Жанр: Драма
Супружеская жизнь
...ет
поезд. К этому добавляется и вой транзистора: Мариэтт любит подметать пол под музыку.
Шумит миксер, плещется вода в стиральной машине, гудит пылесос. Ребятишки Габриэль -
чуть постарше - идут на выручку к Никола, берут приступом лестницу. Мариэтт, добрая душа,
кричит:
- Потише вы там! Наверху папа работает.
Разве у нас тишины дождешься, да никогда! Даже в уборной. Всегда найдется он или она,
кому не терпится, и они начинают толкать дверь. Одно время моим убежищем стала ванная
комната. Мне нравилось пораньше утром спокойно погрузиться в ванну, чтоб волосы на коже
шевелились, как водоросли, чтоб время, тело, заботы утрачивали свою тяжесть. Но Мариэтт
начинала сердиться:
- Ну, скоро ты выйдешь? Мне нужно умыть малышей.
Имеется вышеупомянутый кризис власти.
Дети творят все, что хотят. Им безразлично, что говорит Мариэтт, ее губы для них - это
прежде всего присоски для поцелуев.
Конечно, я пытаюсь вмешиваться. Но можно ли вечером требовать от Никола
послушания, если днем этого никто не добивается? Меня сразу одергивают:
- Он будет плакать, ты этого хочешь? Малыш такой нервный!
Я отступаюсь. Да, в сущности, мне вовсе и не хочется вмешиваться. Мне не понравилось
бы, если б у меня оспаривали мои права (впрочем, их и не оспаривают). Но как только я
начинаю их осуществлять, я наталкиваюсь на трудности. Не хватает находчивости и
внимательности, когда дело касается пустяков, я не люблю прибегать к власти по мелочам, это
мне не по душе и даже оскорбляет. И тем самым я соглашаюсь на то, чтобы прибегали к власти,
когда дело касается меня. Когда дело касается "незначительных" вопросов, Мариэтт, плохо
воспитывающая детей, отлично справляется со мной. Я не вижу в этом большого преступления.
Для меня достаточно считать, что в вопросах существенных решение остается за мной. Но ведь
известно, что именно генералы склонны занимать второстепенные посты в своем собственном
доме, и, желая отдохнуть от нашивок, повинуются. Говорят, что у каждого своя сфера. Но моя
сфера все суживается.
Я чаще отсутствую, дома бываю урывками, и, конечно, мне трудно иметь перевес над
непрерывным присутствием Мариэтт - она постоянно находится на своем посту. Со временем
в заботе о главном я решился выдать Мариэтт доверенность на текущий расчетный счет в
банке. Она сама разбирается со всей медицинской писаниной, с консультациями, прививками,
историями болезни, а также с писаниной деловой, где чуть ли не тысяча и одна анкета,
декларации, справки с места жительства (заставляющие вас бесплодно растрачивать часы своей
жизни, чтоб доказать, что вы живы). Мариэтт обладает подлинно женским терпением, ее
вмешательство меня весьма устраивает и освобождает от всякого желания совать во все эти
дела свой нос. Жена сняла с меня эти заботы и постепенно лишила той власти, которая прежде
была мне уготовлена. Пожалуй, еще добавлю, что приходящая прислуга, мойщик окон,
почтальон и мусорщики, сборщик, получающий по счету за электричество, торговцы, агенты
страхового общества общаются только с ней, никогда со мной не встречаясь. Точно так же и
детишки: едва я рассержусь, невольно поворачиваются к матери, чтоб узнать, как им быть, а
угрозы мои им не так уж страшны. Я сохраняю вес только в качестве адвоката, именуемого
почтительно метр Бретодо . Стоит появиться клиенту, и Мариэтт, как сдержанный и вежливый
секретарь, стушевывается, обронив фразу:
- Пойду узнаю, сможет ли он вас принять.
