Жанр: Драма
Замки гнева
...маги, скользя пальцами по
тупому лезвию без острия. Что-то вроде опасливого кинжала. Для усталых убийц. Гектор
Горо смотрел прямо перед собой и бесстрастно продолжал:
- Там было восемь музыкантов, у них шла репетиция. Был поздний вечер, и в
"Кристалл-Паласе" находились лишь они и еще кто-то из охраны. Они репетировали перед
субботним концертом. Их музыка, она звучала тихо и, казалось, терялась среди этой
громадины из железа и стекла. Казалось, они тихо наигрывали какую-то тайну. Вдруг
загорелась бархатная портьера, никто так и понял почему. Виолончелист краем глаза увидел,
как в другом конце дворца вспыхнул этот странный огонек, и его смычок застыл в воздухе.
Один за другим они перестали играть, не проронив ни слова. Они не знали толком, что им
делать. Все это показалось пустяком. Два охранника быстро подбежали и бросились
сдергивать портьеру на пол. Они действовали с удивительным проворством, в освещении
пламени, полыхающего вокруг. Виолончелист снял с пюпитра партитуры. И сказал: может
быть, позвать кого-нибудь. Один скрипач сказал: я ухожу. Они сложили инструменты в
футляры, вышли и разошлись кто куда. Кто-то из них остался посмотреть на языки пламени,
взметающиеся все выше и выше. Потом случилось вот что: клумба с кустами, что была в
нескольких шагах от портьеры, вспыхнула как спичка, и языки пламени затрещали с особой
яростью и стали лизать керосиновую лампу, свисающую с потолка, и она с грохотом рухнула
на пол, и тогда в одно мгновение огонь распространился повсюду с такой бешеной
скоростью, будто пылающие потоки, бегущие наперегонки, поджигали все на своем пути, в
дыму и отблесках света яростно разрушая все на свете. Вот это было зрелище. За несколько
минут пламя поглотило уйму вещей. Снаружи "Кристалл-Палас" казался огромной лампой,
зажженной гигантской рукой. В городе многие тогда, глядя в окно, говорили: что это за свет
такой? Глухой шум пополз по аллеям парка и донесся до ближайших домов. На улицы
вышли десятки человек. Потом - сотни, потом - тысячи людей. Кто-то - помочь, кто-то -
поглазеть, кто-то - покричать, и все они смотрели, задрав голову, на этот колоссальный
фейерверк. Конечно же, огонь поливали водой из бочек, но ничто уже не могло остановить
этот огненный поток. Все думали: он устоит, потому что такая красота не может исчезнуть
так вот просто. Все думали: он устоит, и все, абсолютно все, задавали себе вопрос: как это
может гореть строение из железа и стекла? Вот именно, как такое возможно, ведь ни железо,
ни стекло не горят, и все же вот ведь, огнем охвачено все, абсолютно все, здесь что-то не так,
это невозможно. Это нелогично. И в самом деле, это было совершенно нелогично, здесь не
было никакой логики, и все же, когда температура внутри здания достигла сумасшедших
пределов, лопнул первый лист стекла, и никто этого даже не заметил, он был лишь одним из
тысячи, как будто слеза пролилась, никто и не увидел, но это был сигнал, это было началом
конца, и так это все и поняли, когда, один за другим, начали лопаться все стекла, они
буквально разлетались на куски, как под ударами хлыста, и падали в огромный трещащий
костер, стекло разлеталось во все стороны, это было потрясающее зрелище, - в ночи,
освещенной как днем, и оно приковывало взгляд - брызгами разлетающееся стекло, -
кошмарный праздник, какой-то спектакль, который ты стоишь и смотришь, и слезы
наворачиваются, сам не знаешь почему. Лопаются десять тысяч глаз "Кристалл-Паласа". Вот
почему. Итак, это был конец, и всю ночь полыхал этот гигантский костер, пожирая эмоции, а
"Кристалл-Палас" постепенно разрушался, таким вот невероятным образом, но это было так
величественно, нужно признать - так величественно. Мало-помалу он сдался огню, почти не
сопротивляясь, и в конце концов он сложился вдвое, окончательно побежденный,
позвоночник его переломился пополам, как после ужасного удара, большая железная балка,
проходящая по всему его телу сверху донизу, не выдержала напряжения и сломалась,
треснула с ужасающим грохотом, который никто никогда не забудет, и этот грохот было
слышно за несколько километров, как будто разорвалась огромная бомба, нарушившая
ночную тишину и чей-то сон, Мама, что это было? Не знаю, Мне страшно, Не бойся, спи, Но
что это было? Не знаю, сыночек, наверное, рухнуло что-то, рухнул "Кристалл-Палас", да-да,
это правда, он рухнул на колени и сдался, исчез навсегда, умер, выдохся и все тут, вот так
это было, он весь исчез, на этот раз - навсегда. Если кто-то и видел его во сне, теперь он
проснулся.
