Жанр: Драма
Супружеская жизнь
...овицей пижамы.
Она спала. Спал и я. Проснулись мы, лежа рядом друг с другом. Потом в объятиях друг
друга. И все же пришлось встать. Сперва Мариэтт, немного растерянная, пыталась в ванной
комнате разобраться в незнакомых для нее коробках, флаконах, баночках, а сейчас она уже
роется в кухне в поисках привычной домашней утвари.
- Ну и старье! - ворчит она, оглядывая плиту.
Этот чугунный монумент с медной колонкой и треснувшей духовкой, в которой моя мать
пекла торты и готовила жаркое из баранины (мне больше не приходится вкушать это пахнущее
дымком мясо), жена считает просто утильсырьем. Кажется, и переносная плитка не лучше. А
это что? Возможно ли? У нас нет газозажигалки? Мариэтт вцепилась в большую коробку со
спичками, где стерлась и отсырела фосфорная намазка. Два раза чиркнула, но безуспешно, на
третий раз появился огонек. И на чуть желтеющем пламени вода начала согреваться. Мне
слышно, как Мариэтт переставляет чашки в буфете: выбрала две самые красивые - мы их
обычно оставляли для гостей, все остальное затолкала на правую сторону полки (так, видимо,
делали на улице Лис), потом повернулась ко мне, окончательно шокированная.
- И даже тостера для поджаривания хлеба нет?
- Мы обычно покупали готовые галеты.
Мариэтт хмурится. Я пытаюсь продолжить разговор: предлагаю после окончания работы
в суде поехать обедать к моей маме. Она шепчет:
- Можно поехать и в воскресенье.
- А если бы ты за целую неделю ни разу не выбралась к своим родителям, что бы они
подумали?
- Это вовсе не одно и то же! - воскликнула дочь своей мамаши. Но покраснела и
спохватилась: - Понимаешь, я хотела сказать...
Продолжения не последовало, но мне и так все ясно. Еще в невестах она была для меня
открытой книгой, пестревшей, однако, многоточиями. Ее недомолвки, уклончивые выражения
требовали всей моей интуиции. Я был как бы живым толкованием к ее Священному писанию.
Сейчас ее смущение вызвано тем, что я посчитал ее невнимательной невесткой. Ей кажется, что
увидеться с матерью и рассказать ей об истекших неделях для меня совсем не так важно, как
для нее. Это ведь у нее, а не у меня так круто изменилась жизнь, это подтверждает даже
лексика: она, Мариэтт, называлась мадемуазель, а теперь она уже мадам, а я как был мосье, так
им и остался. Мадам - это уже профессиональный титул. Для дочери - дебютантки в
супружеской жизни - самый близкий эксперт ее собственная мать. Для сына, мужская жизнь
которого протекала вне дома, мнение матери менее существенно. Вот что хотела сказать моя
жена. И если я удивился и брови у меня недоуменно поползли вверх, то лишь потому, что
предмет сей беседы вызывает философское заключение: супружество - это ремесло женщин.
- Ну, тебе, как всегда, чай? - спрашивает Мариэтт, увидев, что вода закипела.
Ни разу со дня нашей свадьбы она не заваривала для меня чай. Пить то же самое (то есть
то же самое, что и она) - это так по-семейному. Двадцать лет Мариэтт вдыхала у себя дома пар
густого шоколада, на худой конец она еще могла себе представить, что кому-то хочется кофе с
молоком, который, например, предпочитает ее брат. Но пить чай ни свет ни заря (да еще такой,
как я пью, то есть без сахара, - сама-то она страшная сластена) - значит бессмысленно
наливаться водой. Тем не менее на этот раз она на своем не настаивала. И я предпочел теин, а
моя супруга - теобромин. Пакетик чая фирмы "Липтон" высыпали в чайник (о боже,
предварительно не ополоснув чайник крутым кипятком), залили горячей водой и немного
кипятка оставили, чтоб развести фоскао .
- За стол, дорогой!
- Сейчас, дорогая.