С помощью этой уловки и необходимости для меня иметь связи с людьми других
профессий (в клуб "Ротари" я не попал - ведь имеются более известные адвокаты, чем я)
Мариэтт дала согласие на то, чтобы я стал членом "Клуба 49". С тех пор в субботние вечера
этот клуб обеспечивает мне некоторую независимость (конечно, относительную). Что же
касается всего прочего, то тут уж тон совсем иной.
- Холодно. Надень кашне. Да-да, твоего мнения я не спрашиваю - не хочу, чтоб ты
занес домой насморк. Вот еще что, после суда зайди к Гроло на улицу Вольтера, возьми там
пластинки, я их заказала ко дню рождения Арлетт.
И есть эта небрежность Мариэтт, дневная.
Жена обременена многими заботами, и, конечно, не может, как Рен (у которой это
единственное занятие), наряжаться, быть модной картинкой, которой я бы восхищался, с
шикарной прической, сооруженной дорогостоящим парикмахером. Но я вижу ее только
небрежно одетой - подействовал пример Габ, особы активной, но всегда одевающейся кое-как,
подобно многим южанкам. Постепенно она превращается в настоящую замарашку. Пример
этот тем более опасен, что Габ зло отбивается, если ей делают замечания на этот счет:
- Когда целый день торчишь у стиральной машины, не будешь думать о том, как
соблазнить мужчину!
И даже больше:
- Подумаешь, упаковка! Да ну ее к черту! Какое значение она имеет? Разве мой Эрик не
знает, что там под ней скрывается?
Мариэтт еще не дошла до этой стадии. Однако муж, не правда ли, всего только муж с
подтяжками на плечах, который и жену видит в такой же упряжке - в поясе с подвязками для
чулок, - тот самый мужчина, преданность которого измеряется каждый вечер, когда
расстегиваешь пуговку и при этом чересчур выступает живот или уж слишком большой
кажется грудь.
Для мужа не одеваются, а только раздеваются. Костюм - для того, чтоб побежать в
молочную, домашний передник - для мужа. На этот счет зря усердствуют женские журналы.
Мариэтт чересчур уверена во мне и слишком уверена в себе, считает себя пристроенной, а
значит, свободной от брачного парада и не беспокоится о том, чтобы возбуждать во мне
восторги.
Имеется и другая небрежность, ночная.
О, Мариэтт ни в чем не отказывает, и я могу себя с этим поздравить. Но уже через десять
секунд мы поворачиваемся спиной друг к другу и можем поразмыслить над парадоксом: Ты
будешь обладать все меньше и меньше тем , чем будешь владеть все больше и больше .
Скажем откровенно: не следует удивляться тому, что после восьмидесяти месяцев брака
супружеская близость становится более будничной и не столь частой. Говорят даже, что
любовь длится дольше, если ей сопутствует умеренность, поддерживающая любовную жажду.
Такова мужская точка зрения. Я не думаю, чтобы Мариэтт придерживалась такого же мнения.
Она молчит и тревожно шевелится в кровати, если я проявляю безразличие несколько дней.
Она бессознательно предпочитает ренту. Рента дает уверенность. Ритуал - я чуть было не
сказал "выполнение обязанности" - доказательство действием. Но говорю - знак внимания.
Друзьям жмут руки, тетушку целуют, жену сжимают в объятиях. Что легче сделать по заказу -
поцеловать или крепко обнять? Лучше помолчим. И так уже все это выглядит препротивно. Но
почему нельзя признаться в том, что путь к удаче связан с тем, чтоб принуждать себя? Держу
пари, что из ста мужчин едва ли найдутся двое, которые могли бы по совести сказать, что они
никогда не делали над собой усилий.
Мне кажется, я неплохо сколочен: обладал, обладаю и, надеюсь, еще долго буду обладать
способностью к продолжению рода; по сему поводу я придерживаюсь весьма вольной
философии - считаю, что из всех наслаждений это наиболее постоянное, самое бескорыстное,
единственное, в котором не изменяешь самому себе и не предаешь другого, и по самой природе
своей оно близко множеству милых чувств, которые связывают вас с вашими родителями, с
вашими детьми, с жизнью, порожденной этим наслаждением.