Молчание.
Мистер Райл опустил глаза. Закругленным кончиком серебряного ножа он царапал себе
ладонь. Казалось, он пишет что-то. Букву за буквой. Буквы, похожие на иероглифы. На коже
оставались следы, которые исчезали, как волшебные письмена. Он писал, и писал, и писал, и
писал, и писал. Не слышалось ни звука, ни голоса, ничего. Время тянулось бесконечно.
Потом мистер Райл положил нож и сказал:
- Однажды... за несколько дней до его смерти... я видел Морми... я видел, как мой сын
Морми занимается любовью с Джун.
Молчание.
- Она склонилась над ним... она двигалась медленно-медленно, и она была прекрасна.
Молчание.
На следующий день Гектор Горо уехал. Мистер Райл подарил ему серебряный нож для
разрезания бумаги. Больше они никогда не встретятся.
3
Черт возьми, Пекиш,
сколько раз я просил тебя не посылать мне больше писем к мистеру Иву? Я сто раз тебе
уже писал, что больше там не живу. Я женился, Пекиш, ты можешь это понять? У меня есть
жена, скоро у меня, Бог даст, будет сын. Но самое главное: Я БОЛЬШЕ НЕ ЖИВУ У
МИСТЕРА ИВА. Отец Доры подарил нам двухэтажный домик, и я хотел бы, чтобы ты писал
туда, тем более что я тебе сто раз уже посылал адрес. Да и мистер Ив уже начинает терять
терпение. К тому же он живет на другом конце города. Не очень-то мне удобно таскаться
туда каждый день. Впрочем, я знаю, почему ты так упорно не посылаешь мне письма сюда,
и, скажу по правде, именно это так меня бесит, потому что, конечно, я прекрасно могу туда
ходить, да и мистер Ив в общем-то человек терпеливый, но вопрос-то в том, что ты уперся и
не хочешь понять, что я живу здесь и что я больше не...
...сумасшедший ветер, волнующий все вокруг, и головы в том числе, в смысле -
мысли, а не головы, которые на плечах. Вот. В некотором смысле, если хорошо подумать,
глупо, что никто не додумался до того, чтобы с помощью ветра передавать музыку из одного
города в другой. Нетрудно было бы построить мельницы, немного видоизмененные,
конечно, которые, фильтруя ветер, могли бы вбирать звуки, идущие из какого-то
инструмента, стоящего внутри, а потом передавать мелодию, и все бы ее слушали. Я сказал
это Каспару. Но он ответил, что на мельницах делают муку. У Каспара в голове никакой
поэзии. Он хороший парень, но поэзии ему не хватает.
Ну ладно.
Не делай глупостей, держись подальше от богачей и не забывай своего старого друга,
Пекиш.
P. S. Я получил письмо от мистера Ива. Он пишет, что ты больше не живешь у него. Не
хочу лезть не в свое дело, но что это за история?
...удивительная, действительно, удивительная. Я даже и представить себе не мог, что
такое может быть, а сейчас стою и глаз не могу отвести, целыми часами любуюсь и поверить
не могу, что это крошечное существо - мой сын, и трудно поверить, что я его сделал. Ну, и
Дора, конечно. Так или иначе, это часть меня. А когда он вырастет? Надо будет что-нибудь
рассказать этому малышу. Но с чего же я начну? Скажи, Пекиш, что надо рассказать ему
самое первое, как только он начнет понимать? Именно самое первое: из всех историй, какие
только есть на свете, должна же быть одна, которую он услышит самой первой.
