Жанр: Драма
Глазами клоуна
...че ему не стать хорошим клоуном, но им
невдомек, до какой степени серьезна эта меланхолия. На "журфиксе" у матери
я встречу их всех: и Зоммервильда, и Калика, и либералов, и
социал-демократов и полдюжину сортов президентов разных компаний, и даже
участников движения против атомной бомбы (мать была дня три участницей
антиатомного движения, но потом президент, не знаю уж какой компании,
разъяснил ей, что последовательная антиатомная политика вызовет
решительное падение курса акций, и она в ту же секунду - буквально в ту же
секунду - ринулась к телефону, позвонила в соответствующий комитет и
"отмежевалась" от этого дела). Ну, а на закуску, после того как я обойду
гостей со шляпой, я публично набью физиономию Калику, назову Зоммервильда
ханжой в рясе и обвиню присутствующего члена Объединения католиков-мирян в
подстрекательстве к блуду и к супружеской измене.
Я снял палец с диска, так и не позвонив Калику. А ведь я хотел спросить
его всего-навсего, сумел ли он преодолеть свое прошлое, по-прежнему ли у
него хорошие отношения с властью и не может ли он просветить меня насчет
"высоких умственных способностей евреев". Однажды Калик прочел на собрании
гитлерюгенда доклад на тему "Макиавелли, или попытка приблизиться к
власти". Я мало чего понял в докладе, если не считать того, что Калик
откровенно и во всеуслышание объявил себя приверженцем всякой власти.
Однако по выражению лиц остальных "фюреров" гитлерюгенда я догадался, что,
даже по их мнению, Калик перехватил через край. Он почти не говорил о
Макиавелли, а все только о Калике, и на физиономиях "фюреров" я прочел,
что эту речь они сочли явным бесстыдством. В газетах без конца читаешь о
бесстыжих чудовищах. Калик был политическим чудовищем, и где бы он ни
выступал, всем было стыдно.
Меня радовал предстоящий "журфикс". Наконец-то я попользуюсь
родительскими капиталами: маслинами, соленым миндалем и сигаретами...
сигары я буду брать целыми коробками, чтобы спустить их потом со скидкой.
Я сорву орден с груди Калика и надаю ему пощечин. По сравнению с ним даже
моя мамаша выглядит человечной. Когда мы столкнулись с ним в последний раз
в гардеробной родительского дома, он с грустью посмотрел на меня и сказал:
- Для каждого человека существует возможность заслужить прощение,
христиане называют это отпущением грехов.
Я ему ничего не ответил. В конце концов я ведь не христианин. Я
вспомнил, что в том своем докладе он говорил об "эротизме жестокости" и о
макиавеллизме в сексуальной сфере. Размышляя над его сексуальным
макиавеллизмом, я жалел проституток, к которым он ходит, так же как жалею
женщин, которых брачный контракт обязывает терпеть любое чудовище. Я
подумал о множестве красивых молодых девушек, которым выпало на долю
делать "то самое" через силу либо с такими, как Калик, - за мзду, либо с
законным супругом - безвозмездно.
18
Вместо того чтобы набрать телефон Калика, я опять позвонил в заведение,
где обучается Лео. Должны же они когда-нибудь покончить с ужином,
заглотать свои салаты, которые обуздывают чувственность. Я обрадовался,
услышав тот же голос. Старик курил сейчас сигару, и это перебивало
капустный запах.
- Говорит Шнир, - сказал я, - вы еще не забыли?
- Конечно, - засмеялся он. - Надеюсь, вы не поняли меня буквально и не
сожгли своего Августина.
- А как же, - удивился я, - так и поступил. Разорвал книженцию и по
частям запихал в печку.
Он помолчал минутку.
- Вы шутите, - произнес он хрипло.
- Да нет, - возразил я, - в таких делах я веду себя последовательно.
- Боже мой! - сказал он. - Разве вы не уловили диалектическое начало в
моих высказываниях?