Но, по правде говоря, оно порождает чересчур много. Как его ни воспевай, но приходится
еще и подсчитывать на пальцах, уже переставших трепетать. Известно, что влечет за собой
небрежность. Известно и то, как это все отравляет, как обедняет состояние блаженства
необходимость заниматься в такие минуты калькуляцией; так или иначе, порыв от этого
страдает.
Пятое апреля. Жалуешься, что недостаточно энергичен, и вдруг, оказывается,
переусердствовал.
День, три дня, шесть дней опоздания. Лицо Мариэтт вытягивается. Появляется мадам
Гимарш, затем Габриэль, и снова у них какой-то таинственный вид, снова начинаются
переговоры, и, если я прохожу случайно мимо собеседниц, на меня посматривают косо.
Мариэтт, которая прежде предупреждала меня о своих тревогах, теперь уже этого не делает.
Случаются, мол, ошибки. Но есть же средства, они дают эффект, если спохватиться
незамедлительно (или, по крайней мере, они считаются эффективными, только надо
действовать поспешно, чтоб природа изменила свои намерения).
Я молчу, принимаю значительный вид, сам ни о чем не спрашиваю. Я доволен, что меня
сторонятся, хоть и пытаюсь скрыть это, ведь сама Мариэтт не хочет, чтоб я вмешивался, и
советов ищет лишь внутри своего клана; и сей клан, который обычно казался мне слишком
навязчивым, на этот раз меня вполне устраивает. Я чувствую себя подлецом. Чувствую в душе
нежность. Я очень внимателен к неласковой, хмурой Мариэтт, которую мучат опасения, она
внутренне сетует на меня, но не хочет показать своей неприязни.
Пятнадцатое апреля. Мариэтт безуспешно проглотила несколько пилюль. Подсчеты уже
делают более откровенно. Мадам Гимарш вдруг огорошила меня, словно я был в курсе дел с
самого начала:
- Десять дней - это уже крайний срок.
Звонят разным приятельницам, не могу установить точно кому.
- Знаешь, у меня неприятность. Нет ли у тебя...
Нет, у подружки нет, но она знает какую-то другую, у которой есть. Правда, то, что у нее
есть, может быть, и бесполезно. Разговоры кажутся весьма туманными, хотя приводятся случаи
успеха, все это тянется, тянется. Но вот на двенадцатый день опоздания приносят некую
коробочку. В ней всего три ампулы, а надо якобы иметь пять, чтоб добиться решающего
эффекта. Мадам Гимарш ведет детей гулять на бульвар, а Мариэтт, пользуясь их отсутствием,
удаляется на кухню с Габриэль, и та делает ей укол; с обычной своей решительностью она
шпигует ее этим снадобьем, как настоящая медсестра, и, натягивая Мариэтт трусики, ворчит:
- Хоть бы у меня кто-нибудь нашелся помочь, когда надо...
Тридцатое апреля. Напрасные старания. Опоздали или же средство оказалось
никудышное, а может, и ампул не хватило. Мариэтт с матерью только что вернулись от доктора
Лартимона, к которому пошли узнать то, что им и так было ясно. Я слышу, как они топчутся
внизу, в гостиной, вместе с Арлетт, которая оставалась дома с детьми и с дядей Тио. Как это
свойственно старикам в отставке, его любопытство ко всяким семейным новостям растет. Я
наконец-то выпроваживаю клиентку, жену мелкого жулика из страхового общества. Вот уже
целый час она пытается заставить меня заботиться о своем муже и увильнуть от внесения
аванса на расходы по его делу. Ну вот, она ушла. Спускаюсь к своим. Никола уже вооружился
приторным леденцом, который ему всегда притаскивает бабушка, и с признательностью сует
его в рот. На коленях у Арлетт сидит Лулу и сосет из бутылки молоко. Мариэтт забилась в
кресло, свернувшись клубком, в котором как бы укрылся еще невидимый третий младенец. Ах!
Как давно это было, та первая радостная весть, что союз наш принес долгожданного Нико.