Одна-единственная, но какая?
Я счастлив и уже совсем не соображаю. И все же ни на миг не перестаю быть твоим,
Пент.
Послушай меня хорошенько, Пент,
я могу смириться с мыслью, смешной самой по себе, что ты женился на дочери самого
богатого страховщика столицы. Я могу также смириться с мыслью, что как следствие этого
остроумного поступка и согласно логике, приводящей меня в отчаяние, ты вступил в
должность страховщика. Я могу также, если хочешь, допустить, что ты сумел произвести на
свет ребенка, что неизбежно приведет тебя к тому, что у тебя на плечах будет семья, и, с
течением времени, к тому, что ты отупеешь. Но то, чего уж я не могу тебе позволить ни при
каких обстоятельствах, - так это дать несчастному созданию имя Пекиш, то есть мое имя.
Что за идея пришла тебе в голову? У этого бедняжки и так уже будет достаточно
неприятностей, а ты еще хочешь усложнить его жизнь таким смешным именем. И потом, это
даже и не имя. Я имею в виду, не настоящее имя. Когда я родился, меня звали не Пекишем.
Это случилось позже. Если ты хочешь знать всю правду, у меня было одно имя, пока не
настал тот проклятый день, когда явился Керр со своей бандой. И тогда я потерял все, даже
имя. Вот так и случилось, что когда я убегал, я очутился в городе, я даже не знаю, где он
находится, в конце концов я оказался в жуткой комнате с дешевой проституткой, которая,
сидя на кровати, сказала мне: меня зовут Фрэнни, а тебя? А я, думаешь, знал? Я стаскивал в
тот момент брюки. И я сказал ей: Пекиш. Я где-то слышал это имя, но кто знает - где. Мне
пришло в голову сказать ей так: Пекиш. А она: какое странное имя. Вот видишь, даже она
это поняла, какое дурацкое это имя, а ты хочешь дать его этому несчастному созданию. Ты
отдаешь себе отчет, что в конце концов и он тоже станет страховщиком? Как тебе кажется,
можно быть страховщиком и носить имя Пекиш? Оставь эту мысль. Миссис Абегг говорит,
что лучше бы назвать его Карлом. Мне кажется, это имя уже показало, что не приносит
особого счастья, но вообще-то... Может быть, удовольствоваться просто именем Билл. Люди
испытывают доверие к тем, кого зовут Билл. Это прекрасное имя для страховщика. Подумай
об этом.
И потом, Пекиш - это я. При чем тут он?
Пекиш.
Р. S. Мистер Райл говорит, что не хочет страховать железную дорогу, так как дороги
больше нет. Это длинная история. Когда-нибудь я тебе ее расскажу.
Достопочтенный и многоуважаемый мистер профессор Пекиш, мы были бы Вам очень
признательны, если бы Вы объяснили нам, что такого чертовски серьезного случилось, что
помешало Вам взять в руки Вашу драгоценную ручку и сообщить нам ваши новости. К тому
же не очень-то любезно было с Вашей стороны присылать нам обратно, причем с
неразрезанными страницами, скромный плод наших многомесячных трудов, то есть
ничтожнейший "Учебник для образцового страховщика", который, кроме того, что
посвящен Вам, мог бы быть не совсем бесполезным для общего Вашего развития. Может
быть, это воздух Квиннипака так притупил чувство любви, которое Вы когда-то питали к
Вашему преданнейшему другу, который никогда Вас не забудет и имя которого -
Пент?