Чайное ситечко так и не удалось разыскать, а оно логически должно было находиться в
том же ящике, где лежали штопор и консервный нож. И вот Мариэтт маленькой ложечкой
скрупулезно извлекает две-три чаинки, проскочившие в чашку. Пьет она свое какао с блюдца,
обжигая себе язык, дует, чтоб остыло, делает маленькие глотки, однако громко хлюпает, не
опасаясь, что это неприлично, как мне внушали в детстве. Я пододвигаю к ней галеты и желе из
смородины домашнего приготовления, хотя оно и хранится в старых треугольных коробках
фирмы "Матери" с еще уцелевшим ярлычком "Апельсиновый мармелад". После первой же
ложечки Мариэтт вымазала себе пальцы.
- Ах черт! Я забыла подать салфетки. Где их найти? - Они в комоде, там, в столовой,
под портретом
Страхолюдного.
Страхолюдный - это мой прадед, герой Рейхсгофена, портрет его был написан после
битвы, в которой сабельным ударом ему раскроили нос. Миг - и Мариэтт уже в столовой. Я
слышу, как она там шарит в ящиках комода. Хочет закрыть их и кощунственно грохает ими изо
всех сил, вместо того чтобы задвинуть тихо, осторожно. Потом она возвращается с двумя
разномастными салфетками, одну из них протягивает мне.
- Ну вот, голубок, - ласково говорит она, заметив, что мне как-то не по себе.
Голубок и верно напыжился. Но он не выставит себя в смешном виде. Эта самая салфетка,
такая изношенная, заштопанная, представляет собой историческую реликвию нашего рода, - в
уголке великолепно вышиты крестом две буквы - А и Б. Эта салфетка из приданого жены
Страхолюдного, некой Амели Бутаван, родившейся еще при Луи-Филиппе. В детстве я думал,
что это мои инициалы, к тому же они были первыми знакомыми мне буквами алфавита. Такого
рода глупые истории встречаются в любых семейных преданиях. Но Гимарши - фанфароны,
рады поиздеваться, похохотать до колик в животе. В моей семье ведут себя более сдержанно.
Но что там? Мариэтт встала. Звонит телефон.
- Это, должно быть, тебя!
Оба смеемся, так как сказали это одновременно. И вот мы уже в передней, где находится
телефон. Мариэтт уверенно снимает трубку:
- А, это вы, мама!
Следует пауза. Вдовствующая мадам Бретодо о чем-то спросила. Мадам Бретодо-младшая
на сей раз с оживлением отвечает:
- Да-да, благодарю вас, путешествие было просто чудесное. Корсика еще лучше, чем о
ней говорят.
Бухта Пьяна, Энкюдин, Мон-Сенто - будут ли они сейчас заново воспеты, прославлены
свадебным гимном?
Слава богу, моя мать так же, как и я, сентиментальностью не страдает. Еще несколько
слов, и вот уже пылкая тирада Мариэтт прервана, и она кончает беседу:
- Хорошо, мама, передаю трубку Абелю. Он собирался к вам съездить.
Она передает мне трубку и держит в руках отводную. В трубке мамин голос. Как не
похож он на голос моей жены, он такой спокойный, уверенный, с мягким староанжевенским
выговором: Как мне хочется обнять вас , дети мои. Нет, нет, у вас сейчас много дел, ведь вы
только что вернулись, не стоит приезжать сразу же в "Ла-Русселъ". Днем тетушка как раз
должна доставить один наш заказ, а я поеду в клинику Сен-Луи показать врачу свою ногу. Да
нет, совсем пустяки, мой мальчик, лодыжка отекла. Но лучше не доводить дело до подагры. Мы
выедем поздно. И сразу же вернемся, еще до обеда. Ну, до скорого свидания !
