Жанр: Драма
Супружеская жизнь
...лько потому, что исчезла ее красота. Я
почувствовал, что меня заодно с ней чудовищно обездолили, лишили былого очарования, что
поруганы все мои юношеские воспоминания в лице их самого прелестного свидетеля. Она это
хорошо поняла. И я заметил, как задрожали ее ресницы.
- Ты и я... - прошептала Одиль. - Это уже такая старая история. Просто не верится. И
тем не менее...
Ироническая улыбка пробежала по ее губам:
- Ох, и посмеялись бы над нами сейчас те самые сорванцы, какими мы прежде были!
Но задорная шутливость уже исчезла, и передо мной снова круглое спокойное лицо,
внушающее доверие, и этот туз червей, тщательно выведенный губной помадой. Вот и
традиционный вопрос:
- Ну как? Ты счастлив?
Если речь зашла о счастье, то уж тут малодушие мужчины может сравниваться только с
глупостью спрашивающей женщины. Сказать ей: "Да, я счастлив!" кажется ему смешным;
сласти, счастье - все это патока, а не те благородные мясные блюда, которые рождают в
человеке силу и честолюбие. А кроме того (если не касаться того, что необходимо оберегать
свою жену), такой ответ может быть неприятным для женщин: он вычеркивает их из прошлого
или из будущего мужчины. Но с другой стороны, ответить: "Нет, я несчастлив" кажется
неблагодарным, да и досадно самому быть несчастливцем - значит, промахнуться. Человек
разумный в таких случаях всегда отвечает так, будто ему задали вопрос о его здоровье:
- Все в порядке, спасибо.
Но интервью все еще не закончено,
- И хранишь верность? - воскликнула Одиль с характерным для нее смешком.
- Как и ты, полагаю.
- О, - подхватила она, - с четырьмя-то детьми, подумай! Если б мне и взбрело в
голову, некогда бегать на свидания.
Еще раз юная Одиль 1950 года, не задававшаяся никакими вопросами, жаждавшая
наслаждений, проглянула сквозь облик Одили 1959 года.
- Вот странно, - сказала она, - как станешь постарше, так совсем другая делаешься.
Откуда что берется?
И снова исчезла прежняя Одиль - хлоп! - она сразу шлепнулась в таз, где плавали ее
утята.
- Дети есть?
- Двое.
- Я тоже сначала хотела только двоих, - задумчиво сказала Одиль. - А вот видишь...
Мне на это везло, даже в девичестве. Что за устройство! Малейшая неосторожность - и я уже
попалась.
"Sic transit..." Теперь передо мной была толстушка, недовольная своей плодовитостью.
Случайно я бросил взгляд на бассейн. В нем барахталось не меньше тридцати ребятишек.
Сколько же из них было желанных, долгожданных? А сколько таких, кто появился на свет
чисто случайно, ускользнув от ночных предосторожностей. Признаться ли ей, что мой второй
малыш родился как раз через год после первенца и мы с женой согласились на то, чтобы он
был, желая иметь "королевскую парочку" - мальчика и девочку, а вместо девочки опять
оказался мальчишка? Признаться ли, что сейчас Мариэтт снова в тревоге? Хроника желез
внутренней секреции имеет и свои достоинства: это самое действенное противоядие от
любовной лирики. Но убедиться в этом на примере безумия моей юности, этой девочки с
глазами орехового цвета - ведь и с ней произошло то же самое, и она предала свою юность по
тем же причинам, - убедиться, что и тут время зло надсмеялось над ее прежней
беззаботностью, над ее свежестью... Эта мысль приводила меня в отчаяние. Как бы прежде
Одиль хохотала над этим! Я посмотрел на часы:
- Уже пять! Извини меня. Через четверть часа я должен встретиться с моим
подзащитным у судебного следователя.
- А мне пора домой, - ответила мадам Берто. Я торопливо ушел, даже не обернувшись.
