Жанр: Драма
Замки гнева
...ожил его на
землю, достал семь одинаковых жил, прибил их одним концом к краю шкафа, а на другой
край он установил маленькие ролики и натянул на них другой конец жил. Подкрутил ролики
и натянул жилы, придав им разное натяжение с точностью до миллиметра. Жилы были очень
тонкие, и когда Пекиш их перебирал, звучала нота. Он подкручивал ролики в течение многих
часов. Никто не замечал разницы в звучании струн: все время казалось, что звучит одна и та
же нота. Но он не переставал подкручивать ролики и слышал десятки разных нот. Это были
невидимые ноты, скрытые меж теми, которые слышны всем. Он преследовал их часами.
Может быть, однажды это сведет его с ума?
Раз в месяц, каждый первый понедельник, четыре-пять человек спускались к
огромному лугу и принимались мыть Элизабет. Они смывали с ее боков грязь и время.
- А она не разучится бегать, простояв столько времени?
- У локомотивов железная память. Как, впрочем, и все остальное. В нужный момент
она все вспомнит. Все.
Когда началась война, из Квиннипака отправились на фронт двадцать два человека.
Живым вернулся только Мендель. Он закрылся в доме и три года ни с кем не разговаривал.
Потом постепенно начал говорить. Вдовы, отцы и матери погибших стали ходить к нему,
чтобы узнать, что сталось с их мужьями и сыновьями. Мендель был организованным
человеком. "В алфавитном порядке", - сказал он. И первой к нему пришла однажды вечером
вдова Адлет. Мендель закрывал глаза и начинал рассказывать. Он рассказывал, как они
погибли. Вдова Адлет пришла и на следующий вечер, и еще на следующий. И так -
несколько недель подряд. Мендель рассказывал все, он все помнил и хорошо умел
придумывать. О каждом павшем он слагал длинную поэму. Через полтора месяца настал
черед родителей Гриннеми. И так далее. Прошло уже шесть лет с тех пор, как Мендель
вернулся. Теперь каждый вечер к нему ходил отец Остера. Остер был белокурый парень,
любимец женщин. Он бежал и кричал от ужаса, когда ему в спину попала пуля и разорвала
его сердце на части.
1221. Поправка к 1016. Киты действительно существуют, и моряки с севера - люди
что надо.
Морми рос, и молоденькие служанки в доме Райлов бросали на него полные желания
взгляды, и взгляды эти западали ему в душу. Джун тоже на него посматривала и все чаще
думала: "Та женщина, должно быть, была очень красива". Она делала для него все, что
делала бы мать. Но и в мыслях у нее не было по-настоящему стать его матерью. Она была
просто Джун, и все. Однажды она намыливала ему спину, стоя на коленях у ванны,
наполненной горячей водой. Он не любил такую горячую воду, но ему нравилось, когда
Джун была рядом. Он сидел в воде не двигаясь. Джун уронила намыленную губку в воду и
провела рукой по его коже цвета бронзы. Кто он? Мальчик или мужчина? И кто он ей? Она
погладила его плечи. "Когда-то и у меня была такая кожа, - подумала она, - как будто к ней
никто никогда не прикасался". Морми сидел не шелохнувшись, широко раскрыв глаза.
Пальцы Джун медленно скользнули к его лицу, приоткрыли ему губы и замерли на миг,
позволив себе эту незначительную ласку. Потом она резко наклонилась, достала из воды
мыльную губку и вложила ее в руку Морми.
- Ты сам будешь делать это, хорошо? Теперь тебе это лучше делать самому.
Джун встала и пошла к двери. И тогда Морми произнес одно из тридцати слов,
сказанных им за год:
- Нет.
Джун обернулась. Она посмотрела ему прямо в глаза.
- Да.
И вышла.
Оркестр Пекиша репетировал каждый вторник вечером. Гуманофон репетировал по
пятницам. По вторникам репетировал оркестр. Вот так.
