Жанр: Драма
Глазами клоуна
...ое вино подают к столу
охлажденным, а красное подогретым. Разумеется, я знал, что есть
официальные учреждения, где совершаются церемонии бракосочетаний и
выдаются соответствующие свидетельства, но я думал, что все это существует
для неверующих или же для тех верующих, которые, так сказать, хотят
доставить маленькое удовольствие государству. Я рассердился не на шутку,
услыхав, что идти туда обязательно, если хочешь сочетаться церковным
браком, а когда Мария заговорила вдобавок о необходимости выдать
письменное обязательство воспитывать детей в католическом духе, между нами
разгорелась ссора. Мне это показалось вымогательством и не понравилось,
что Мария так уж безоговорочно соглашается с требованием выдавать
обязательства в письменном виде. Кто мешает ей крестить своих детей и
воспитывать их в том духе, в каком она считает нужным?
В этот вечер ей нездоровилось, она была бледной и усталой наговорила со
мной в повышенных тонах, а когда я сказал ей потом, что, мол, хорошо, я на
все согласен, согласен даже подписать эту бумажонку, она разозлилась.
- Ты поступаешь так исключительно из лени, а не потому, что веришь в
необходимость высших принципов правопорядка.
И я признал, что действительно поступаю так из лени и еще потому, что
хочу прожить с ней всю жизнь и что готов даже вступить в лоно католической
церкви, чтобы удержать ее. Я впал в патетический тон, заявив, что слова
"высшие принципы правопорядка" напоминают мне камеру пыток. Но Мария
восприняла как оскорбление мою готовность стать католиком ради того, чтобы
удержать ее. А я-то думал, что польстил ей, и даже грубо польстил. Она же
утверждала, будто дело вовсе не в ней и не во мне, а в "правопорядке".
Все это происходило вечером в ганноверской гостинице, в эдакой
фешенебельной гостинице, где тебе никогда не нальют чашку кофе доверху, а
только на три четверти. В дорогих гостиницах все такие аристократы, что
полная чашка кофе кажется им плебейской, и кельнеры гораздо лучше
разбираются в господских правилах хорошего тона, чем господа-постояльцы,
которые там останавливаются. Когда я живу в подобных гостиницах, у меня
всегда такое чувство, будто я ненароком попал в особенно дорогой и в
особенно скучный интернат; вдобавок тогда я валился с ног от усталости -
три выступления подряд. Утром - перед акционерами-сталелитейщиками, днем -
перед соискателями учительских должностей, а вечером - в варьете, и в
варьете меня проводили такими жидкими аплодисментами, что в их всплеске
мне уже почудился будущий провал. Я заказал себе в номер пиво, и
метрдотель этой дурацкой гостиницы ответил мне по телефону таким ледяным
голосом: "Хорошо, сударь", будто я заказал навозную жижу; в довершение
всего они принесли пиво в серебряном бокале. Я устал, мне хотелось выпить
пива, поиграть немного в рич-рач, принять ванну, почитать вечерние газеты
и заснуть рядом с Марией, положив правую руку к ней на грудь и придвинув
лицо так близко к ее лицу, чтобы и во сне ощущать запах ее волос. В ушах у
меня все еще звучали жидкие аплодисменты. Было бы, пожалуй, гуманней, если
бы зрители просто опустили большой палец книзу. Это
пресыщенно-высокомерное презрение к моей особе показалось мне таким же
безвкусным, как пиво в идиотском серебряном бокале. Я был просто не в
состоянии вести разговоры на возвышенные темы.
- Речь идет о том самом, Ганс, - сказала Мария чуть потише; она даже не
заметила, что сказала "то самое" - слова, которые мы употребляли в особом
смысле. Неужели она все забыла? Она, словно маятник, ходила у изножия
широкой кровати, так резко взмахивая сигаретой, что казалось, маленькие
облачка дыма - это точки, которые она ставит после каждого слова. За эти
годы она приучилась курить. На ней был светло-зеленый джемпер, и она
казалась мне очень красивой; лицо - белое-белое, а волосы темнее, чем
прежде, в первый раз я заметил жилки у нее на шее.
- Пожалей меня, - сказал я, - дай мне выспаться, а утром за завтраком
мы еще раз обо всем поговорим, и главное о "том самом".
Но она опять ничего не поняла, повернулась ко мне и встала у кровати;
по выражению ее губ я вдруг почувствовал, что эта сцена вызвана какими-то
причинами, в которых она сама себе не хочет сознаться. Она затянулась, и в
уголках ее губ я заметил несколько морщинок, которых раньше не видел.