Все. Разговор окончен. Я не успел и слова вставить. Если бы я не знал характер своей
матери, ее отвращения к "излияниям" и нежелания проявлять свои эмоции на людях, я бы счел
такую сдержанность чрезмерно суровой. Однако она восхитила меня. Ваша стыдливость, мама,
вас возвышает. Мне передалась от вас сдержанная напряженность. И то, что я так
расточительно ласков к этой чужой для вас женщине, ничего не меняет, вы мне дороги, как
прежде. Но вот ваша невестка снова взяла телефонную трубку. Она вошла во вкус и вызывает
по нашему номеру 60-87 свой 42-95, так возникнут номера-побратимы, и у нас наверняка
появится еще множество новых напарников. Она звонко чмокает в трубку и лепечет: Это я ,
мамуля, ты меня слышишь? Крепко тебя целую. У нас никаких новостей, сейчас нам свекровь
звонила ... О нет, мама, с тещей нельзя ограничиться несколькими словами, как с вами; с этой
дамой можно вволю наговориться. Можно говорить так долго, что и чай я выпил, и ботинки
зашнуровал, и застегнул пуговицы на пальто, а Мариэтт еще не кончила жеманно выкладывать
все, что у нее накопилось.
- Уже девять часов, дорогая.
Она поворачивается ко мне, держа в руках трубку, я обвит проводом, и она нежно
напутствует меня: Иди , иди, дорогой мой... Нет, мамочка, на этот раз я Абеля целую. Он
торопится в суд. Не вешай трубку. Мне тебе надо еще столько сказать. А главное, когда же мы
увидимся ?
Когда? Да сразу же после звонка. Часов в двенадцать я вернулся домой и узнал, что они
уже виделись. Мариэтт прежде всего сказала:
- Жиль прислал мне двадцать роз. - А затем обо всем вперемежку: - Мама по пути
забежала к нам на минутку. Она шла от Габ... Ну что за прелесть этот Жиль. Он один проявил
такое внимание.
Стало быть, мадам Гимарш забежала по пути, возвращаясь от Габриэль. Теперь и наш дом
вошел в тещины маршруты. Мадам Гимарш всегда от кого-то возвращается. И как будто
случайно появляется у нас, только чтоб поздороваться. Теща занимается своими делами и
одновременно успевает всюду в городе побывать.
- Ну знаешь, тебе повезло. Если б она не пришла, соус у меня ни за что бы не
получился, - утверждает Мариэтт.
Это следует понимать так: мадам Гимарш приготовила к мидиям соус бешамель (с белым
перцем - доказательство ее компетентности в кулинарии). У Мариэтт в кармане вместе с
носовым платком лежал аттестат зрелости, и все же она записалась на курсы домоводства -
КШУК, то есть Кройки, Шитья, Ухода за младенцем и Кулинарии - дисциплины самые что ни
на есть французские. Правда, она там не особенно усердствовала, как и другие маменькины
дочки, которые стремятся выскочить замуж, но не в состоянии поверить, что в домашней жизни
женщина просто-напросто домашняя прислуга. Мадам Гимарш, которая столь горда тем, что
берется за все (служанка избавляет мадам от мытья посуды), столь же горда и тем, что ее
девочки не прикасаются ни к чему, ее ослепляют их холеные, как у принцесс, ноготки.
Полагаю, что, обеспокоенная результатами стряпни Мариэтт, она в последний момент
прибежала к ней на помощь. Спасибо. Дежурное блюдо благодаря ее заботам весьма съедобно.
Но я не стал доказывать Мариэтт, что салат не пересолен, для этого пришлось бы взять еще
порцию, а у меня не было времени: я торопился в суд - должен был выступать в начале
заседания. Пришлось уехать.
Как ни гнал я свою "аронду" вдоль бульвара короля Рене, опережая сигналы светофоров,
все же домой вернулся довольно поздно. И к тому же приунывший, так как мой клиент получил
максимальный срок. Дома я с удивлением увидел всех в сборе - свою маму, тетушку, жену,
или, лучше сказать по ранжиру, маму, жену, тетушку, или, еще лучше, не придумывая никакой
иерархии, узрел женскую половину нашей семьи, всю мою отраду в трех лицах.
Я отпер входную дверь (у меня был свой ключ) и, едва заглянув в гостиную, сразу понял,
что мне нужен еще один ключик, чтобы отомкнуть эти замкнутые лица. Дружеские чувства не
проникли в этот треугольник. Те, кого мы любим, далеко не всегда любят друг друга.
Улыбались тут только розы Жиля, стоявшие в вазе. Одна мадам Бретодо учтиво принимала
другую мадам Бретодо. Я ужаснулся и с деланным оживлением воскликнул:
- Ты еще маму ничем не угостила?