Поскольку Рол Фергюссон скончался, Торговый центр "Фергюссон и Сыновья" отныне
будет называться: Торговый центр "Сыновья Фергюссон".
- Что это был за крик слона, Сал?
- Это была нота до, Пекиш.
- Ах, так это была до?
- Что-то в этом роде.
- Это труба, Сал, а не хобот слона.
- А что это - слон?
- Я потом тебе объясню, Гассе.
- Эй, вы слышали, Гассе не знает даже, что такое слон...
- Потише, пожалуйста...
- Это такое дерево, Гассе, - дерево, которое растет в Африке.
- Откуда мне знать, я ведь не был в Африке...
- Мы собираемся играть или будем спорить об африканской флоре и фауне?
- Подожди, Пекиш, у меня все время заклинивает эту проклятую клавишу...
- Эй, что за наглец стащил мой стакан...
- Слушай, не мог бы ты подвинуться назад со своим барабанищем, ты стучишь мне
прямо в ухо, я уже обалдел.
- ...да я его здесь поставил, я все прекрасно помню, не надо из меня делать идиота...
- Тишина, начинаем с двадцать второго такта...
- ...ну ладно, так знайте, что я туда помочился, в этот стакан, понятно? Я туда
помочился...
- ПРОКЛЯТЬЕ! КОГДА-НИБУДЬ ЗАКОНЧИТСЯ ВЕСЬ ЭТОТ ИДИОТИЗМ?
Поскольку был вторник, репетировал оркестр. Гуманофон репетировал по пятницам. А
по вторникам как раз репетировал оркестр. Вот так.
Пришел врач и сказал:
- Сердце его надорвалось. Может быть, он проживет еще час, а может быть - год,
никто не знает.
Он мог умереть через час или через год, старик Андерсон, и он это знал.
Пент начал причесываться, и вдова Абегг с научной точностью сделала вывод, что он
влюбился в Бритт Руветт, дочь пастора Руветта и его жены Исидоры. Само собой разумеется,
за этим немедленно последовал важный разговор. Она отвела Пента в сторону и своим
солдафонским тоном, к которому прибегала в особо важные моменты, рассказала ему о
мужчинах, женщинах, детях и обо всем остальном. Эта беседа заняла не более пяти минут.
- Вопросы есть?
- Все это невероятно.
- Невероятно, но факт.
Он явно влюбился, этот Пент.
А Пекиш подарил ему расческу.
Вот ведь как странно иногда получается в жизни. Мистер Рол Фергюссон оставил
завещание о Торговом центре "Фергюссон и Сыновья", отныне Торговый центр "Сыновья
Фергюссон". В завещании было записано, что он оставляет все некой Бетти Пун, очень
милой незамужней девице из Принквика. Теперь Торговый центр называется: Торговый
центр Бетти Пун.
Джун открывает шкаф и достает пакет. В нем лежит книга, написанная мелким
почерком синими чернилами. Она едва ее открывает и, не читая, снова заворачивает, потом
кладет обратно в шкаф.
Кровать, четыре рубашки, серая шляпа, ботинки со шнурками, портрет темноволосой
женщины, Библия в черном переплете, конверт с тремя письмами, нож, вложенный в
кожаные ножны.
Ничего другого у Катека не было; когда его нашли повешенным в собственной
комнате, он был гол как червяк. Разумеется, сам собою напрашивается вопрос: почему
четыре? Зачем такому, как он, понадобились четыре рубашки?
Когда вошли к нему в комнату, он еще раскачивался.
Уважаемый инженер Бонетти,
как Вы, вероятно, поняли, я не имею возможности выслать Вам законно требуемый
Вами задаток, необходимый для приезда сюда Ваших людей, чтобы начать прокладку моей
железнодорожной линии.
К сожалению, повышение налога на уголь, установленного новым правительством...