Потом она посмотрела на меня, покачав головой, вздохнула, снова
повернулась и опять начала ходить, как маятник.
- Я что-то плохо соображаю, - сказал я устало, - сперва мы поссорились
из-за подписи под этим вымогательским документом... потом из-за
регистрации брака. Теперь я на все согласен, а ты сердишься пуще прежнего.
- Да, - ответила она, - твое решение кажется мне слишком поспешным, я
чувствую, ты просто-напросто боишься объяснений. Чего ты, собственно,
хочешь?
- Тебя, - ответил я; не знаю, можно ли сказать женщине что-нибудь более
приятное. - Иди, ляг рядом со мной и прихвати пепельницу, так нам будет
гораздо удобнее разговаривать.
Больше я уже не мог произнести в ее присутствии слова "то самое". Мария
покачала головой, поставила мне на кровать пепельницу, подошла к окну и
поглядела на улицу. Мне стало страшно.
- Что-то в нашем разговоре мне не нравится... ты говоришь как будто с
чужого голоса.
- Чей же это голос? - тихо спросила она, и меня обманул ее тон - он
вдруг опять стал совсем мягким.
- От твоих слов попахивает Бонном, - сказал я, - католическим кружком,
Зоммервильдом, Цюпфнером... и как их там зовут.
- Возможно, тебе теперь слышится то, что ты раньше видел, - сказала
она, не оборачиваясь.
- Ничего не понимаю, - заметил я устало, - о чем ты сейчас говоришь?
- О боже, - сказала она, - будто ты не знаешь, что тут проходит съезд
католиков.
- Я видел плакаты, - сказал я.
- И тебе не пришло в голову, что здесь могли оказаться Хериберт и
прелат Зоммервильд?
Я не знал, что Цюпфнера зовут Хериберт. Но когда она произнесла это
имя, понял, что речь идет именно о нем. И я опять вспомнил, как они шли,
взявшись за руки. Мне самому бросилось в глаза, что в Ганновере было
гораздо больше священников и монахинь, чем этому городу полагалось по
штату, но я не подумал, что Мария может здесь с кем-нибудь встретиться.
Ну, а если даже и так... ведь когда у меня выдавались свободные дни, мы,
бывало, ездили в Бонн, и она могла сколько ее душе угодно наслаждаться
общением с "кружком".
- Здесь в гостинице? - спросил я устало.
- Да, - ответила она.
- Почему же ты мне ничего не сказала? Мы бы встретились.
- Ты почти не бывал в городе, - начала она, - вся неделя прошла в
разъездах... Брауншвейг, Гильдесхейм, Целле...
- Но теперь я свободен, - сказал я, - позвони им, мы с ними выпьем
внизу в баре.
- Их уже нет, они уехали сегодня после обеда.
- Очень рад, - сказал я, - что ты могла вволю надышаться католическим
воздухом, хотя и импортированным. - Это было не мое выражение, а ее. Время
от времени она говорила, что ей хочется подышать "католическим воздухом".
- Почему ты сердишься? - спросила она. Она все еще стояла лицом к окну
и опять курила, и эти ее судорожные затяжки казались мне чужими, так же
как и ее манера разговаривать со мной. В эту минуту она была для меня
чужой женщиной - красивой, но не слишком интеллигентной, ищущей предлог,
чтобы уйти.
- Я не сержусь, - сказал я, - и ты это знаешь. Скажи мне, что ты это
знаешь.
Она промолчала, но кивнула, я увидел только краешек ее лица и все же
понял, что она с трудом удерживается от слез. Зачем? Лучше бы она
заплакала - бурно, навзрыд. Тогда я мог бы встать, обнять ее и поцеловать.