Я, наверно, еще не раз увижу ее, мою Одиль; мы поздороваемся кивком головы или едва
заметным дружеским жестом. Но я не остановлюсь. Однако с этих пор перед зеркалами в
уборных, магазинах, парикмахерских мои глаза будут более внимательными. И не только к
себе.
Ну вот я и дома, снимаю в передней пальто, вешаю его на вешалку и тотчас же
недовольно хмурю брови. Никола сидит на кафельном полу, он не кинулся ко мне с обычным
возгласом: "Выше, папа! Еще выше!", чтоб я подбросил его раз, два, десять раз, все выше, под
самый потолок. Он увлечен: потрошит своего мишку. Чем-то сумел распороть ему брюхо и
через зияющую рану вытаскивает целыми пригоршнями волокнистую начинку, разбрасывает
все это кругом. Даже в волосах у него труха. Что за безобразие! Мишка стоит три тысячи
франков, а ведь Никола обожал его, и вот любимая игрушка испорчена, выпотрошена. А наша
передняя превратилась в грязную мастерскую по производству тюфяков. Я кричу:
- Некому за ребенком присмотреть, что ли?
Никола подымает голову, из носа у него течет, он утирается рукавом и простодушно
отвечает мне:
- Теперь у него нет пендицита.
Я понял. Вот что его вдохновило: недавняя операция, которую сделали его двоюродной
сестричке. Я что-то сердито пробормотал, но Никола ничуть не встревожился. Он отлично
чувствует разницу между моим безобидным ворчанием и действительно скверным
настроением, в этом случае он стремглав несется к матери искать у нее защиты. Но вот
появилась и сама мамаша, у нее на руках номер второй - Луи, в просторечии Лулу; за ней идет
Габриэль и несет свой номер четвертый (на этот раз родился сын Жюльен. Наконец-то!). Я
говорю:
- Ты видела, что он натворил?
- Не обращай внимания, - отвечает Мариэтт. - Пока он занят этим, он не наделает
других глупостей, и я спокойна. Он уже три раза вспарывал своего мишку, а я его потом
зашивала. Что ты так смотришь на меня?
Я вижу, что она так же слабохарактерна, как и прежде. Жена моя на три года, даже на три
с половиной года, моложе Одиль. И все еще держится, выглядит много лучше. Далеко то время,
когда я ставил ей балл 26, а другой - 28, да еще добавлял, "не говоря обо всем прочем". Нынче
она, бесспорно, взяла верх над той, опять же не говоря о "всем прочем" (что, по-видимому, не
перестало быть безразличным, если судить по присутствию забавного карлика, который
смотрит на меня снизу вверх своими фаянсовыми глазенками). Мариэтт держит Лулу очень
прямо, похлопывая его по спинке, видимо, для того, чтоб он срыгнул лишнее молоко, и
склоняет слегка голову, предоставляя мне на выбор свою щеку, висок, уголок рта. Я целую ее за
ухом. Она не поняла, ей показалось, что я хочу ей что-то шепнуть или спросить. И тотчас же
тихо шепчет мне:
- Дорогой, не волнуйся. Помнишь, о чем мы говорили? Все оказалось в порядке.
Габриэль, разумеется, уже в курсе дела и понимающе улыбается. Но зачем она так
задержалась у нас? Догадываюсь. Между Мариэтт, Габриэль, Франсуазой Туре и даже Симоной
- восемнадцатилетней прыщавой девицей - существует своего рода франкмасонское
сообщество, касающееся коробочек с лекарствами. Габриэль охотно популяризирует всякие
средства, прекращающие "задержку", и приносит эти снадобья в ампулах, порошках, каких-то
пухлых пилюлях; сама она в них порой и разочаровывается, но других "пользует". Сегодня она
пришла узнать, помогло ли? Но вот уже уходит весьма довольная - значит, удалось
подстегнуть природу, которая на этот раз попросту допустила небольшое опоздание. Ну вот,
все наладилось.