P. S. Привет от Билла.
...особенно там, где говорится, в главе XVII, об определяющей роли, которую имеет
ношение галош в целях усиления внешнего достоинства, которое должно "безоговорочно"
отличать настоящего страховщика. Уверяю вас, что страницы, подобные этой, возрождают
веру в способности нашей обожаемой нации производить на свет ни с кем не сравнимых
писателей-юмористов. Не могу не оценить, конечно, и несравненную иронию параграфов,
посвященных диете истинного страховщика и перечню наречий, которые последний не
должен использовать ни при каких обстоятельствах в присутствии уважаемого клиента
(который, как подчеркивается в вашей книге, всегда прав). Я никогда не позволил бы себе
недооценить драматический накал тех страниц, на которых вы своим искусным пером
начертали риски, связанные с перевозкой пороха. Но позвольте мне повториться: ничто не
может сравниться с мягким юмором строк, посвященных упомянутым галошам. Из уважения
к ним я серьезно подумываю о возможности воспользоваться вашими услугами, вверяя
неоспоримой надежности вашего Страхового общества то, что для меня дороже всего в
жизни, и, по сути, единственное, что у меня есть: мои уши. Не могли бы вы прислать мне
полис против риска глухоты, нанесения увечья, легких повреждений и случайных
обмороков? Я мог бы рассмотреть, учитывая мою сомнительную платежеспособность,
возможность застраховать только одно из моих ушей. Желательно правое. Решите сами, что
тут можно сделать. Примите еще раз мои самые искренние поздравления и позвольте мне
иметь удовольствие считать себя бесконечно вашим,
Пекиш.
P.S. Я потерял из виду одного своего друга, по имени Пент. Это был умный мальчик.
Вы случайно ничего о нем не знаете?
Старый, противный Пекиш, ты не должен был так поступать со мной. Я этого не
заслужил. Меня зовут Пент, и я тот самый, который, растянувшись на земле, слушал голос,
который якобы шел из трубы, а на самом деле никакого голоса я не слышал. Он никогда
оттуда не выходил. А теперь я здесь. У меня есть семья, есть работа, и вечером я рано ложусь
спать. По вторникам я хожу на концерты, которые проходят в "Трэйтер-зале", и слушаю
музыку, которой не слышали в Квиннипаке: Моцарта, Бетховена, Шопена. Это обычная
музыка, и все же - прекрасная. У меня есть друзья, с которыми я играю в карты,
разговариваю о политике, покуривая сигару, а по воскресеньям езжу за город. Я люблю свою
жену, которая умна и красива. Я люблю возвращаться домой и видеть ее там, что бы ни
случилось в мире в этот день. Я люблю спать рядом с ней и просыпаться вместе с ней. У
меня есть сын, и я люблю его, хотя все говорит за то, что, когда он вырастет, он станет
страховщиком. Надеюсь, он будет хорошо работать и станет честным человеком. Вечером я
ложусь спать и засыпаю. А ты учил меня, что это значит, что я в мире с самим собою. Вот и
все. Это моя жизнь. Я знаю, что тебе она не по душе, но я не хочу, чтобы ты мне об этом
писал. Потому что я по-прежнему хочу, ложась спать, засыпать с чистой совестью.
Каждый живет в мире, которого заслуживает. Наверное, я понял, что мой мир - этот.
Единственное, что в нем странного, - это то, что он обычный. Ничего подобного не было в
Квиннипаке. Но, может быть, именно поэтому мне здесь хорошо. В Квиннипаке перед
глазами открывалась бесконечность. Здесь, даже когда смотришь вдаль, видишь глаза своего
сына. И в этом разница.
Не знаю, как тебе это объяснить, но здесь чувствуешь себя защищенным. И этого не
стоит презирать. Это хорошо. И потом, кто сказал, что нужно непременно жить без
прикрытия, всегда высовываясь на какой-нибудь карниз в поисках невозможного, применяя
всяческие уловки, чтобы ускользнуть от действительности? И так ли необходимо быть
исключительным?
Я не знаю. Но я строго держусь своей жизни и ничего не стыжусь: даже своих галош.
Есть невероятное достоинство в людях, которые несут на себе без всякого обмана свои
страхи, как награду за собственную посредственность. И я - один из них.
В Квиннипаке, рядом с тобой, всегда можно было видеть бесконечность. Но здесь
бесконечности нет. Здесь мы смотрим на вещи, и нам этого достаточно. Иногда, в самые
неожиданные моменты, мы счастливы.
Сегодня вечером я лягу спать и не усну. Из-за тебя, старый противный Пекиш.