- Да что ты, конечно, угощала! - немедленно ответила моя мать. Сидела она
выпрямившись, не опираясь на спинку кресла, настоящая Богоматерь в черном и, как всегда,
строгая, но доброжелательная.
- Но разве ты не помнишь, что между завтраком и обедом мы ничего не едим? - сказала
моя тетя, точная копия моей матери (недаром я ее в детстве звал "тетя Одинаковая").
- И, откровенно говоря, - продолжила мама, - тот портвейн, что я тебе оставила,
немногого стоит.
Серые глаза моей седовласой мамы светились лукавством. Ох! Они смеются надо мной.
Меня это больше устраивает. Подхожу, наклоняюсь к ним, мама целует меня в щеку, тетя - в
другую. Мариэтт тоже прикладывается. Затем я усаживаюсь и притягиваю Мариэтт к себе на
колени, чтоб она перестала хмуриться. Мама продолжает:
- У тебя, верно, уши горели? Мы целый час о тебе болтали. Наверно, для Мариэтт это
было совсем неинтересно, так как мы с тетей вспоминали, какой ты был маленьким...
- Во всяком случае, плохую шутку сыграли мы с молодой, - подхватила тетя, - к ней
сразу заявились две свекрови.
Мариэтт улыбнулась, но держалась все так же натянуто. Ласковые слова не расшевелили
ее. И мне вспомнилась мадам Гимарш, очутившаяся в подобной ситуации. Так отчетливо
представил ее себе, припомнив, как теща сама рассказала мне о встрече с приехавшей из Каора
невесткой Габриэль - уже беременной, кругленькой, как шарик: Как она была смущена , эта
малышка! Не осмеливалась даже взглянуть на нас. Я ей тогда сказала: "Послушайте, Габ, не
будьте дурочкой, ведь я бабушка того, кто в вас сидит ..." У Гимаршей есть
непосредственность. Эти толстяки быстро втягивают людей в свою орбиту. Девушке из их
клана наша сдержанность кажется вялостью. Над этим следует поразмыслить. Однако
перевязка, которая рельефно выделялась под маминым чулком, меня весьма обеспокоила.
- Скажи, пожалуйста, что тебе сделали в больнице? - Колючку вынули.
- Колючку от твоей любимой акации, - уточняет тетя, - острую, длинную, сантиметра
в два. Ветка упала в траву, а твоя мама на нее наступила.
И тут мы все трое перенеслись внезапно в "Ла-Руссель". Я ведь была права , когда не
позволяла тебе лазить на это дерево, а ты все-таки лазил. Да, влезал, чтобы рвать там цветущие
белые гроздья. Да успокойся же, я вовсе не собираюсь срубить акацию за столь малую
провинность. И без того грустно, что у нас в саду кизил погибает. Он так и не оправился после
того, как в него ударила молния .
Ну вот мы перенеслись в "Ла-Руссель", в наш загородный дом, в столицу племени
Бретодо. Мариэтт слушает нас и удивленно мигает. Для нее центр мира не там, он на улице
Лис. А домишко Гимаршей в Монжане - это рыболовная база и кабинка, где можно
переодеться в купальный костюм - и прыг в Луару. Все эти разговоры о георгинах, сливах и
кроликах ей абсолютно неинтересны. Потом мы переходим к соседям. Знаешь , у тетушки
Жанны, оказывается, рак. Слышал, у нас теперь новый почтальон ? Неизбежно добираемся и до
Гюстава, нашего старшего садовника. Старик вскапывает, перепахивает, рыхлит, разбивает,
окучивает, сажает, подрезывает, пикирует, пересаживает и все делает так старательно, как
теперь уже мало кто делает, ну прямо бог садоводства! Увы , ему пора уже на покой, а заменить
его некем. Что же касается приказчика ...
- Но мы уже наскучили Мариэтт нашими побасенками, - вдруг спохватывается тетя.
Похоже, что это верно, хотя Мариэтт протестует. Она испытывает сейчас то же чувство,
что и я вчера вечером в доме Гимаршей: вдруг выдернули меня из родной семьи и метнули в
чужую. Моя ладонь тихонько скользит вдоль ее руки (я тут, дорогая, хочет успокоить она, это
не я убежал в "Ла-Руссель", а прежний маленький Абель).