Меня охватывает досада, я смотрю на нее с безотчетной враждебностью. В той, которую я
сегодня увидел, уже нет больше ничего манящего. И Габриэль, бедняжка, утратила былую
свежесть! Хоть она и избрала иной жанр - когда женщина желтеет, сохнет, покрывается
морщинами, - но это ее не спасло: ей также не выдержать сравнения с теми фотографиями,
которые Эрик привез из Каора и всегда с готовностью демонстрировал нам. А сама Мариэтт?
Пока что она избежала излишней полноты, но все же утратила чистый овал лица, изящные
линии бедер, гибкость худощавых колен, столь памятные мне. Да, она все еще красива. Но
материал расходуется уже не так экономно. Смотрю на ее нежные веки. Претит движенье мне
перестроеньем лини . Открываю глаза и вижу ее еще отчетливей. Если наложить твой былой
силуэт на сегодняшний, дорогая, то вокруг прежних контуров появится небольшая полоска. Как
бы кайма. Тот идеальный объем, который занимало тело в пространстве, безупречная гладкость
кожи, упругость плоти, всюду соразмерной, начинают слегка сдавать. Прилагательное
"молодая" уже близко к перемене своего места в предложении: молодая женщина вскоре станет
женщиной еще молодой.
Добавим: эта молодая женщина все больше превращается только в домашнюю хозяйку, а
это такая профессия, при которой, надо признать откровенно, нет возможности холить себя,
беречь или что-то делать, чтоб защититься от столь близкого тридцатилетия или же успевать за
счет других дел заботиться о своей внешности. Время от времени я вижу, как внимательно
Мариэтт читает в журналах статейки, в которых крайне рассудительные дамы (скорей всего
незамужние или же миллиардерши) заклинают своих сестер не забывать о себе, всегда
следовать правилам американок, подтянутых, ухоженных с ног до головы, чтобы быть
приятными супругу. Мариэтт внимает этим советам из рук вон плохо, и иной раз по утрам
видишь, как бродит по дому этакое страшилище в резиновых перчатках, с головой, обмотанной
газовой косынкой поверх бигуди, и лицом, намазанным кремом "В-48", примечательным еще
своим свойством притягивать пыль. В другой раз я слышу, как жена ворчит, перелистывая
страницы журнала, и бросает в адрес анонимной радетельницы о женской красоте что-то вроде:
- У нее, конечно, есть прислуга! А иногда и другое:
- Ну и чепуху болтает!
Вначале, конечно, у нее имелось больше времени для ухода за собой, хотя в двадцать три
года это было вовсе не так уж необходимо. Досуга у нее хватало, но по неопытности время
зачастую расходовалось попусту. Тогда нас было только двое. Но вот нас стало трое, и, когда
Мариэтт, которая без конца сновала по дому, возилась с ребенком (это равно уходу за полным
инвалидом), уже готова была выкроить время, чтобы позаботиться о себе, нас стало четверо.
Увеличение занятости уже не компенсировалось быстротой жестов. Нико, старший, был еще
далек от самостоятельности в быту; Лулу, младший, вынуждал ее устанавливать очередность
самых неотложных дел. Тут уж некогда было наводить блеск. Это сказывалось и на доме. Это
сказывалось и на ней самой. Моя мать не терпела беспорядка в доме, и ее сын издавна привык к
опрятности - его хмурый взгляд задевал Мариэтт.
- У меня не восемь рук, чего же ты хочешь?! - кричала она еще до того, как я успевал
открыть рот.
Я знаю. Здесь не верят известному закону Паркинсона, который уверяет: домашняя
работа возрастает в зависимости от времени , которым располагаешь . Здесь не верят и тем
трактатам, которые уверяют, что труд домашней хозяйки за целый день (если она ничем другим
не занимается) может быть выполнен за два часа женщиной, которая, помимо своего хозяйства,
где-то еще работает. А почему? У нее необходимое изгоняет излишнее . Мариэтт, конечно бы,
возмутилась, если б я вздумал с обычной мужской бесцеремонностью высказаться по этому
вопросу. Я этого не делаю. Но и не умею проходить мимо, ничего не замечая. Мариэтт это
чувствует и бурно реагирует, смотря по обстоятельствам и многому другому. Утром я оставляю
ее дома в прекрасном настроении, она щебечет со своим выводком, заталкивая по очереди в
каждый ротик по ложке каши. А когда я прихожу в полдень, она уже вся в напряжении,
захлопотавшаяся, какая-то чужая и раздражающаяся при малейшем замечании. А вечером
перед целой горой белья, которое надо выгладить, это уже совершенно измученная женщина,
она тяжело вздыхает, нервными движениями гладит мои рубашки и твердит:
- Ну и профессия!