Вот ведь как странно иногда получается в жизни. Миссис Аделаида Фергюссон, жена
покойного Рола Фергюссона, владельца Торгового центра "Фергюссон и Сыновья", ставшего
Торговым центром "Сыновья Фергюссон", а теперь носящего имя Торговый центр Бетти
Пун, умерла от разрыва сердца по прошествии всего лишь двадцати трех дней, не вынеся
вида затянутой в корсет Бетти Пун, которая каждое утро приходила теперь открывать
заведение, в течение многих лет принадлежавшего ей.
Она выдержала только двадцать три дня. Всю жизнь она была преданной и
безупречной женой. Она умерла среди ночи, и губы ее, покрытые пеной, четко произносили
одно-единственное слово: "Ублюдок".
1901. Секс. СНАЧАЛА снять сапоги, ПОТОМ брюки.
Старик Андерсон всю жизнь прожил в двух комнатах, на первом этаже завода. И там
же он медленно умирал. Он не хотел, чтобы его отнесли наверх, в дом. Он хотел остаться
здесь, чтобы слышать шум печей и тысячу других знакомых ему звуков. Каждый день, едва
темнело, его навещал мистер Райл. Он входил и говорил всегда одно и то же:
- Привет, я - тот, кому ты обещал не умирать.
И старик Андерсон отвечал ему всегда одно и то же:
- Одно дело - обещать, а другое - выполнять.
Всегда, кроме того дня, когда он ничего не ответил. И даже глаз не открыл.
- Эй, старина Андерсон, это я, проснись... не шути так глупо, это же я...
Андерсон открыл глаза.
- Держи, я принес показать тебе это... это бокалы, которые мы сделали для графа
Ригкерта, мы покрыли края бирюзой, теперь все такие заказывают, - какая-то идиотка
графиня хвасталась такими на каком-то дурацком приеме в столице, и теперь надо добавлять
бирюзы...
Андерсон не сводил глаз с потолка.
- ...знаешь, сейчас все носятся с восточным хрусталем, не самым лучшим, между
прочим, но надо видеть, какой он тонкой работы... в общем, дела наши не ахти как хороши,
наверное, надо бы придумать что-нибудь, вот бы ты, Андерсон... надо бы придумать
что-нибудь гениальное. Какое-нибудь новшество, что-нибудь... а не то, знаешь, сколько тебе
придется ждать, пока я запущу этот поезд. Если хочешь умереть, надо тебе что-то придумать,
в общем... то есть я хотел сказать... тебе нравятся такие, с бирюзой? А, Андерсон? Не так уж
и плохо? Скажи честно...
Старый Андерсон смотрел на него.
- Слушай, Дэн...
Мистер Райл замер.
- ...слушай.
Вот ведь как странно иногда получается в жизни. Сыновья Рола и Аделаиды
Фергюссон похоронили мать во вторник. В четверг вечером они вошли в дом Бетти Пун,
изнасиловали ее, сначала - один, потом - другой, а затем раздробили ей череп прикладом
ружья. У нее были прекрасные светлые волосы, у Бетти Пун. Они взяли на душу страшный
грех. В пятницу Торговый центр так и не открылся.
В одной комнате, находившейся на втором этаже слева, Пекиш попросил встать миссис
Паер, и она пела "Нежные воды". В другой комнате, на том же этаже справа, он попросил
встать миссис Доддс, и она пела "Пролетела жизнь сокола". Обе они стояли перед окнами,
выходящими на улицу. Пекиш, стоя посреди коридора, дирижировал ими: он ударял ногой
по полу четыре раза, - на четвертый удар они начинали петь. Внизу, на улице, собрались
люди. Человек тридцать, каждый принес с собой из дома стул. Миссис Паер и миссис Доддс,
как две картины, обрамленные рамами окон, пели примерно восемь минут.
Закончили они одновременно, - первая на соль, вторая на ля-бемоль. Из окон на улицу
неслись звуки пения, и голоса, казалось, доносились издалека. Пекиш назвал эту вещь
"Молчание". По секрету сказать, он посвятил ее вдове Абегг. Только она этого не знала.