Откровенно говоря, я просто выбит из колеи. Месяц назад я еще жил вместе с матерью.
Все, о чем говорили мама и тетя, было для меня самой жизнью, повседневным моим бытием. И
вдруг все превратилось в воспоминания. Мои старушки сразу это почувствовали - вот они уже
подымаются, надевают свои пальто. Но почему же мама обводит медленным взглядом нашу
старомодную гостиную? Почему, стараясь сдержать вздох, она говорит:
- Я полагаю, вы здесь все перемените, да?
Нерешительный жест Мариэтт не может ее обмануть. - Ну конечно, - продолжает
мама. - Все это слишком для вас старо. Ну вот занавески, например. Их ведь повесили еще
перед моей свадьбой.
Оттого, что наша свадьба отодвигает в тень ее свадьбу и что мама на это согласна, ты
можешь, наконец, жена моя, посмотреть на нее не как невестка, а как дочь.
Так как мы пока осторожны друг с другом, опасаемся того груза привычек и секретов,
которые каждый принес с собой, то после обеда (суп из концентратов фирмы "Ройко", омлет и
груши) мы остаемся сидеть за столом, освещенным низко висящей лампой, и нам весьма уютно.
Развернув свой сантиметр, ты тщательно снимаешь с меня мерку от подмышки до бедра,
спрашиваешь, нравится ли мне теплый пуловер, который я ношу; услышав, что он мне по
вкусу, осведомляешься, как я смотрю на более модный, который ты начинаешь для меня вязать.
Обычно собака отмечает свой путь, подымая заднюю лапку; птица поет, чтоб заявить: это место
занято мной, а женщина вяжет, чтоб подчеркнуть: этот мужчина принадлежит мне. После
длительных расчетов, сколько набирать петель, сколько спускать, ты, почесав голову кончиком
пластиковой голубой спицы, мечтательно говоришь:
- Нет, я еще не учла всех трудностей.
И в самом деле. Но если у тебя будут лишь такие трудности, то тебе, пожалуй, скучно
станет. А мне-то сразу после нашего медового месяца пришлось окунуться в чужой деготь: я
анализирую дело Сероля. Днем мне удалось побеседовать с Агнес. Тут все проще простого.
Сероль удрал. Сделать предупреждение через суд, и, если к положенному сроку Сероль не
вернется к семейному очагу, баста! Дело - конфетка! Но к черту Абеля-юриста, для которого
всякий развод - доходная статья! Однако анализ дела показывает, что вроде бы ничто не
предвещало развода. Тут не было ни ссор из-за денег, ни сексуального несоответствия, не
наблюдалось давления со стороны родителей, ни любовника, ни любовницы, никаких
религиозных или идейных несогласий. Все в точности как у нас. Опротивели мне твои
привычки , твои вкусы, твои родители, твои друзья... вот и все , что говорилось в письме,
объявлявшем о разрыве. Сероль уехал; с точки зрения официальной он виновен. Но я немножко
знаю Агнес. До чего неуживчива! Все должно быть подчинено ее интересам. Сам увидишь ,
говорил мне мой шеф, когда я был еще стажером, в пяти случаях из десяти семейные разрывы
объясняются множеством мелких причин . Двое соединившихся людей должны еще
приспособиться друг к другу, сгладить различие характеров. Но для большинства есть только
один выход - или все принять, или отбросить. Мы кормимся за счет тех, кто отбрасывает ...
- Абель, - говорит Мариэтт, не глядя на меня, - ты скажешь, что я дура, но знаешь, я
побаиваюсь твоей матери...
Она продолжает вязать, не поднимая головы. Прядь волос падает ей на грудь.
- Бывают минуты, когда я чувствую себя такой скованной, она кажется мне какой-то
неземной. Слишком уж безупречная. Люди без недостатков меня пугают. Моя мамаша, по
крайней мере, не похожа на видение.