- Ваша взяла, - говорит мадам Гимарш.
У этой дамы, выходившей пятерых детей да еще, кажется, имевшей два выкидыша, сейчас
очень мрачный взгляд. Она обо всем забыла. Нет, не так. Не забыла. Просто устраивает мне
семейную сцену, какую устраивала Эрику и много раз повторяла перед собственным мужем с
того времени, когда желанное количество детей - мальчик и девочка - было у них
превышено. Считается, что если у девушки родился ребенок, то виновата она сама. А если у
замужней женщины появился лишний младенец, виноват только муж. Незамужняя сама себя
подставляет под удар. Замужняя перекладывает вину на другого: невинная и пассивная, словно
картонная мишень, она всегда под обстрелом, и муж, этот сладострастник, неизменно попадает
в цель. Нет, все это вслух не говорится. Об этом едва ли даже думают. Однако осуждение
ощутимо, оно носится в воздухе, оно витает вокруг виновника. И все же мое упорство в
исполнении супружеского долга, предписанного моральными принципами, вызывает
снисхождение ко мне, чему помогает и присутствие дорогих крошек, появившихся благодаря
моим первым усилиям.
- Чего же вы хотите? - говорит Тио с той неуклюжестью, которую всегда проявляют
мужчины в таких деликатных делах, - зять создан, чтоб плодить!
Он еще продолжает, несчастный:
- Ведь нельзя же выдавать жену строго по рецепту. Предписывать способ пользования да
еще должную дозировку...
Никто не смеется, и я веду себя столь же глупо, как он. Вместо того чтобы поддаться
первому желанию тут же обнять жену, поздравить ее - это сделал бы любой вежливый
человек, - я вдруг останавливаюсь и самым нелепым образом вопрошаю:
- Ну, что же теперь делать?
- А что мы, по-твоему, можем сделать? - говорит Мариэтт.
Рен, которую труднее извинить, недавно подала нам пример, и я знаю по крайней мере
три подпольных адреса, куда в таких случаях обращается большинство знакомых нам семей.
Может, еще сумеем выпутаться. Но Мариэтт смотрит на меня, и я чувствую, что она этого не
хочет. Могу поклясться, что она против. Жена, конечно, не в восторге от того, что будет еще
один ребенок. Но сейчас она решила защитить его. Больше ничего не будет пробовать. Ее мать
и сестра две недели помогали ей бороться с природой, но теперь и они за то, чтоб ничего не
предпринимать. Ограничились ворчанием, вот и все.
- Обидно, да уж ничего не поделаешь, - сказала мадам Гимарш.
- Если бы еще я была уверена, что это девочка! - воскликнула Мариэтт.
Ее желание исполнилось.
Но эта беременность была гораздо более тяжелой, чем предыдущие, с обмороками,
судорогами, рвотой, потерей кальция в организме, вызвавшей глухоту правого уха. И как раз в
это время дети болели корью, а затем коклюшем, все это добавило ей много забот. Не говорю
уже о дурном настроении и обиде на меня. В течение четырех месяцев она то и дело
доверительно шептала навещавшим ее приятельницам - я это слышал чуть ли не сто раз:
- Мой муж не так уж рад, знаете!
Даже присутствие детей ее не останавливало, даже когда у нас бывали подрастающие
племянницы девяти, восьми и семи лет, которые прислушивались, навострив розовые ушки, и
удивлялись, что их мама Габриэль, хотя она такая любящая мама, тоже вторила словам тети
Мариэтт и вовсе не думала, что появление на свет маленьких деток так уж необходимо. Я тоже
начинал волноваться, но после одного случая несколько успокоился. Я долго буду об этом
вспоминать. В то утро я был дома, держал Никола на коленях и поспешно допивал свой кофе,
так как должен был успеть забежать в тюрьму и повидать одного заключенного. Мариэтт
позавтракала, но ее мутило. Она мучилась тошнотой и, искоса глядя на меня, прошептала:
- Как вспомню, что еще целых пять месяцев терпеть!
Внезапно она схватилась за живот.