- Не уловил, я прямой, бесхитростный малый, рубаха-парень. А как там
мой братец? - спросил я. - Когда эти господа соизволят наконец закончить
свою трапезу?
- Им только что понесли десерт, - ответил он. - Теперь уже скоро.
- Чем их сегодня угощают? - спросил я.
- На десерт?
- Да.
- Собственно, мне этого не следует говорить, но вам я, так и быть,
скажу. Компотом из слив со взбитыми сливками. Недурственно? Вы любите
сливы?
- Нет, - ответил я, - к сливам у меня антипатия, непонятная, но
непреодолимая.
- Прочтите работу Хоберера об идиосинкразии, все связано с ранними,
очень ранними впечатлениями... большей частью еще в утробный период.
Любопытно. Хоберер подробно разобрал восемьсот случаев... Вы меланхолик?
- Откуда вы знаете?
- Слышу по голосу. Помолитесь богу и примите ванну.
- Ванну я уже принял, а молиться не могу, - ответил я.
- Как жаль, - сказал он. - Я раздобуду вам нового Августина. Или
Кьеркегора.
- Его я еще не сжег, - сказал я. - Не можете ли вы еще кое-что передать
брату?
- С удовольствием.
- Скажите, чтобы он принес мне денег. Все, какие только раздобудет.
Он что-то пробормотал, а потом громко возвестил:
- Записываю: принести как можно больше денег. Впрочем, вам стоит и
впрямь почитать Бонавентуру. Великолепное чтение, и не вздумайте презирать
девятнадцатый век. По вашему голосу я слышу, что вы презираете
девятнадцатый век.
- Вы правы, - согласился я, - я его ненавижу.
- Какое заблуждение, - сказал он. - Чепуха. Даже архитектура была тогда
не так уж плоха, как ее пытаются изобразить. - Он засмеялся. - Сперва
доживите до конца двадцатого, а потом ненавидьте девятнадцатый. Вы не
возражаете, если, разговаривая с вами, я буду есть свой десерт?
- Сливы? - спросил я.
- Нет, - сказал он, слабо хихикнув. - Я впал в немилость, и мне теперь
вместо господской еды дают ту же еду, что и слугам; сегодня у нас на
сладкое пудинг с ячменным сахаром. Впрочем, - как видно, он уже положил в
рот ложку пудинга, проглотил и, хихикая, продолжал, - впрочем, я им мщу за
это. Часами разговариваю с одним своим бывшим братом по обители в Мюнхене,
который тоже учился у Шелера. Иногда звоню также в Гамбург, узнаю в
справочной, что там идет в кино, или же соединяюсь с бюро погоды в
Берлине: все из мести. При новой системе, когда сам набираешь
междугородний номер, все остается шито-крыто. - Он снова принялся за еду,
хихикнул и немного погодя прошептал: - Ведь церковь богата, ужасно богата,
от нее прямо смердит деньгами... как от трупа богача. Трупы бедняков
хорошо пахнут... вы это знали?
- Нет, - ответил я; головная боль немного отпустила, и я обвел на
бумажке номер их телефона красной рамочкой.
- Вы ведь неверующий? Не возражайте, я слышу по вашему голосу, что вы
неверующий. Правильно?
- Да, - ответил я.
- Это ничего не значит, ровно ничего не значит, - сказал он. - У
пророка Исайи есть одна фраза, которую приводит в своем Римском послании
апостол Павел. Слушайте внимательно: "Но как написано: не имевшие о нем
известия увидят, и не слышавшие узнают". - Он злобно хихикнул: - Поняли?
- Да, - ответил я устало.
- Добрый вечер, господин директор, добрый вечер! - сказал он громко и
положил трубку. Напоследок его голос неприятно резанул меня, таким он стал
угодливым.