В голосе Мариэтт нет враждебности. Но она боится, что ее муж, как многие другие
мужчины, которые восхищаются своей матерью, мечтают, чтоб и его жена была на нее похожа.
Ну что ж, отвечу и я откровенно:
- Не старайся, пожалуйста, быть такой, как она или как твоя мама. Мне достаточно тебя
самой!
Хотелось бы, чтоб мои опасения были столь же неосновательны, как и ее. Она
улыбнулась. Потом взглянула на стоявшую на столе маленькую рамочку с фотографией моей
улыбающейся матери, и я сообразил, в чем Мариэтт упрекает ту, что отдала ей свой дом и
своего сына. Впрочем, я уже и раньше знал об этом. Щеки мои запылали. Пусть твоя ревность
несправедлива, мне от нее тепло. Наши с тобой отношения обыкновенны, как и любой брак. Но
мне хотелось бы, чтоб эта обыкновенность увенчалась удачей. Через десять лет мы узнаем,
было ли это всего лишь любовным приключением. А пока ты прекрасна, и нам обоим так легко.
Дорогая, я люблю свою мать. Тебя тоже. Когда женщина, которой мы обладаем, вяжет для нас,
она начинает вытеснять ту, которая произвела нас на свет.
1954
Меня всегда изумлял интерес людей к перипетиям. В области чувств у супругов или
любовников главным считается развитие действия. Фильмы, литература, театр используют
лишь две ситуации.
Primo, появление. Предпосылки к продолжению рода. Установить, как и почему молодой
человек и девушка (прежде обязательно девственница, а теперь - в расширительном смысле -
всякая девица, достигшая половой зрелости и получившая первый опыт) могут, несмотря на
сотни препятствий, стать супружеской четой и жить счастливо, имея много детей (по
современному варианту: жить счастливо, не обзаводясь, однако, слишком большим
потомством).
Secundo, уход. Расставание, развод или револьвер. Установить, почему и как
расстраивается супружеская жизнь из-за того, что в нее вмешивается посторонний мужчина или
посторонняя женщина, и как тогда супруги могут разойтись, вопреки законам и пророкам,
упрекам совести, финансовым обстоятельствам, нареканию родни и наличию младенцев.
Начало и конец любви - вот что заманчиво для рассказчика; середина якобы никого не
интересует. А где же, спрашивается, сама супружеская жизнь, тот самый брак, в котором живут
почти все люди и который они не разрывают, такой долгий, будничный, тягостный; постель не
является в нем единственным алтарем, есть еще и кухонный стол, и письменный стол, и
автомобиль, и швейная машина, и стиральная машина. Неужели сама область семейной жизни
настолько скучна для наших порочных соглядатаев, что они могут грезить (только грезить, а
ведь надо жить) лишь манящим началом или экстазом конца. Это и есть необходимый им
минимум разнообразия. Но такой любопытный прогон от начала к концу весьма красноречиво
показывает, чего стоят чувствительные романсы, которыми они стараются возвысить свои
постельные интрижки.
В супружеской жизни меня гипнотизирует (искушает и одновременно пугает)
неподвижность брака. Вот сюжет, один-единственный, который исключает интригу. Именно
это состояние в принципе должно быть постоянным у человека, хотя оно противоречит
мужской природе, вечно жаждущей новизны. В этом смысле я не лучше прочих мужчин, но у
меня есть одно преимущество: стремление к разумному. Я не могу ни преклоняться перед
страстью, ни обходиться без привязанности. В буржуазной среде эти черты всегда являлись
хорошей предпосылкой для брака.
Но в наши дни семейная жизнь могла бы потребовать еще и других предпосылок,
которыми, видимо, я не обладаю в достаточной мере, если судить по той легкости, с которой я
порой проклинаю наш брачный контракт.
Вчера вечером у нас была первая годовщина. Целый год семейной жизни - это
заслуживает размышлений. Ситцевая свадьба! Мне кажется весьма благоразумной традиция,
которая после двух лет брака именует его бумажным, после трех - кожаным, после пяти -
деревянным, после десяти - оловянным, после двадцати пяти - серебряным и,
совершенствуясь в ювелирном искусстве, предвидит золото - к полувеку, бриллиант - к
шестидесятилетию, платину - к семидесятилетней годовщине, чтобы к восьмидесятилетию
снова вернуться к дубу, из которого, надо понимать, будет сделан гроб.