2389. Революция. Взрывается как бомба, ее душат как крик. Герои и море крови.
Далеко отсюда.
"Если бы только я могла видеть далеко, - действительно далеко, - вдова Абегг,
спустившись утром на кухню, ставит на огонь кофейник, - я бы подумала: тогда я, должно
быть, была счастлива". Иногда ей приходили странные мысли, вдове Абегг.
- Послушай... ты хоть представляешь, чем это все кончится?
- Кончится?
- Я имею в виду... зачем ты все это делаешь... и что будет после...
- После чего?
Он вновь закрыл глаза, старик Андерсон. Он устал, безумно устал.
- Знаешь что, Дэн? В конце концов, когда все кончится, здесь не найдется ни одного
человека, который бы делал одновременно столько чертовых вещей, как ты.
- Ничего не кончится, Андерсон.
- Да кончится... и ты представить себе не можешь, сколько ошибок ты наделаешь...
- Что ты говоришь, Андерсон?
- Я говорю... я хотел бы сказать тебе... не бросай это никогда.
Он приподнял голову, старик Андерсон, он старался говорить внятно, чтобы все было
ясно:
- Ты не такой, как все, Дэн, - ты делаешь столько вещей, и еще сколько держишь в
голове, и кажется, тебе всей жизни не хватит все это переделать. Не знаю... мне жизнь сама
по себе казалась такой трудной... мне казалось: ее бы прожить, и все. Но ты... кажется, ты
хочешь победить ее, эту жизнь, как будто кидаешь ей вызов... как будто ты хочешь одержать
над ней блестящую победу... что-то вроде этого. Странно. Это как будто ты сделал много
хрустальных бокалов... больших... но рано или поздно какие-то из них разбиваются... а у
тебя уже бог знает сколько разбилось, и сколько еще разобьется... И все же...
Не очень-то у него получалось говорить, у старика Андерсона, он скорее бормотал. То
и дело какие-то слова выпадали, но мистеру Райлу все было понятно и без этих слов.
- И все же, когда тебе будут говорить, что ты ошибся... когда ты и сам поймешь, что
наделал ошибок, не опускай руки. Запомни. Ты не должен опускать руки. Все хрустальные
бокалы, которые у тебя разбились, это просто жизнь... ошибки в этом нет... это жизнь, а
настоящая жизнь, похоже, всегда дает трещину, эта жизнь в конце концов раскалывается... я
понял это, я понял, что мир полон людей, носящих в кармане свои маленькие стеклянные
шарики... свои маленькие печальные небьющиеся шарики... в общем, никогда не переставай
выдувать свои стеклянные шары... они прекрасны, мне всегда нравилось смотреть в них,
всегда - пока я был рядом с тобой... в них столько всего видно... и от этого на душе
становится радостно... не бросай это никогда... и даже если однажды они разобьются, это
тоже будет просто жизнь, своего рода... прекрасная жизнь.
Мистер Райл держал в руке два хрустальных бокала. С бирюзовой каемкой. По
тогдашней моде. Он ничего не говорил. Старик Андерсон тоже молчал. И так, молча, они
долго разговаривали в тишине. Наступили сумерки, в комнате стояла кромешная тьма, когда
раздался голос Андерсона:
- Прощай, мистер Райл.
Полнейшая тьма, ни черта не видно.
- Прощай, Андерсон.
Старик Андерсон умер - его сердце не выдержало - он умер той же ночью, бормоча
одно-единственное слово, четко выговаривая одно слово: "Дерьмо".
той же ночью, бормоча одно-единственное слово: "Дерьмо".
одно-единственное слово.
одно.