Я подошел к окну и взглянул на часы, которые висели на углу. Было уже
почти половина девятого. Я нашел, что они ужинают весьма обстоятельно. Мне
так хотелось поговорить с Лео, но теперь меня интересовали, пожалуй,
только деньги, которые он мне одолжит. Постепенно до моего сознания дошло,
в каком серьезном положении я очутился.
Иногда я сам не знаю, что пережил в действительности: то ли, что
вообразил себе так ясно, так осязаемо, или то, что со мной случилось на
самом деле. В голове у меня все смешивается. Не могу поручиться, что я и
впрямь видел того мальчика в Оснабрюке, зато ручаюсь, что я распилил с Лео
старый столб. Не могу поручиться также, что я брел пешком к Эдгару
Винекену в район Кальк, чтобы превратить в наличные деньги дедушкин чек на
двадцать две марки. Правда, я отчетливо помню мельчайшие подробности:
зеленую кофточку продавщицы, которая бесплатно дала мне булочки, дырки на
носках молодого рабочего, который прошел мимо, пока я сидел на пороге и
ждал Эдгара; но и это еще ничего не значит. Хоть убей, а я видел капли
пота на верхней губе Лео, когда мы пилили с ним. Я припоминаю также всю до
мелочей ночь в Кельне, когда у Марии был первый выкидыш. Генрих Белен
сосватал мне несколько выступлений перед молодежью по двадцать марок за
выход. Обычно Мария сопровождала меня, но в тот вечер она осталась дома,
потому что плохо себя чувствовала; я вернулся поздно с девятнадцатью
марками чистой прибыли в кармане, но комната оказалась пустой, на смятой
кровати я обнаружил простыню с пятнами крови, на комоде меня ждала
записка: "Я в больнице. Ничего страшного. Генрих в курсе". Я тут же
помчался к Генриху, и от его угрюмой экономки узнал, в какую больницу
положили Марию, побежал туда, но меня не пустили; сперва мне пришлось
разыскать в больнице Генриха и вызвать его к телефону, только после этого
монахиня-привратница разрешила мне войти. Лишь в половине двенадцатого
ночи я наконец очутился в палате, где лежала Мария; все было уже позади,
Мария лежала на больничной койке и плакала, в лице ни кровинки; рядом с
ней сидела монахиня, перебиравшая четки. Пока я держал Марию за руку, а
Генрих вполголоса толковал ей, что будет с душой существа, которое она не
смогла произвести на свет, монахиня невозмутимо перебирала четки. Мария
была, видно, твердо убеждена, что ребенок - так она называла его - никогда
не сможет попасть на небо, потому что он некрещеный. Она без конца
повторяла, что он обречен томиться в чистилище; в ту ночь я впервые понял,
какую чудовищную нелепицу внушают католикам на уроках закона божьего.
Генрих оказался совершенно беспомощным: он не мог рассеять ее страхи, но
именно его беспомощность утешила меня. Он твердил, что божественное
милосердие "более всеобъемлюще, чем юридическая казуистика богословов". А
монахиня все перебирала четки. Но в религиозных вопросах Мария необычайно
упряма, и она без конца вопрошала, где проходит "грань" между догмой и
милосердием. Я запомнил это ее выражение "грань". В конце концов я вышел
из палаты, где казался себе изгоем, человеком совершенно лишним. В
коридоре я стал у окна, закурил и начал смотреть поверх каменной стены на
противоположную сторону улицы, где было кладбище автомобилей. Стену сплошь
оклеили предвыборными плакатами: "Вручи свое будущее СДПГ!" и "Голосуйте
за ХДС!". Этим своим неописуемым скудоумием они, наверное, хотели
окончательно добить больных, которые нет-нет да и взглянут из своих палат
на стену. Плакат "Вручи свое будущее СДПГ!" казался прямо гениальной
находкой, литературным перлом, так сражала тупость молодчиков из ХДС,
которые не придумали ничего лучшего, как просто написать "Голосуйте за
ХДС!". Время уже подбиралось к двум часам ночи; потом мы спорили с Марией,
взаправду ли произошло то, что я увидел... Откуда-то слева прибежала
бродячая собака, обнюхала фонарь, обнюхала плакат СДПГ, потом плакат ХДС и
сделала свое дело прямо на плакат ХДС, после чего медленно потрусила
направо, туда, где улица тонула во мраке. Каждый раз, когда мы вспоминали
потом эту печальную ночь, Мария уверяла, будто я не видел никакой собаки,
а если она соглашалась "поверить" в собаку, то ни за что не хотела
признать, что та сделала свое дело на плакат ХДС. Мария утверждала, будто
я так сильно подпал под влияние ее отца, что, сам того не сознавая, готов
исказить правду и даже солгать, только чтобы настоять на своем, будто
собака "опоганила" плакат ХДС, а не плакат СДПГ. Но как раз ее отец, куда
больше презирал СДПГ, нежели ХДС... И потом, я видел это собственными
глазами и меня не собьешь.