Но я не встал. Мне этого не хотелось, а поцеловать ее просто так, по
привычке, или из чувства долга - я был не в состоянии. Я по-прежнему лежал
и думал о Цюпфнере и Зоммервильде, о том, что три дня она здесь
хороводилась с ними и ни слова мне не сказала. Наверное, они говорили обо
мне. Цюпфнер возглавляет это их Федеральное объединение католических
деятелей-мирян. Я слишком долго медлил, минуту или полминуты, а может,
целых две, не помню. Но когда я наконец встал и подошел к Марии, она
отрицательно покачала головой, движением плеч стряхнула мои руки и снова
начала говорить о страхе за свою душу и о принципах правопорядка, и мне
показалось, что мы уже лет двадцать женаты. В голосе Марии появилось
что-то менторское; я слишком устал, чтобы вслушиваться в ее аргументы, и
пропускал их мимо ушей. Потом я прервал ее и рассказал о своей неудаче в
варьете, первой за все эти три года. Мы стояли рядышком и смотрели в окно
- к нашей гостинице вереницей подъезжали такси и увозили на вокзал
католических бонз: монахинь, патеров и деятелей-мирян, у которых были
очень серьезные лица. В толпе я увидел Шницлера, он придерживал дверцу
машины, в которую садилась старая монахиня с чрезвычайно благородной
внешностью. Когда он жил у нас, то был евангелистом. Теперь он, видимо,
перешел в католичество или же явился сюда в качестве евангелического
наблюдателя. От него можно было всего ожидать. На улице без конца тащили
чемоданы, и католики совали чаевые в руки портье. От усталости и душевного
смятения все плыло у меня перед глазами: такси и монахини, огни и
чемоданы, а в ушах не переставая звучали убийственно-жидкие аплодисменты.
Мария давно прекратила свой монолог о принципах правопорядка, и она уже
больше не курила; когда я отошел от окна, она пошла вслед за мной,
положила мне руку на плечо и поцеловала в глава.
- Ты такой хороший, - сказала она, - такой хороший и такой усталый.
Но когда я хотел ее обнять, она тихо пробормотала:
- Не надо, не надо, прошу тебя.
И я ее отпустил, хотя этого не следовало делать. Я бросился на кровать,
как был в одежде, и в ту же секунду заснул, а утром, когда проснулся и
обнаружил, что Марии нет, не очень-то удивился. На столе лежала записка:
"Я должна идти той дорогой, которой должна идти". Она дожила почти до
двадцати пяти и могла бы придумать что-нибудь получше. Я на нее не
обиделся, но все же мне показалось, что этого маловато. Я тут же сел за
стол и написал ей длинное письмо, после завтрака я снова сел писать, я
писал ей ежедневно и посылал свои письма в Бонн на адрес Фредебейля, но
она мне так и не ответила.
9
У Фредебейля долго не подходили к телефону; бесконечные гудки
действовали мне на нервы; я представил себе, что жена Фредебейля спит, но
вот звонок разбудил ее, затем она снова заснула и опять вскочила; мысленно
я испытал все те муки, какие претерпела она от этого назойливого звона. Я
уже собрался повесить трубку, но, поскольку мое положение можно было
рассматривать как катастрофическое, решил звонить дальше. Если бы я поднял
среди ночи самого Фредебейля, меня бы это ни капельки не огорчило; этот
тип не заслуживает спокойного сна. Он болезненно честолюбив и, наверное,
даже во сне не расстается с телефоном: вдруг приспичит позвонить или же
вдруг ему самому позвонит какой-нибудь сановник из министерства, редактор
газеты или крупная шишка из этих федеральных объединений католиков, а то
из самой ХДС. Но его жену я люблю. Она была еще гимназисткой, когда он в
первый раз привел ее в их католический кружок; ее поза и то, как она
смотрела своими красивыми глазами на этих людей, болтавших на
богословско-социологические темы, ранили меня в самое сердце. Видно было,
что она куда охотней пошла бы на танцы или в кино. Зоммервильд, на
квартире которого состоялось это сборище, все время спрашивал меня:
- Вам, должно быть, очень жарко, Шнир?
Я отвечал, что мне не жарко, хотя пот градом катился у меня по лбу и
щекам. В конце концов, не выдержав этого переливания из пустого в
порожнее, я вышел на зоммервильдский балкон. Девушка сама была виновницей
их словоизвержения: вдруг она, совершенно невпопад - разговор шел о
размерах и границах провинциализма - заявила, что у Бенна [Готфрид Бенн
(1886-1956) известный немецкий писатель-декадент, некоторое время был
близок к нацистам] есть очень "неплохие рассказики". Фредебейль, чьей
невестой она числилась, покраснел как рак, оттого что Кинкель бросил на
него свой пресловутый выразительный взгляд, который обозначал: "Неужто ты
все еще не вправил ей мозги?" После чего сам начал вправлять невесте
Фредебейля мозги, используя в качестве хирургического инструмента весь
"абендлянд". Бедная девушка была стерта в порошок; я разозлился на этого
труса Фредебейля, который не вмешивался потому, что они с Кинкелем
"единомышленники" - принадлежат к одному идеологическому направлению. Я
давно потерял надежду понять, что это за направление: левое или правое; но
как бы то ни было, у них есть свое направление, и Кинкель чувствовал себя
морально обязанным обратить невесту Фредебейля на путь истинный.