Иной раз она еще и прокомментирует:
- И подумать только, что официально у меня нет никакой профессии!
Тогда самое лучшее - не открывать рта, даже в том случае, если ты с ней вполне
согласен. С меня хватит и одного такого разговора. Я как-то попросил ее поторопиться с
обедом, чтобы успеть принять запоздавшего клиента. А Мариэтт только что закончила мытье
полов; Никола, как почти всегда во время обеда, занят был в углу важным делом; Лулу (я уже
привык называть его Лулу, а не Луи) вопил, сидя на своем высоком стульчике;
кастрюля-скороварка уже свистела на плите, давая гудки не хуже паровоза, а в довершение
всего в стиральной машине засветилось табло "конец цикла". Мариэтт растерялась, протянула
руки к кастрюле, умерила огонь, бросилась к малышу, крикнула, чтобы он замолчал, схватила
Никола в охапку, подняла над горшком его круглый зад и наконец, воинственно выпрямившись
в своем переднике, пошла в атаку на человека в пиджаке:
- Ну и ладно, потерпит твой клиент! Представь себе, что у меня это час пик, даже если
для тебя это свободная минута. Удивительные вы люди! Когда вы работаете, все должны с этим
считаться, а когда вы кончаете свои дела, вам трудно вообразить, что жены все еще заняты.
Разве у меня есть какое-нибудь твердое расписание, а?
И вдруг с раздражением уточнила:
- А ты видел, какую статистику приводят в "Мари-Клер"? На замужнюю женщину
приходится пятьдесят рабочих часов в неделю; шестьдесят пять часов, если у нее один ребенок;
семьдесят пять, если у нее двое детей. Ох, как далеки эти цифры от вашей сорокачасовой
недели!
Священный гнев! И сразу же потоки слез. Это было впервые. Как мне трудно было
успокоить ее, доказать, что я все понимаю. Легко говорить, что ты все понимаешь, когда
обслуживают тебя, даже если ты сам в каком-то смысле обслуживаешь другого, - все это для
жены-служанки просто жалкие слова. В этот вечер я многому научился и даже узнал, что жена
моя может пофилософствовать. Она еще продолжала развивать свою мысль часа три спустя,
когда мы уже лежали в кровати:
- Для вас это просто. Ваша работа - это настоящая работа, зримая, признанная,
оплачиваемая. А мы? Идешь за продуктами, как обычно, а найдутся такие, что скажут: она
просто прогуливается. Шьешь, моешь, подметаешь, готовишь, лечишь у себя дома - вы-то
этим совершенно не занимаетесь, и потому, что вы ничего этого не делаете, вам и кажется, что
у нас сплошной досуг. Разве не потому она, женщина у очага, ничего не получает, что она не
работает? Да что же ей еще надо? Тьма всяких приспособлений и аппаратов, знай посматривай,
как они крутятся...
Глаза у нее уже сухие, но губы кривятся; прижавшись ко мне, она все еще шепчет:
- Конечно! Смеситель растирает, пылесос втягивает пыль, стиральная машина
замачивает, стирает, полощет, отжимает. Что же мне остается делать? Сиди и радуйся, жди,
когда все будет сделано. Конечно, есть еще кое-какие мелкие делишки, но откуда же тогда эта
страшная усталость, разве я такая уж слабосильная?