Только около пяти утра я проводил Генриха домой; пока мы шли по
Эренфельду, он на каждом шагу показывал на подъезды, бормоча: "Здесь живут
мои овечки, здесь живут мои овечки..." Сварливая экономка Генриха с
желтыми икрами злобно воскликнула: "Это еще что такое?" Я пошел домой и
украдкой от хозяйки постирал в ванной простыню в холодной воде.
Эренфельд... платформы с бурым углем... веревки, на которых сохло
белье, запрет пользоваться ванной, свист пакетиков с объедками,
пролетавших иногда ночью мимо наших окон, подобно неразорвавшимся
снарядам... глухой шлепок о землю, и снаряд уже замолкал, разве что из
него выпадала яичная скорлупа и с тихим шелестом катилась прочь.
У Генриха опять вышли из-за нас неприятности со священником, так как он
хотел ссудить нас деньгами из церковного благотворительного фонда; я снова
отправился к Эдгару Винекену, а Лео прислал нам свои карманные часы, чтобы
мы их заложили; Эдгар раздобыл немного денег в кассе социального
страхования рабочих; таким образом мы смогли хотя бы рассчитаться за
лекарства, взять такси и наполовину расплатиться с врачом.
Я вспоминал Марию, монахиню, перебиравшую четки, слово "грань",
бродячую собаку, предвыборные плакаты, кладбище автомобилей... и то, какие
у меня были холодные руки, когда я стирал простыню... и все же я не мог
поручиться, что все это происходило на самом деле. Я не стал бы также
ручаться, что старик из духовной семинарии Лео действительно рассказал
мне, будто он звонит в берлинское бюро погоды, чтобы нанести материальный
ущерб католической церкви, а ведь я слышал это собственными ушами, слышал,
как он в это время глотал и чавкал, уплетая сладкий пудинг.
Недолго думая и еще не зная, что я скажу, я набрал телефон Моники
Зильвс. Не успел звонок прозвонить, как она уже подняла трубку:
- Алло.
Мне было приятно услышать ее голос. Голос у Моники сильный и умный.
- Говорит Ганс, - сказал я, - я хотел...
Но она вдруг прервала меня:
- Ах, это вы... - в ее тоне не было ничего обидного или неприятного, но
я явственно понял, что она ждала другого звонка, не моего. Может быть, ей
должна была позвонить приятельница или мать... и все же мне стало обидно.
- Я хотел только поблагодарить вас, - сказал я. - Вы такая милая.
В квартире до сих пор пахло ее духами, "Тайгой" - так, кажется, они
называются. Для нее они были слишком крепкими.
- Меня все это так огорчает, - сказала она, - вам, наверное, тяжело. -
Я не знал, что именно она имеет в виду: пасквиль Костерта, который,
очевидно, прочел весь Бонн, или венчание Марии, или и то и другое.
- Нельзя ли вам чем-нибудь помочь? - спросила она вполголоса.
- Да, - ответил я, - приходите и сжальтесь надо мной и над моим коленом
тоже - оно довольно-таки сильно распухло.