Зоммервильд также пальцем не пошевелил в ее защиту, хотя он представляет
совсем другое направление, опять-таки не знаю какое. Если предположить,
что Кинкель и Фредебейль - левые, то Зоммервильд - правый, а может, и
наоборот. Мария тоже слегка побледнела, но ей импонируют интеллектуалы -
от этого я так и не смог ее отучить; интеллект Кинкеля импонировал также
будущей госпоже Фредебейль: словесную обработку, которой ее подвергли, она
сопровождала вздохами, на мой взгляд почти неприличными. Поистине, на
бедняжку обрушился целый интеллектуальный смерч, в ход было пущено все -
от отцов церкви до Брехта, и, когда я, отдышавшись немного, пришел с
балкона, они впали в состояние полной прострации и пили крюшон... и все
это только потому, что бедная простушка похвалила "неплохие рассказики"
Бенна.
Сейчас у нее уже двое детей от Фредебейля, хотя ей еще нет двадцати
двух; телефонные звонки все еще раздавались в их квартире, и я представил
себе, что в эту минуту она возится с молочными бутылочками, детскими
присыпками, пеленками и вазелином, донельзя беспомощная и сконфуженная, и
еще я подумал о ворохе грязного детского белья и о груде жирной немытой
посуды на кухне. Однажды, когда они доконали меня своими разговорами, я
вызвался помочь ей по хозяйству - подсушивать хлеб, делать бутерброды и
варить кофе; исполнять такую работу мне куда менее противно, чем
участвовать в беседах определенного свойства.
Мне ответил очень робкий голос:
- Да, слушаю, - и по голосу я понял, что на кухне, в ванной и в спальне
все находится в еще более безнадежном состоянии, чем обычно. Запаха я,
впрочем, никакого не ощутил, если не считать запаха сигареты, которую она,
видимо, держала в руке.
- Говорит Шнир, - сказал я, ожидая услышать в ответ радостный возглас:
"Неужели вы в Бонне... вот это мило" или что-нибудь в этом роде, так она
всегда встречает мой звонок, но на этот раз она смущенно молчала, а потом
тихо пискнула:
- Очень приятно.
Я не знал, что сказать. Раньше она всегда просила меня приехать к ним и
показать "что-нибудь новенькое". Теперь она молчала. Мне стало неловко, но
не за себя, а главным образом за нее, за себя было просто неприятно, а за
нее - мучительно неловко.
- Что с письмами, - спросил я наконец с трудом, - что с письмами,
которые я посылал Марии на ваш адрес?
- Они лежат у нас, - сказала она, - пришли обратно нераспечатанными.
- По какому же адресу вы их отправляли?
- Не знаю, - сказала она, - это делал муж.
- Но ведь письма приходили обратно и на конвертах был адрес, по
которому их посылали.
- Это что - допрос?
- Да нет же, - сказал я мягко, - отнюдь нет, но по простоте душевной я
полагал, что имею право узнать, какова судьба моих собственных писем.
- Которые вы, не спросив нас, посылали к нам на квартиру.
- Милая госпожа Фредебейль, - сказал я, - проявите хоть каплю
человечности.
Она засмеялась тихонько, но так, что я все же услышал, и ничего не
сказала.
- Мне кажется, - продолжал я, - что в некоторых вопросах люди все же
проявляют человечность, хотя бы из идеологических соображений.
- Вы хотите сказать, что я отнеслась к вам бесчеловечно?
- Да, - согласился я.
Она засмеялась, опять очень тихо, но все же различимо.
- Меня страшно огорчает эта история, - произнесла она наконец, - но
больше я вам ничего не могу сказать. Дело в том, что вы нас очень сильно
разочаровали.
- Как клоун? - спросил я.
- И это тоже, - ответила она, - но не только.
- Вашего мужа, видимо, нет дома?
- Да, - сказала она, - муж приедет только через несколько дней. Он
совершает предвыборную поездку по Эйфелю.
- Что? - вскричал я; это действительно была новость. - Неужели он
выступает от ХДС?
- Что тут странного, - сказала госпожа Фредебейль, и по ее голосу я
понял, что она с удовольствием повесила бы трубку.
- Ладно, - сказал я, - надеюсь, я могу попросить вас переправить эти
письма мне.
- Куда?
- В Бонн... на мой боннский адрес.
- Вы в Бонне? - спросила она, и мне показалось, что она вот-вот
воскликнет: "Какой ужас!"