- Тебе опять нехорошо? - вскрикнул Нико, вскакивая на ноги.
Этот крепыш в коротких штанишках глядел на нее твердым мальчишечьим взглядом, и
волнение его выдавали только трепещущие ресницы.
- Нет, - ответила Мариэтт, подхватив его на руки, - твоя сестричка толкается.
Она покраснела и выглядела смущенной. Больше ничего не сказала. Но наступил конец ее
недовольству, и через несколько дней оно сменилось мужественным ожиданием, хотя
временами повторялись обычные жеманные жалобы и кисло-сладкие рассуждения. Сокровища
магазина на улице Лис не помешали тому, что опять все вязальщицы взялись за приданое, и
Нико не переставал удивляться, что у мамочки так много всяких детских штучек , и в ответ
слышал, что воробьиха-мать, когда надо, охотно вырывает у себя собственные перышки, чтоб
устлать ими гнездышко .
Мариэтт сочла необходимым объяснить Нико популярно и образно, что с ней сейчас
происходит, заговорила с ним о высиживании птенчика, которого птичка-мама держит в тепле,
у самого своего сердца. Это несколько покоробило целомудренную мадам Гимарш, и она
торжественно заявила:
- Еще увидите, куда заведут вас эти новые методы воспитания!
И действительно, любопытный Нико, совсем не удовлетворенный поэтической
транскрипцией сексуальной азбуки, инстинктивно рванулся к существу дела и напрямик
спросил:
- А как ты ее туда засунула?
- Ну, это было легче легкого, - растерянно обронила Мариэтт.
Я присутствовал при этом и не преминул прибегнуть к какой-то путаной притче, согласно
которой мать-земля принимает в дар от отца семечко растения. Потом что-то забормотал о
некоем питомнике для выращивания саженцев. Еле-еле я выбрался из этого трудного разговора.
Сам был поражен собственным упорным желанием не походить в деле зачатия на плотника
Иосифа. Мне хотелось доказать сыну, что всех маленьких Нико матери только завершают, но
зачинает их отец. И мой мальчишка, довольный тем, что он тоже мужчина, по-видимому,
гордился мной, а Мариэтт, слегка пожав плечом, улыбнулась, внутренне убежденная в великом
преимуществе своего пола.
- Если ты надумаешь завершить Марианну, - сказала она, - я не возражаю.
- Ты ее зовешь Марианной? - спросил Нико.
Мариэтт утвердительно кивнула головой. Впервые она сама предложила имя. Я не
обмолвился ни словом, учитывая то обстоятельство, что фамилия останется моя. Мария (имя
бабушки Мариэтт), Мари (ее мамы), Мариэтт, Марианна - так будет продолжена женская
линия в семье Мозе. Стало быть, моей доченьке придется до свадьбы носить фамилию Бретодо,
но имя ее останется с ней на всю жизнь; сохранится ли и дальше эта преемственность, которая
немного соперничает с нашей? Мариэтт предрешила: у нее будет дочь.
Но ее желание исполнилось с лихвой: у нее родилась двойня, и колыбелька Марианны
дополнилась колыбелькой Ивонны.
Когда доктор Лартимон, уверенный, что его стетоскоп не ошибся, еще за три месяца
предупредил нас о том, что ожидается двойня, то скажу откровенно: удар нелегко было
вынести, снова возобновился концерт жалоб, четверо маленьких ребят - ну не ужасная ли
перспектива на ближайшие годы! Бретодо, этот последний в своем роде, муж, в способностях
которого сомневались, оказался плодовитым кроликом, как Эрик. Мадам Гимарш с грустью
сообщила, "как изменилось настроение тетушки Мозе, старуха дала понять, что состояние
невозможно дробить на бесчисленное количество детворы. Сия забота меня мало волновала.
Нет, все-таки тревожила: ведь с ростом материального бремени гордость сникает и человек
хватается за самую ничтожную надежду. Я не представлял себе, как же мне справиться со
всеми трудностями в ближайшее время. В нашем тихом городе не было особых перспектив для
роста преступлений и всякого судебного крючкотворства, которые могли бы увеличить мой
бюджет. Один лишь дядя Тио, которому горько было видеть, до какой степени я пал духом,
попытался, хоть и грубовато, приободрить меня.