Моника промолчала. А я-то ждал, что, она тотчас скажет: "Хорошо!" - и
мне даже стало жутко при мысли, что она и впрямь последует моему зову. Но
она сказала:
- Сегодня не могу, ко мне должны прийти.
Она могла бы объяснить, кого она ждет, или по крайней мере сказать: Ко
мне зайдет приятельница или приятель. После ее слов "ко мне должны прийти"
я почувствовал себя совсем скверно.
- Ну, тогда отложим на завтра, мне придется, наверное, пролежать
недельку, не меньше.
- А можно мне пока помочь вам как-нибудь иначе, я хочу сказать, нельзя
ли что-нибудь сделать для вас по телефону? - Она произнесла это так, что
во мне проснулась надежда - быть может, все же она ждет просто
приятельницу.
- Да, - сказал я, - сыграйте мне мазурку Шопена, Си бемоль мажор, опус
седьмой.
- Странные у вас фантазии. - Она рассмеялась; при звуках ее голоса моя
приверженность к моногамии впервые пошатнулась. - Я не очень люблю Шопена,
- продолжала она, - и плохо его играю.
- О боже, - возразил я, - какая разница! А ноты у вас есть?
- Должны где-то быть, - ответила она, - подождите секундочку.
Она положила трубку на стол, и я услышал, как она ходит по комнате. Я
ждал несколько минут, пока она снова взяла трубку, и за это время успел
вспомнить, как Мария рассказала мне, что даже у некоторых святых были
подруги. Разумеется, их связывала чисто духовная дружба, но все духовное,
что женщина дает мужчине, у них, значит, было. А меня лишили и этого.
Моника снова взяла трубку.
- Вот, - сказала она со вздохом, - вот мазурки.
- Пожалуйста, - попросил я опять, - сыграйте мне мазурку, Си бемоль
мажор, опус седьмой, номер один.
- Я уже сто лет не играла Шопена, надо бы немного поупражняться.
- А, может, вам не хочется, чтобы ваш таинственный гость услышал, что
вы играете Шопена?
- О, - сказала она со смехом, - пусть себе слушает на здоровье.
- Зоммервильд? - спросил я одними губами, услышал ее удивленный возглас
и продолжал: - Если это действительно он, стукните его по голове крышкой
рояля.
- Этого он не заслужил, - возразила она, - он вас очень любит.
- Знаю, - сказал я, - и даже верю ему, но я хотел бы набраться мужества
и прикончить его.
- Я немного порепетирую и сыграю вам мазурку, - сказала она поспешно. -
Я вам позвоню.
- Хорошо, - ответил я, но мы оба не сразу положили трубку. Я слышал
дыхание Моники, не знаю, сколько времени, но я слышал его, потом она
положила трубку. А я еще долго не опускал бы трубку, только чтобы слышать
ее дыхание. Боже мой, дыхание женщины, хотя бы это.
Фасоль камнем лежала у меня в желудке, и это усугубляло мою меланхолию;
тем не менее я отправился на кухню, открыл вторую банку, вывалил фасоль в
ту же кастрюлю, в какой грел раньше, и зажег газ. Кофейную гущу в
фильтровальной бумаге я выкинул в помойное ведро, взял чистую бумагу,
всыпал в нее четыре ложки кофе и поставил кипятить воду, а после попытался
навести в кухне порядок. Подтер тряпкой пролитый кофе, выбросил пустые
консервные банки и скорлупки от яиц в ведро. Ненавижу неубранные комнаты,
но сам я не в состоянии убирать. Я пошел в столовую, взял грязные рюмки и
отнес их в раковину на кухню. Теперь в квартире все было в порядке и все
же она выглядела неприбранной. Мария умела непостижимо быстро и ловко
придавать каждой комнате прибранный вид, хотя ничего осязаемого, ничего
явного она не совершала. Как видно, весь секрет в ее руках. Я вспомнил
руки Марии - уже самая мысль, что она положит руки на плечи Цюпфнеру,
превращала мою меланхолию в отчаяние. Руки каждой женщины могут так много
сказать - и правду и неправду; по сравнению с ними мужские руки
представляются мне просто кое-как приклеенными чурками. Мужские руки годны
для рукопожатии и для рукоприкладства, ну и, конечно, они умеют опускать
курок и подписывать чеки. Рукопожатия, рукоприкладство, стрельба и подписи
на чеках - вот все, на что способны мужские руки, если не считать работы.