- До свидания, - сказал я, - и благодарю вас за вашу гуманность.
Жаль, что пришлось разговаривать с ней таким тоном, но мои силы
иссякли. Я пошел на кухню, вынул из холодильника коньяк и отпил большой
глоток. Это не помогло, тогда я отпил еще глоток, но и это не помогло.
Меньше всего я ожидал, что меня отошьет госпожа Фредебейль. Я думал, она
разразится длинной проповедью на тему о браке и начнет упрекать меня за
отношение к Марии: иногда и она вела себя как упрямый ортодокс, но у нее
это получалось по-женски мило; однако, когда я приезжал в Бонн и звонил
ей, она обычно в шутку требовала, чтобы я снова помог ей на кухне и в
детской. Должно быть, я в ней ошибся или же она опять была беременна и
плохо себя чувствовала. У меня не хватило духу позвонить ей еще раз и
постараться выведать, что с ней. Она была всегда так приветлива со мною.
Скорее всего Фредебейль оставил ей "точные инструкции", как меня отшить. Я
часто размышлял над тем, что жены в своей преданности мужьям доходят порой
до полного идиотизма. Госпожа Фредебейль была еще слишком молода, чтобы
почувствовать, как сильно уязвила меня ее подчеркнутая холодность; и уж во
всяком случае она не способна понять, что ее супруг просто-напросто
приспособленец и болтун, который любой ценой делает себе карьеру, и что он
"устранит" даже свою родную бабушку, если она будет стоять у него на
дороге. Наверное, он сказал ей: "От Шнира надо отделаться", и она без
колебаний отделалась от меня. Она подчинялась ему во всем; раньше, когда
он считал, что я могу быть ему как-то полезен, она была со мной мила, что
соответствовало ее натуре, теперь ей пришлось нагрубить мне, хотя это и
претило ее натуре. Может быть, конечно, я был несправедлив к ним обоим, и
они поступали, как им велела совесть. Если Мария и в самом деле вышла за
Цюпфнера, то, помогая мне установить с ней связь, они бы совершили
греховный поступок... а то, что Цюпфнер являлся именно тем человеком в
Федеральном объединении, который мог пригодиться Фредебейлю, не обременяло
их совесть. Ведь они обязаны поступать правильно и праведно даже тогда,
когда это им самим идет на пользу. Сам Фредебейль поразил меня куда
меньше, чем его жена. На его счет я никогда не питал иллюзий, и даже тот
факт, что он теперь агитировал за ХДС, не мог меня удивить.
Я опять поставил коньяк в холодильник, на этот раз окончательно.
Теперь я, пожалуй, начну звонить им всем подряд, чтобы уж покончить с
этими католическими деятелями. Почему-то я вдруг взбодрился и по дороге из
кухни в комнату даже перестал хромать.
Встроенный шкаф и дверь чулана в передней и те были цвета ржавчины.
На звонок к Кинкелю я возлагал меньше всего надежд... и все же набрал
его номер. Кинкель всегда изображал себя восторженным поклонником моего
таланта, а каждый, кто знаком с нашим ремеслом, понимает, что даже
скромная похвала последнего рабочего сцены наполняет грудь актера
непомерным ликованием. Мне очень хотелось нарушить покой доброго
христианина Кинкеля, и еще у меня была задняя мысль: может быть, Кинкель
проболтается, и я узнаю, где теперь Мария. Он был главой их "кружка";
когда-то он изучал богословие, но отказался от духовной карьеры из-за
красивой женщины и стал юристом; у него семеро детей, и он считается
"одним из самых способных специалистов по социальным вопросам". Возможно,
он и является таковым, не мне об этом судить. Еще до моего знакомства с
Кинкелем Мария дала мне прочесть его брошюру "Путь к новому порядку";
изучив сей опус, который мне, кстати, понравился, я решил, что автор его -
высокий блондин несколько болезненного вида; потом меня познакомили с ним,
и я увидел грузного господина небольшого росточка с густой черной
шевелюрой, просто-таки "пышущего здоровьем", и я никак не мог поверить,
что это и есть тот самый Кинкель. Может быть, я так несправедлив к нему
именно потому, что он выглядит совсем иначе, чем я его представлял.