- А ты чего хотел? Женился - получай семью! Заполучил родственников от своей жены,
а затем еще тех, кого она начала производить. Нечего жаловаться: теперь имеешь право на
сорокапроцентную скидку на железных дорогах!
И когда я, отец, страдающий от изобилия детей и от укоров совести, раздираемый
боязнью и сомнениями, с беспокойством говорю Тио, что опасаюсь холодного отношения к
близнецам, он громко смеется:
- Да что ты, друг! Бабы всегда вопят, когда родится второй. Но стоит новым бесенятам
появиться на свет, мамаши ликуют. У отцов сердце ноет под бумажником, который тощает. У
матерей сердце радуется под налившейся грудью. Увидишь сам!..
И я увидел.
В день первого посещения роженицы я встретил в палате все племя Гимаршей. И в каком
оно было экстазе! Чтоб успокоить все эти рты, жаждущие немедленно присосаться поцелуем к
близнецам, не хватило бы и десяти младенцев. Разве не желанны они, мои девочки? Погодите,
погодите! Не желаешь зачастую того, чего у тебя нет. Но едва заполучил, желаешь сберечь. Все
уже забылось, в том числе и тьма предстоящих забот, огромных расходов, бессонных ночей,
бесконечных неприятностей. Меня даже поздравили. И сгоряча я нашел совершенно
естественным шепот Габриэль, с завистью склонившейся над близнецами.
- Это глупо! Но ужасно хочется завести и себе таких.
1962
На моем письменном столе счет "Водопроводной компании". Я не удивлен, что надо
заплатить много денег. Шум воды, текущей по трубам, у нас не смолкает, он разносится по
всему дому, когда кран открыт, и заканчивается гидравлическим ударом, когда кран
закрывается, - таков лейтмотив; нет нужды прислушиваться, где это раздается - близко или
далеко, громко или приглушенно, все время я замечаю этот плеск воды в кастрюле, в тазу, в
уборной, в биде, в ванне, в баке и в раковине на кухне. В доме людей много; я знаю, в какие
часы, в какие дни недели больше пользуются водой. Расход ее свидетельствует обо всем: о
напряжении домашних работ, их бесконечном многообразии, о часе пик, о редких паузах; о
том, сколько нас здесь, ибо расход этому пропорционален; даже о нашем возрасте: у детворы
небольшая поверхность тела, но как же она пачкается, как часто приходится их мыть, и это
начисляет на счетчик куда больше кубометров, чем наше собственное омовение.
В семье любовь не является мерой повседневных нужд. Она, скажем, нимб: маленькое
солнце с затмениями (в лучшем случае), а в других случаях - колечко дыма, да и то не очень
круглое. Что касается денег, то они непрерывно и конкретно воплощают приток и утечку
средств, требующихся для семейной жизни. Деньги истребляются нещадно. Верный показатель
тут - вода. Будничный и вместе с тем поэтичный. Вода, которая освежает, фильтрует,
ошпаривает кипятком, растворяет, капает, разводит, замачивает, обдает, охлаждает, кропит,
хлюпает, вымачивает, моет, полощет, орошает. Вода, которая бежит по невидимым свинцовым
трубам, как электрический ток по проводам, и вдруг вырывается из крана чистейшей струей,
предназначенной для тысячи нечистых надобностей, а вскоре, уже грязная от соприкосновения
с нами, возвращается под землю через сточные трубы. Помои от мытья посуды, стирки, вода
после варки пищи, напитки, вода, отдающая хлором в кране, но она может стать и минеральной
водой "Эвиан" в стаканчике ребенка; вода в туалетной комнате, омывающая нас сверху донизу
- и лицо, и все тело. Вода в больших и малых количествах - пролитая лужица, которую
подтирают половой тряпкой, и та вода, что требуется для приготовления соков, соусов,
липовых отваров, травяных настоев, варки сиропов, хранящихся в стеклянных банках, - всюду
вода. Ее спускают в уборной, ее освящают в церкви, ею брызгают белье для глажки, ее вводят в
состав жавелевой воды, в раствор перекиси водорода для промывания царапин и ран. И снова
капли воды - они в слюне, брызнувшей из уст болтушки, они же в слезах, льющихся в часы
тяжкой грусти и мелких огорчений.