Обнимаю тебя. Бог знает, как крепко.
Пент, страховщик.
Случаются вещи, которые похожи на вопросы. Проходит минута, или год, и жизнь дает
на них ответ. История Моривара - одна из таких вещей.
Когда мистер Райл был совсем молодым, однажды он отправился в Моривар, потому
что в Мориваре было море.
И именно там он увидел Джун.
И он подумал: я буду с ней жить.
Джун стояла в толпе людей, ожидающих посадки на корабль под названием "Адель".
Багаж, дети, крики, потом тишина. Небо было безоблачным, а обещали бурю. Странно.
- Меня зовут Дэн Райл.
- Ну и что?
- Да нет, ничего, я хотел сказать, что... ты собираешься уезжать?
- Да.
- Куда ты едешь?
- А ты?
- Я - никуда. Я не уезжаю.
- А что же ты тут делаешь?
- Я пришел кое-кого забрать.
- Кого?
- Тебя.
/ Тебе надо было видеть ее, Андерсон, какая она была красивая... У нее был один
только чемодан, он стоял на земле, в руках она держала пакет, крепко прижимая его к себе,
не отпуская ни на миг, в тот день она его ни на секунду не выпустила из рук. Она не
собиралась уходить, она хотела сесть на этот корабль, и тогда я ее спросил: "Ты
вернешься?", и она ответила: "Нет", а я сказал: "Тогда не думаю, что тебе стоит уезжать",
вот как я ей сказал. "Почему это?", она спросила, "Почему это?" /
- Потому что если ты уедешь, как у тебя получится жить со мной?
/ И тогда она засмеялась, вот тогда я впервые увидел, как она смеется, а ты прекрасно
знаешь, Андерсон, как смеется Джун, нет ни одного человека на свете, который, стоя рядом
как ни в чем не бывало и вдруг увидев, как Джун смеется, не подумал бы, что, если я не
поцелую сейчас эту женщину, я сойду с ума. И я подумал: если я сейчас не поцелую эту
женщину, я сойду с ума. Само собой, у нее таких мыслей не было, но важнее было то, что
она рассмеялась, клянусь, она стояла среди всей этой толпы, прижимая к груди пакет, и
смеялась /
До отправления "Адели" оставалось два часа. Мистер Райл сообщил Джун, что если
она не согласится выпить с ним чего-нибудь, он привяжет себе на шею большой камень,
бросится в воду, и большой камень, погрузившись в воду, пробьет дно "Адель", которая
пойдет на дно, столкнется с соседним кораблем, а поскольку трюм его наполнен порохом, он
взорвется с неимоверным грохотом, и в воздух поднимется пламя высотой в десять метров, и
за считанные минуты...
- Хорошо, хорошо, прежде чем сгорит весь город, пойдем выпьем что-нибудь,
договорились?
Он взял чемодан, она крепче прижала к себе пакет. В сотне метров от них был трактир.
Он назывался "Доминеидий". Не очень-то подходящее название для трактира.
У мистера Райла времени было два часа, даже немного меньше. Он знал свою
конечную цель, но не знал, с чего начать. Его спасла одна фраза, которую однажды сказал
ему Андерсон, и вот уже несколько лет она ждала своего часа. И вот он настал, ее час. "Если
ты чувствуешь, что не знаешь, о чем говорить, начинай рассказывать о стекле. Те истории,
которые я тебе рассказывал. Увидишь, это сработает. Ни одна женщина не может устоять
перед такими историями".
/ Да никогда я тебе не говорил таких глупостей, Да говорил ты мне это, Не помню
такого, Чего тебе недостает, так это памяти, дорогой Андерсон, А ты не страдаешь от
недостатка фантазии, дорогой мистер Райл /
В течение двух часов мистер Райл рассказывал Джун о стекле. Почти все он выдумал.
Но кое-что было правдой. Прекрасной правдой. Джун слушала. Как будто бы ей
рассказывали о луне. Потом какой-то человек вошел в трактир и крикнул, что "Адель"
снимается с якоря. Все начали вскакивать из-за столов, кричать, замелькали чемоданы и
сумки, дети заплакали. Джун встала. Взяла свои вещи и направилась к выходу.