И она еще не все сказала, даже не упомянула о моем неумении заработать побольше, чтоб
жена могла прибегать к посторонней помощи, а не только к помощи родственников. Мне было
очень жалко ее, мне было стыдно за себя. Особенно потому, что я достаточно знаком с этим
живущим во мне "судейским крючком". Этот "крючок" полагает, что из десяти женщин девять
обходятся без прислуг; и если бы все женщины захотели иметь прислуг, их бы не хватило, а
чем, собственно, наше положение отличается от других; и что, жалея Мариэтт, которая несет
такое бремя, нельзя забывать и о его собственном бремени, которое нисколько не меньше. И
еще он думает, исполненный признательности: да, это верно, моя жена трудится, не получая ни
гроша, а как бы дорого все обходилось, если б пришлось нанимать прислугу. Но и то сказать,
если б у меня не было жены, не было бы и забот. Да, я это знал. Но ведь он считал бы
унизительным для своей адвокатской мантии, бесчестьем для своей докторской степени хоть
раз погрузить руки в лохань для мытья посуды. Пусть он порой делает вид, что хочет схватить
полотенце, но, конечно, это всего лишь притворство. Ему хочется услышать от Мариэтт, не так
уж убежденной, что это ее привилегия, но исполненной гордого чувства за лежащие на ней
обязанности:
- Нет-нет, я не могу этого видеть! Чтоб ты еще и посуду мыл за меня.
Какая поучительная сцена, особенно если вспоминаешь о ней в связи с той ссорой, что
была вечером.
Разумеется, и уговорами, и поцелуями, и объятиями я попытался добиться мира, тем
самым способом, при котором мы рискуем спустя девять месяцев еще больше ухудшить свое
положение.
Из чувства обиды, смешанной с тревогой, Мариэтт отталкивала меня, но наконец
смягчилась и стала нежной.
- Ну вот, сделай мне еще одного, и тогда придется работать восемьдесят часов в неделю.
И затем, заставив упрашивать себя, взбудоражив этим и себя и меня, она пылко предалась
обычным радостям, чтоб потом заснуть тяжелым сном еще более утомленной женщины. И чтоб
около полуночи опять вскочить, рвануться в детскую, убаюкать или поднять и посадить на
горшочек плод нашей прежней близости.
Все приводится в порядок, все сберегается. То, что говорится о действующих лицах,
может быть сказано и об окружающих их вещах. То, чем Мариэтт владеет, со временем
начинает владеть ею самой. По своей неопытности она слишком много выбрасывала, но
врожденный здравый смысл взял верх.
Мариэтт не все сохраняет, как некоторые хозяйки. Так, из оберток она сохраняет лишь
упаковку блестящую, отливающую свинцовым блеском, навощенную, сверкающую от
фальцовки, или же золоченую бумагу (чтобы заворачивать в нее подарки к елке), либо же
прозрачную или "серебряную" бумагу, разглаженную ложкой.
Она собирает мешочки из пластика, если у них есть застежка-молния. Она сберегает
картонные коробки и вставляет их по размеру одна в другую, если еще не решила, как их
употребить, но уверена, что они пригодятся ей. У нас в обиходе часто бывает сухое печенье,
ничем, правда, не примечательное, но в одной из местных лавок оно лежит штабелями и его
нам присылают в больших жестяных коробках, где это печенье уложено в восемь рядов. Так у
нас появилась специальная коробка для мыла, в другой, такой же, лежат консервы: сардины,
анчоусы и тунец, в третьей коробке находится мастика.
Мариэтт сохраняет все, что удается распутать: бечевки, ленточки из бумаги, шнурки из
рафии, всякие веревочки - простые, крученые, плетеные.
- Не режь! - кричит она, если я нахожусь дома, когда приходит какой-то пакет.
Она всегда радуется, если удается развязать самые ужасные узлы, - вот и готово! -
будет еще один клубок веревки в четвертой коробке из-под печенья, ярлыка на ней нет, но ее
легко найти, она лежит справа, на самой верхней полке шкафа для всякой всячины, чтобы до
нее добраться, надо встать на стул.