Я шучу. Хотя шутить не над чем. Эта вода, что течет и течет и набирает кубометры, эта
вода так необходима женщинам, и ее так обильно использует Мариэтт. Она лучше меня знает,
во что это выливается и сколько утоплено времени и труда в этой воде, раз ее потребление
возросло втрое...
Все мелкие проблемы вроде "вопроса о прислуге" не привлекали внимания наших отцов,
господ рассеянных, солидных и склонных брать на себя лишь "высшую ответственность"... От
них в назидание сыновьям, хорошо помнящим их царствование (ныне оно нам кажется менее
нестерпимым, когда мы уже стали их преемниками), остались (и хранятся их старейшими
подданными) прелестные семейные фотографии: на них мы видим спокойного, серьезного
главу семьи, в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, - господина, облик которого
подтверждает, что он поглощен великими задачами. Этот господин, несомненно натура
сильная, склонился к супруге, которая на одну восьмую ниже его и на четверть моложе (надо
проявлять благоразумие: красота исчезает раньше, чем мощь), причем супруга, по описаниям
очевидцев, отличалась отменными качествами женского пола: чистотой, мягкостью,
преданностью, благочестием, любезностью и, чтоб не позабыть, скромным изяществом; умела
сохранять и достоинство, и непринужденность, и обладала той стрекозиной легкостью, которая
в соединении с трудолюбием муравья создала ей славу радушной хозяйки, блистающей
вежливостью, восхитительно и совсем недорого одевающейся, да еще репутацию прекрасной
матери, у которой необыкновенно воспитанные чистенькие детки - они не позабудут
поздороваться с гостем, даже за малюсенькую конфетку скажут: "Мерси, мадам" - и по
первому знаку мамочки бесшумно и безропотно исчезнут из комнаты и тут же бросятся
готовить уроки.
Вы вправе посмеяться над этим.
Для наших жен, конечно, помещают более современные картинки в иллюстрированных
журналах; около любимого мужа, хорошего добытчика, подходящего возлюбленного, молодца
с широкими плечами, настоящего семьянина, цветет молодая мать, нежная королева, абсолютно
независимая среди своих таких же независимых детей, она знает, что ей повезло, как принцессе
Паоле, обладающей наследниками, которых так не хватает королеве Фабиоле. Молодая мать,
само собой разумеется, здорова и красива, у нее есть все, чтоб отстоять свою личность; она
женщина культурная, ибо читает все подряд; хорошая хозяйка, так как много знает и может,
нажав пальчиком кнопку, делать все без посторонней помощи и совсем не уставая, поскольку
приводит в действие целую армию механизмов, делающих белье белым, волосы сухими,
превращающих бульон в суп-пюре, заставляющих паркет блестеть, аккуратно режущих баранье
жаркое на части, мелющих кофе и выдающих хорошо отфильтрованную информацию.
На этот раз вы едва улыбаетесь. Разве такая программа суперавтоматов, которые сделают
женщину счастливой, не распространяется "массовой информацией", феями рекламы? Хотя я
робко над ними издевался, но и сам мечтаю об их волшебной палочке и охотно (?) сложил бы с
себя остаток полномочий главы семьи, только чтоб полюбоваться таким хозяйством в своем
доме; я удивлен, удручен и даже виню себя в том, что не мог, не сумел создать для жены своей
такие вот условия, которые позволили бы ей предстать передо мной совсем в ином виде.
Теперь все стало совсем просто: уже нет мадам Бретодо или почти что нет. Мариэтт едва
выкраивает час в д
...Закладка в соц.сетях