Мистер Райл бросил на стол деньги и побежал за ней. Джун быстро шла к кораблю.
Мистер Райл бежал за ней и думал: одну фразу, я обязательно должен найти правильную
фразу. Но она сама ее нашла. Она резко остановилась. Поставила чемодан на землю,
обернулась к мистеру Райлу и шепотом спросила:
- А еще у тебя есть истории?.. Такие, как про стекло.
- Целая куча.
- А есть длинная, на всю ночь?
/ Вот так она и не села на тот корабль. И оба мы остались там, в Мориваре. До отхода
следующего корабля было семь дней. Они пролетели как ветер. Потом прошли еще семь. На
этот раз корабль назывался "Эстер". Джун собиралась все-таки на него сесть. Она говорила,
что во что бы то ни стало должна на него сесть. Это из-за пакета, понимаешь? Она сказала,
что должна отвезти его, даже не знаю, куда именно, она мне не сказала. Но именно туда она
должна была его отвезти. Какому-то человеку, думаю.
Она мне так никогда и не сказала, кому. Я сам знаю, что это странно, но это так. Где-то
далеко есть человек, и однажды Джун приедет к нему и вручит ему этот пакет. В те дни,
когда мы были с ней в Мориваре, однажды она мне его показала. Она сняла обертку, и там
была книга, в синем переплете, вся написанная мелким почерком. Книга, понимаешь?
Просто книга /
- Ты ее написала?
- Нет.
- А о чем она?
- Не знаю.
- Ты ее не читала?
- Нет.
- А почему?
- Когда-нибудь, может быть, и прочту. Но сначала мне ее нужно отвезти.
/ Боже мой, Андерсон, не знаю, как это происходит в жизни, но ей нужно было туда
отвезти эту книгу, а я... я сумел убедить ее не садиться на тот корабль под названием
"Эстер", я сумел привезти ее сюда, и каждую неделю, вот уже несколько лет, корабль
отправляется без нее. Но я не всегда смогу удерживать ее здесь, я ей это обещал, однажды
она встанет, возьмет эту свою проклятую посылку и вернется в Моривар: я ее отпущу. Я
ей это обещал. Не делай такое лицо, Андерсон, я тоже знаю, что это глупо, но это так.
Эта книга вошла в ее жизнь раньше, чем я, и ничего тут не поделаешь. Она остановилась
на полпути, эта проклятая книга, и не может же она там оставаться всю жизнь.
Однажды она продолжит свой путь. А Джун - это и есть ее путь. Понимаешь? А все
остальное - Квиннипак, этот дом, стекло, ты, Морми, и даже я, все остальное - это всего
лишь долгая непредвиденная остановка. Каким-то чудным образом, в течение стольких лет,
ее судьба задерживала дыхание. Но однажды она снова начнет дышать. И она уйдет. Не
так это ужасно, как кажется. Знаешь, часто я думаю... может быть, Джун потому так
красива, что несет в себе свою судьбу, ясную и простую. Всегда есть что-то такое, что
делает тебя особенным. И у нее это есть. Из того дня, на пристани Моривара, я никогда не
забуду две вещи: ее губы и как она прижимала к себе тот пакет. Теперь-то я знаю, что она
прижимала свою судьбу. Она ее не отпустит только потому, что любит меня. И я ее у нее
не украду только потому, что люблю ее. Я ей это обещал. Это секрет, и ты не должен
никому его говорить. Вот так /
- Ты отпустишь меня тогда?
- Да.
- Правда, мистер Райл?
- Правда.
- А до тех пор никогда не будем об этом вспоминать, совсем никогда?
- Нет, если ты не хочешь.
- Ну, тогда отвези меня к себе. Я тебя прошу. Вот почему мистер Райл прибыл
однажды из Моривара вместе с девушкой, такой красивой, каких в Квиннипаке раньше не
видывали. Вот почему любовь этих двоих была такой странной, что со стороны казалась
нереальной, и все же она была прекрасной, достойной подражания... И вот почему, тридцать
два года спустя, день за днем мистер Райл делал вид, что не замечает едва уловимые
движения Джун, выдававшие ее незаметные сборы, но в конце концов он не мог удержаться
и, потушив той ночью лампу и выждав несколько ничего не значащих мгновений, закрыл
глаза и, вместо того чтобы сказать:
- Спокойной ночи,
сказал:
- Когда ты уезжаешь?