Зато женские руки, пожалуй, уже нечто большее, чем просто руки, даже
тогда, когда они мажут масло на хлеб или убирают со лба прядь волос. Ни
один церковник не додумался прочесть проповедь о женских руках в
Евангелии: о руках Вероники и Магдалины, Марии и Марфы, хотя в Евангелии
так много женских рук, ласковых рук, помогавших Христу. Вместо этого они
читают проповеди о незыблемых законах и принципах, об искусстве и
государстве. А ведь в частном порядке, если можно так выразиться, Христос
общался почти исключительно с женщинами. Без мужчин он, конечно, не мог
обойтись; ведь такие, как Калик, - приверженцы всякой власти, они
разбираются в организациях и прочей ерунде. Христос нуждался в мужчинах
так же, как человек, задумавший переехать на новую квартиру, нуждается в
упаковщиках; мужчины были ему необходимы для черной работы; впрочем, Петр
и Иоанн были не по-мужски мягкими, зато Павел являлся воплощением
мужества, как и подобало настоящему римлянину. Дома нас во всех случаях
жизни пичкали Библией, поскольку среди нашей родни полным-полно пасторов,
но нам ни разу не рассказали о женщинах в Евангелии или о чем-нибудь столь
непостижимом, как притча о неправедном Маммоне. В католическом кружке тоже
не упоминали о неправедном Маммоне; когда я заводил об этом речь, Кинкель
и Зоммервильд смущенно улыбались, словно они поймали Христа на какой-то
досадной оплошности, а Фредебейль утверждал, что в ходе истории выражение
это совершенно стерлось. Его, видите ли, не устраивала "иррациональность"
этого выражения. Можно подумать, что деньги - что-то рациональное. В руках
Марии даже деньги теряли свою сомнительность: у нее была прекрасная черта
- она умела обходиться с деньгами небрежно и в то же время очень
бережливо. Поскольку я совершенно не признавал ни чеков, ни любых других
способов "безналичных расчетов", мне вручали гонорар звонкой монетой прямо
на месте, поэтому нам никогда не приходилось определять наш бюджет больше
чем на два, в крайнем случае на три дня вперед. Мария ссужала деньгами
почти всех, кто к ней обращался, а иногда и тех, кто не думал обращаться:
ей достаточно было выяснить в разговоре, что человек нуждается в деньгах.
