулацкую
агитацию разводишь". - "Ребята, - говорит, - простите, ради Христа, сам не
знаю, как с языка сорвалось", Что ты! А эти листы и за шесть годов не
выплатить, не то что за год. Уж он и в Москву писал. А письмо на край
послали, край на район, а район на сельсовет. На кого жаловался, к тем и
жалоба попала. Дом с молотка, скотину, юбки там, чугунки... Помню, пришли
описывать, меня Табаков понятым назначил. Винька Козонков по дому ходит,
глядит, чтобы чего не спрятали либо суседям не перетащили. Козырем ходит. В
дому рев стоит, бабы с девками причитают. Вижу, одна Танька не плачет, стоит
у шкапа белее бумаги, стоит она, голубушка, а у меня и в глазах туман. Тут я
вспомнил опять, как мы с Винькой у ее ягоды отняли. А Федуленок сидел-сидел
и - бух Табакову в ноги. Сам плачет. Табаков ему говорит: поздно теперь
переиначивать, дело в район отправлено. "Кабы ты, - говорит, - в Москву не
жаловался да не кляузничал, может, - говорит, - мы бы и сняли с тебя
позорное кулацкое званье". Я сидел, сидел, а потом меня и начало трясти. Не
буду, говорю, акт подписывать. Встал да за скобу, да домой, да... Потом и
это мне Козонков с Табаковым припомнили. На другой день Федуленок поехал со
всем семейством, в чем были - в том и поехали. Вижу, Федуленок с народом
прощается, бабы плачут все поголовно. Принесли им кто пирог, кто горбушку
хлеба, кто пяток яиц. Мили- ционер торопит, прощаться не дает. А Танька ко
мне при всем народе подошла Да как заплачет... Танька-то... Увезли
Федуленково семейство в Печору, с того дня ни слуху ни духу.
- Что и письма не бывало?
- Было два или
...Закладка в соц.сетях