- Завтра.
Случаются вещи, которые похожи на вопросы. Проходит минута, или год, и потом
жизнь дает на них ответ. Прошло тридцать два года, прежде чем Джун снова взяла свой
чемодан, прижала к груди свой пакет и вышла из дома мистера Райла. Раннее утро. Воздух,
освеженный ночью. Тихо. На дороге - никого. Джун спускается по тропинке, ведущей к
дороге. Там стоит колымага Гарольда, который ждет ее. Он всегда тут проезжает. Ему
ничего не стоит сделать это сегодня чуть раньше, чем обычно. Спасибо, Гарольд. За что
спасибо? Коляска отъезжает. Она медленно едет по дороге. И назад не вернется. Кто-то
только что проснулся и смотрит, как она проезжает мимо.
Это Джун.
Это Джун уезжает.
У нее в руках - книга, которую она увозит далеко.
(Прощай, Дэн. Прощай, милый мистер Райл, ты научил меня жизни. Ты был прав: мы
не умерли. Рядом с тобой нельзя умереть. Даже Морми дождался, когда ты уедешь, чтобы
это сделать. А теперь я уезжаю далеко-далеко. И я умру вдалеке от тебя. Прощай, мой милый
господин, ты мечтал о поездах и знал, где находится бесконечность. Все, что с нами было, я
увидела, глядя на тебя. И, живя с тобой, я была всюду. Я никогда не смогу объяснить этого
никому. Но это так. Я увезу это с собой, и это будет моей самой прекрасной тайной. Прощай,
Дэн. Не думай обо мне никогда, разве только когда будешь смеяться. Прощай.)
Часть шестая
- 4200 раз... 4200 два...
- 4600!
- 4600 тот господин в глубине зала, благодарю вас, мистер, 4600... 4600 раз... 4600
два... у нас 4600, уважаемые господа, умоляю вас, не вынуждайте меня подарить,
практически подарить этот предмет неоспоримой художественной ценности, а также,
согласитесь, моральной... итак, мы остановились на 4600, господа... 4600 два... 4600
- 5000!
- 5000! Вижу, что наконец-то вы набрались храбрости, господа... позвольте мне
сказать, насколько мне подсказывает мой десятилетний опыт, опыт, который никто здесь не
оспорит, позвольте мне сказать, господа, именно сейчас настал тот момент, когда вы должны
выпустить стрелы из лука... мы имеем сейчас 5000, и будет настоящим преступлением, если
мы даже не попытаемся...
- 5400!
- Господин поднял на 400, благодарю, мистер... Итак, 5400... 5400 раз... 5400 два...
Когда все вещи мистера Райла выставили на аукцион - утомительная процедура,
явившаяся следствием необычайного упорства его кредиторов, - мистер Райл заявил, что
хочет отправиться в Леверстер, чтобы лично присутствовать на нем. Он никогда в жизни не
видел аукционов: ему было интересно.
- И потом, я хочу посмотреть им в лицо, этим стервятникам.
Он сидел в последнем ряду молча, с потерянным видом. Один за другим уходили самые
ценные вещи из его дома. Он смотрел, как их выносят и они исчезают, одна за другой, и
пытался представить себе гостиные, в которых они в конце концов будут стоять. У него было
твердое убеждение, что ни одна из них не одобряла своего перемещения. Отныне и их жизнь
тоже изменится. Деревянный святой Томмазо, в натуральную величину, ушел за
баснословную цену к человеку с сальными волосами и, несомненно, дурным запахом изо
рта. Письменный стол очень долго оспаривали два господина, которые, казалось, безмерно в
него влюбились: победил более старый из них, чье тупоумное лицо изначально исключало
вероятность того, что когда-либо ему понадобится письменный стол. Китайский
фарфоров
...Закладка в соц.сетях