Так, она заплатила за зимнее пальто сынишки официанта в Геттингене,
узнав, что мальчику пора поступать в школу; частенько она доплачивала за
билет и плацкарту беспомощным старушкам, которые ехали на похороны и, как
на грех, попадали в мягкие вагоны. Я и не знал, как много старушек
разъезжает по железной дороге, чтобы присутствовать на погребении своих
чад, внуков, невесток и зятьев, и что иногда эти старушки - не все,
разумеется, - кокетничая своей старушечьей беспомощностью, забираются со
всеми своими тяжелыми чемоданами и сумками, набитыми копченой колбасой,
шпигом и сдобными пирогами, в мягкое купе. В этих случаях я, по настоянию
Марии, укладывал тяжелые чемоданы и сумки в сетки для багажа, хотя все
пассажиры понимали, что у бабуси билет в жестком вагоне. А сама Мария тут
же отправлялась к проводнику, чтобы "уладить дело", пока бабусе не
разъяснили, что она малость ошиблась. Чтобы доплатить нужную сумму, Мария
заранее спрашивала, далеко ли едет старушка, а потом осведомлялась, кого
она собирается хоронить. Старушки обычно любезно комментировали действия
Марии, говоря: "Нынешняя молодежь вовсе не такая уж плохая, как люди
думают", и вручали ей гонорар в виде необъятного размера бутербродов с
ветчиной. Особенно много осиротевших бабушек курсирует, как мне казалось,
между Дортмундом и Ганновером. Мария всегда стеснялась, что мы едем в
мягком, и она огорчилась бы не на шутку, если бы кого-нибудь выгнали из
нашего купе только за то, что он не наскреб денег на билет в мягком. С
неистощимым терпением она выслушивала пространные описания родственных
связей и разглядывала фотографии абсолютно чужих людей. Однажды мы провели
целых два часа со старой крестьянкой из Бюкебурга, у которой было двадцать
три внука и все нужные фотографии оказались при себе; таким образом, нам
довелось выслушать двадцать три жизнеописания и познакомиться с двадцатью
тремя фотокарточками молодых мужчин и женщин, которые все без исключения
"вышли в люди"; один внук стал инспектором в Мюнстере, внучка замужем за
железнодорожным служащим, второй внук заведовал лесопилкой, третий занимал
важный пост "в этой самой партии, за которую все голосуют... сами знаете";
о внуке, служившем в бундесвере, старушка сказала, что он сызмальства
любил "прочное положение". Для Марии все эти истории представляли
захватывающий интерес, она находила их необычайно занимательными и
уверяла, что это-то и есть "настоящая жизнь", меня утомляло однообразие
этих историй. Между Дортмундом и Ганновером разъезжает слишком много
бабусь, чьи внуки стали железнодорожными служащими, а невестки безвременно
почили, поскольку "нынешние женщины не хотят рожать... вот в чем беда".
Мария умела окружать заботой и вниманием всех стариков, нуждающихся в
опеке; она даже помогала им звонить по телефону. Как-то раз я заметил, что
ей следовало бы поступить в христианскую миссию при вокзале и она с
некоторой обидой отпарировала:
- А почему бы и нет?
Я сказал это, не желая ее задеть, без всякого злого умысла. А теперь
она-таки оказалась в своего рода филантропической миссии; мне кажется,
Цюпфнер женился на ней, чтобы "спасти" ее, а она в свою очередь вышла за
него замуж, чтобы "спасти" его; правда, я не уверен, разрешит ли он ей
тратить деньги на то, чтобы переводить бабушек из жестких в мягкие вагоны
да еще доплачивать за скорость в поездах прямого сообщения; Цюпфнер отнюдь
не скряга, но он удручающе неприхотлив, так же как и Лео. Однако
неприхотливость Цюпфнера не имеет ничего общего с неприхотливостью,
скажем, Франциска Ассизского, который мог понять прихоти других людей, сам
не имея их. Мысль о том, что в сумочке Марии лежат сейчас деньги Цюпфнера,
показалась мне невыносимой, так же как выражение "медовый месяц" или
дурацкая идея бороться за Марию. Бороться ведь можно только в прямом
смысле этого слова. Даже потеряв, форму как клоун, я имел преимущество и
перед Цюпфнером, и перед Зоммервильдом. Пока они будут становиться в
позицию, я успею сделать три сальто, напасть на них сзади, повалить и
зажать в клещи. Или они намерены драться со мной по всем правилам
искусства? От них можно всего ожидать, даже столь извращенного толкования
"Песни о Нибелунгах". А может, они думали о духовной борьбе? Я их не
боюсь; почему же они не позволили Марии отвечать на мои письма, в которых
я вел своего рода духовную борьбу? Сами не моргнув глазом говорят о
"медовом месяце" и о "свадебном путешествии", а меня обвиняют в
аморальности, жалкие лицемеры! Пусть бы послушали, что болтают официанты
...Закладка в соц.сетях