Когда Мария восторгалась Кинкелем в присутствии отца, старый Деркум,
бывало, говорил" о "Кинкель-коктейле", уверяя, что состав его часто
меняется: то это смесь Маркса с Гвардини, то Блуа с Толстым. При первом же
нашем визите к нему начались страшные мучения. Пришли мы чересчур рано и
услышали, как где-то в глубине квартиры ссорятся кинкелевские дети из-за
того, кто будет убирать после ужина со стола; они громко шипели, и их
унимали тоже шипением. Потом вышел улыбающийся Кинкель, дожевывая что-то
на ходу; сделав судорожную гримасу, он подавил раздражение, вызванное
нашим чересчур ранним приходом. После него появился Зоммервильд, он ничего
не жевал, а только посмеивался и потирал руки. Дети Кинкеля злобно визжали
в глубине квартиры, и их визг находился в вопиющем противоречии с улыбкой
Кинкеля и - усмешкой Зоммервильда; мы слышали сухой треск пощечин, затем
двери плотно закрыли, но мне было ясно, что визг стал громче прежнего. Я
сидел рядом с Марией и от волнения курил сигарету за сигаретой, совершенно
выведенный из равновесия какофонией в глубине квартиры, а Зоммервильд
болтал с Марией, улыбаясь своей неизменной "всепрощающей и снисходительной
улыбкой". Мы приехали в Бонн в первый раз после своего побега. Мария
побледнела от волнения, а также от благоговения и гордости; я ее хорошо
понимал. Для нее было очень важно "примириться с церковью", и Зоммервильд
был с ней так любезен, а на Кинкеля и Зоммервильда она взирала с
благоговением. Мария представила нас с Зоммервильдом друг другу, и, когда
мы снова сели, Зоммервильд сказал:
- Вы случайно не в родстве с теми Шнирами из концерна бурого угля?
Меня это разозлило. Он ведь прекрасно знал, с кем именно я в родстве.
Каждому ребенку в Бонне было известно, что Мария Деркум "перед самыми
экзаменами сбежала с молодым Шниром из концерна бурого угля, Хотя была
такой набожной". Я не счел нужным отвечать на этот вопрос. Зоммервильд
засмеялся и сказал:
- С вашим дедушкой мы ездим иногда на охоту, а вашего батюшку я время
от времени встречаю в боннском Благородном собрании, где мы играем в скат.
Я опять разозлился. Не такой уж он дурак, чтобы предположить, будто вся
эта дребедень с охотой и Собранием может мне импонировать, и непохоже
было, что он болтает чепуху от смущения. В конце концов я тоже заговорил:
- Вы ездите на охоту? А я-то думал, что католическим священникам
запрещено охотиться.
Наступило неловкое молчание: Мария покраснела, Кинкель в смущении
забегал по комнате - он искал штопор; его жена, которая только что вошла,
начала сыпать соленый миндаль на блюдо, где уже лежали маслины. Даже
Зоммервильд покраснел, что совершенно не шло к нему, так как он был и без
того красен. Он ответил мне не повышая голоса, но все же немного
раздраженно:
- Для протестанта такая осведомленность удивительна.
- Я не протестант, - сказал я, - все эти вопросы интересуют меня
постольку, поскольку они интересуют Марию.
Пока Кинкель наливал вино, Зоммервильд разъяснял мне:
- Нет правил без исключений, господин Шнир. В нашей семье из поколения
в поколение передается профессия старшего лесничего.
Если бы он сказал просто "лесничего", я понял бы его, но он сказал
"старшего лесничего", и это опять раздосадовало меня, впрочем, я ничего не
ответил, только поморщился. И тут они начали свой разговор глазами.
Госпожа Кинкель взглядом сказала Зоммервильду: "Оставьте его, он еще
совсем мальчишка". А Зоммервильд ответил ей тоже взглядом: "Мальчишка, и
притом довольно невоспитанный". Кинкель, наливая мне последнему,
опять-таки взглядом сказал: "Боже мой, какой вы еще мальчишка". Вслух он
произнес, обращаясь к Марии:
- Как поживает отец? Не меняется?
Бедная Мария была такой бледной и смущенной, что смогла только молча
кивнуть. И тут Зоммервильд сказал:
- Что стало бы с нашим добрым, старым, столь богобоязненным городом без
господина Деркума?
Я снова разозлился, вспомнив, что мне рассказывал старый Деркум:
Зоммервильд подговаривал ребятишек из католической школы не покупать у
Деркума конфеты и карандаши.
- Без господина Деркума, - сказал я, - наш добрый, старый, столь
богобоязненный город стал бы еще более мерзким. Деркум по крайней мере не
фарисей.
Кинкель с изумлением посмотрел на меня и поднял свою рюмку:
-
...Закладка в соц.сетях