Вот уже три недели наш "ситец" рвется: я и Мариэтт ссоримся непрестанно. Из-за всякой
мелочи. Например, из-за оплаты телефона (рано утром она обязательно звонит своей мамаше,
длится разговор целый час, а в результате счет, оказывается, возрастает). Из-за какого-то
приглашения в гости (ей хотелось пойти, а я сразу отказался). Из-за электрического утюга,
оставившего след на столе. Ну, и без всякого повода. Слово за слово - и поехало! Мы уже
прошли через такое испытание пять месяцев тому назад, и Тио тогда мне сказал:
- Ба! Мы все как лейденские банки. Чтоб напряжение упало до нуля, надо время от
времени вызывать вспышки искр.
На этот раз, по крайней мере, причины были ясны. Я плохо перенес недавнюю попытку
"модернизировать" наш дом. В понедельник (в этот день обычно все магазины закрыты) мы
подверглись семейному вторжению - я застал у нас мадам Гимарш, окутанную воздушным
облаком тюлевых занавесок, тощую Арлетт, миниатюрную Симону и раздавшуюся в ширину (в
который раз!) Габриэль, вместе с ней были и три ее дочки, - кто из них Алина, кто Катрин, а
кто Мартина, распознать нелегко, но их тут же заставили хором сказать "здравствуйте,
дядябель!" и принялись вытирать им носы. Мадам Гимарш заверила, что явилась прямо из
филиала своего магазина и что ей надо туда вернуться; поправив косыночку на своих волосах,
она известила меня:
- Тетушка пришла повидать вас.
- Моя тетка?
- Я говорю о тетушке Мозе, - разъяснила теща, весьма удивленная путаницей и тем, что
я недостаточно оценил важность августейшего визита.
Крестная мать Мариэтт, мадам Мозе, естественно, теперь и моя тетушка; доказательством
этого является то, что по ее завещанию мои будущие наследники станут также и ее
наследниками и смогут получить тогда одну пятую ее состояния, если только она не лишит их
наследства. Она, стало быть, мне родственница в третьем колене, с этим не так быстро
освоишься. Но дамы сразу забыли обо мне. Одна из них продолжает разговор, видимо
прерванный моим появлением, обращаясь к другой:
- Бедная Луиза! Я ведь несколько раз говорила: сестрица, не подписывайте арендный
договор.
Что за договор? Какая Луиза? Я в этом никогда не разберусь. Следом за ними я вхожу в
гостиную, а там, оказывается, пыль столбом. Под люстрой с подвесками стоит тетушка Мозе,
этакая длинная черная баба-яга, кашляет, кудахчет, трясет двойным подбородком.
- А вот и адвокат Патлен! - говорит она язвительно.
Я уже раз видел эту старую сплетницу, доходы которой заставляют людей относиться к
ней с почтением, а ей самой позволяют с полной безнаказанностью издеваться над
родственниками. Ее усатый рот касается моего лба, затем она шагает вперед и тычет
указательным пальцем в живот Габриэль.
- Это уж слишком! - говорит тетка Мозе, уставясь на меня.
Но тут же оборачивается к Мариэтт и тем же пальцем пронзает ей пупок:
- А ты чего отстаешь? На что годится твой муж?!
Тетушка игриво оглядывает нас обоих, смотрит, улыбаемся ли мы, и, видимо, очень
довольна нашим смущением. Надо сказать, что многие поздравили бы нас с тем, в чем она
упрекает (ну, вы хоть не торопитесь!). И все же иной раз я замечаю некоторое удивление (как
это вы устраиваетесь?), и кое-кого это заставляет задумываться. В таких случаях в провинции
немедленно возникает подозрение в бесплодии. Мариэтт, словно она в чем-то виновата,
отворачивается, гладит по головке одну из своих племянниц. Мадам Гимарш меняет тему
разговора.
- Ну, вы заметили, как мы тут поработали?
Трудно было бы не заметить, видно, все они в этом участвовали: занавес
...Закладка в соц.сетях