Мариэтт не может устоять также перед всякими бантиками на покупках, быстро их
развязывает и превращает в рулончики шелковой ленты. Она хранит пуговицы: маленькие - в
целой батарее тюбиков из под аспирина; пуговицы побольше держит в стеклянной банке из-под
маринованных слив, и через стекло можно увидеть, найдется ли там подходящая пуговица для
пальто вместо потерянной, не выкладывая содержимого банки на стол. Мариэтт сберегает и
кое-какие баночки от варенья, некоторые бутылки, особенно литровые, удобные для измерения
емкости. Она до отказа загромоздила шкафчик с медикаментами, одна полочка, правда,
отведена для необходимейших средств, зато другие просто ломятся от всяких баночек,
пузырьков с разными снадобьями, и порой уже не узнать, в каких случаях применяют то или
это. Но все они хранятся как некий магический резерв, гарантирующий весьма сомнительное
спасение от любых недугов и бед.
Теперь она стала сберегать остатки еды. В холодильнике почти никогда не хватает места
разместить продукты, принесенные с рынка. Ведь для каждой оставшейся от обеда котлетки
или косточки нужна отдельная тарелка. Хорошая хозяйка сольет вчерашний суп и сегодняшний
и смесь превратит в суп для завтрашнего обеда.
Мариэтт сохраняет кулинарные рецепты, следит за сообщениями под рубрикой "Обмен
опытом", все это вырезает и наклеивает в тетрадь.
Жареная рыба будет еще больше хрустеть , если ее предварительно обвалять не в муке, а
в крахмале.
Если дверь скрипит, приподнимите ее и натрите петли графитом.
Улиток раскладывайте на слое крупной соли, перед тем как ставить их в духовку: если
они уложены аккуратно, то останутся сочными.
Если комнатное растение чахнет, значит, в горшке завелся червь. Положите поверх земли
кусочек яблока, червь выползет наружу .
И таких советов у нее двадцать страниц, полезность их сомнительна, но все это
свидетельствует о кропотливом старании моей жены и смирении (я ничего не знала, буду знать
все) и о том, что она увязла в этой приманке - собирать всякую мелочь, ведь это стало у нее
просто призванием.
К счастью, в дополнение к бережливости у нас завелся в доме порядок.
Те, кто любит хранить, поневоле должны стремиться к порядку! Всем известно, как
бывает у старушек, окруженных множеством скопившихся вещей. У более молодых, еще не
накопивших хлама, беспорядок может быть организованным, тут и лень играет роль, и
пристрастие к розыскам. Розыски какого-нибудь предмета придают ему значительность,
наделяют его свободой воли, собственным бытием. Порядок же сковывает его, делает
бездушным. Разыскать то, что прячется, доставляет удовольствие; даже у самых аккуратных
женщин всегда есть такие вот дорогие им растяпы, вещи, не имеющие постоянного места,
маленькие бродяги, убегающие то из кармана, то из сумки, озорники, которых никак не удается
дисциплинировать.
- Ну где же он, этот ключ?
Речь идет о ключе от входной двери. Дважды в день Мариэтт его теряет, дважды в день
снова находит. Ключ, пилочка для ногтей и ножницы - это самые шалые вещи в доме. Все
остальное легче подчиняется порядку.
Порядок, установленный Мариэтт, по правде говоря, невозможно оспаривать. Поначалу я
считал, что он заключается в полной перетасовке вещей и предназначен для того, чтобы
почувствовать себя полной хозяйкой, а людей, привыкших к прежнему расположению,
поставить в тупик, дабы они, а прежде всего я, попали в полную зависимость. Да, было и такое
желание. И все же будем справедливы: Мариэтт хотела также освоить новое пространство,
изменить прежний порядок, иметь свои ориентиры, проложить муравьиные тропы. Всякий
порядок - это прежде всего торжество собственной памяти в зоне твоего влияния. Всякий
порядок зависит также от конкретного предмета. Свои вещи я люблю размещать в шкафах, для
этого созданных, галстуки - на специальной подвеске, судебные материалы - в
стойке-классификаторе. Я сторонник установленных порядков.
Мариэтт скорее склонна все приспосабливать. И если порядок, которого придерживалась
моя мать в этом доме, не подходит моей жене, стало быть, иначе и быть не может. Выглядит это
прихотью, а на самом деле разумная привычка. И то, что требуются эти перемены, то, что они
почти всегда настоятельно необходимы, либо объясняется собственным вкусом, либо модой,
либо частым употреблением вещей, которые должны быть всегда под рукой.
Пример: в кухне целая серия керамических горшочков - больших, поменьше,
маленьких, - простодушно поименованных, чтоб все знали их содержимое: лапша (1), мука
(2), сахар (3), кофе (4), соль (5), чай (6), пряности (7). Так как мы редко едим лапшу и редко
пьем кофе и, наоборот, Мариэтт любит возиться с тестом, то муке следует находиться теперь в
горшке Э 1, самом большом. Лапша уже спустилась в горшок Э 4, под ярлыком "кофе",
поваренная соль заняла горшочек Э 2, он очень просторный, в нем помещается много соли.
Пряности перескочили в Э 6, а горшочек Э 7 остался пустым и приютил запас мелких монет,
которые здесь вовсе не были предусмотрены. Само собой разумеется, что если бы хозяйкой тут
была девушка с Севера Франции, у которой муж налегал бы на кофе, или Габриэль, обожающая
пряности, то эта проблема разрешилась бы иначе.
Другой пример. У нее есть шкаф для половых щеток и метелок, входящий в кухонный
гарнитур цвета слоновой кости, отделанный пластиком, - гордость нашей кухни. Как-то в
субботу муж Мариэтт обнаружил щетку на втором этаже в спальне. Он спустился в кухню и
сунул ее в этот шкаф. Разве не умница? Да, да. Но какой все же простофиля! Щетка-то обычно
стоит совсем в другом шкафу, и не в кухне, а именно во втором этаже - там ближе и удобней.
В этом смысле (не делать лишних усилий) Мариэтт могла бы действовать с еще большим
успехом. Но если следовать в расположении вещей в доме строгому распорядку, то иной раз это
просто во вред. Я боюсь, правда, что-либо утверждать с уверенностью из-за того, что моя жена
весьма обидчива, когда я касаюсь этих вопросов, а кроме того, сразу становишься похож на
инженера-проектировщика, который явился уже после того, как все строительство было
закончено; я чувствую себя даже в некоторой мере сообщником Мариэтт, задетым, как и она,
тем, что какие-то предметы валяются где попало, и радующимся парадному порядку, который
успокаивает взгляд, но возмущает разум. В сущности, разве это не бессмыслица ставить всю
посуду в буфет, стоящий в столовой, и каждый раз ходить туда, чтоб взять нужное блюдо; не к
чему также засовывать все белье в одно место, в этот самый бельевой шкаф, только для того,
чтоб любоваться аккуратно сложенными стопками.
Но как ни говори, а все же эстетика полностью господствует над логикой, даже у самой
жалкой домохозяйки. Это в ее честь Мариэтт готовит круглые торты, хотя эту округлость долго
нужно выравнивать, а четыре удара ножа легко сделали бы торты квадратными. Во имя той же
эстетики Мариэтт превратилась в рабу футляров, из которых она два раза в день вынимает
чайные ложечки, чтобы потом снова уложить обратно. Эстетические идеалы руководят моей
женой и когда она не желает разрознивать мебель своего кухонного гарнитура и садится на
неудобные табуретки, вместо того чтобы сесть на обычный стул со спинкой - тогда и
поясница не устает, и все перед тобой на обычном уровне. Во имя той же эстетики Мариэтт
вытирает всю посуду полотенцем, ибо она думает, что это чище, аккуратней и более похвально
(тут уже мы затронули этику), чем обдавать тарелки кипятком и ставить в сушилку. Во имя той
же эстетики она водворяет в глубь стенного шкафа ведро с педалью, половую тряпку,
мусорный бак - вещи, которые употребляются очень часто, и в то же время оставляет для
всеобщего обозрения красивый медный
...Закладка в соц.сетях