И все же,
если, например, можно было бы в одно и то же время, в одно и то же мгновение - если
можно было бы одновременно сжимать в руке ледяную ветку, делать глоток водки, смотреть
на древесного червя, прикасаться к мускусу, целовать губы Джун, открывать долгожданное
письмо, смотреться в зеркало, опускать голову на подушку, вспоминать забытое имя, читать
последнюю фразу в книге, слышать крик, трогать паутину, слышать, как кто-то тебя зовет,
ронять хрустальную вазу, натягивать на голову одеяло, прощать того, кого никогда не мог
простить...
Вот так. Потому что, вероятно, судьбе было угодно, чтобы все эти события случились,
одно за другим, прежде чем появился тот человек. Одно за другим, поочередно, но еще и
одно в другом. Все это и составляло жизнь.
Поездка мистера Райла, лето - самое жаркое за последние пятьдесят лет, репетиции
оркестра, сиреневая книжечка Пента, эти погибшие на фронте, неподвижная Элизабет,
красота Морми, первая любовь Пента, тысяча слов, последний вздох старика Андерсона,
Элизабет, так и стоящая среди поля, все новые ласки Джун, дни, пролетающие один за
другим, восемьсот хрустальных бокалов разной формы, сотни вторников с гуманофоном,
седые волосы вдовы Абегг, слезы - настоящие и притворные, новая поездка мистера Райла,
первое ощущение Пекиша, что он стареет, двадцать метров молчаливых рельсов, годы,
бегущие один за другим, желание Джун, Морми на сеновале, и руки Ститта у него на плечах,
письма инж. Бонетти, земля, трескающаяся от жажды, комичная смерть Тиктеля, Пекиш и
Пент, Пент и Пекиш, тоска по словечкам Андерсона, предательская ненависть, терзающая
душу, пиджак, который постепенно становится впору, страх потерять Джун, история
Моривара, тысячи звуков одного оркестра, маленькие чудеса, ожидание, когда она тронется,
воспоминание о том, как она остановилась за мгновение до того, как закончились рельсы,
человеческие слабости и наказания за них, глаза мистера Райла, глаза Пента, глаза Морми,
глаза вдовы Абегг, глаза Пекиша, глаза старика Андерсона, губы Джун. Много всего. Это
было сродни затянувшемуся ожиданию. Казалось, конца ему не будет. И возможно, никогда
бы и не было, если бы в конце концов не появился тот человек.
Элегантный, с растрепанными волосами, с большим портфелем из коричневой кожи, в
руках - вырезка из старой газеты. Он подносит ее к глазам, читает в ней что-то и произносит
голосом, идущим, кажется, откуда-то издалека:
- Я ищу мистера Райла... мистера Райла со Стекольного завода Райла.
- Это я.
Он кладет в карман газетную вырезку. Ставит портфель на землю. Медленно
поднимает глаза на мистера Райла, явно избегая его взгляда.
- Меня зовут Гектор Горо.
3
В каком-то смысле все началось одиннадцать лет назад, в тот день, когда Гектор Горо -
которому в ту пору было на одиннадцать лет меньше, - листая парижскую газету, не мог не
обратить внимание на необычное объявление, которому фирма "Дюпрат и К." вверяла
коммерческую судьбу эссенции Амазилли - душистого антисептического гигиенического
средства.
"Помимо несомненных преимуществ, которые эта эссенция предлагает дамам, она
обладает также гигиеническими свойствами, способными завоевать доверие тех из них, кто
уже имел удовольствие убедиться в ее терапевтических свойствах. Хотя, само собой
разумеется, наша эссенция и не сможет, подобно живой воде, убавить ваши годы, - зато она
сумеет, кроме всех прочих своих достоинств, которые, как нам кажется, нельзя
недооценивать, - восстановить в первоначальной красоте прошлого великолепия ту
изумительную в своем совершенстве часть тела, вершину творения Создателя, которая по
элегантности, чистоте и изяществу своих форм представляет собой блестящее украшение
лучшей половины человечества. Без благотворного воздействия нашего изобретения эта
часть тела, столь нежная и бесценная и по тонкому изяществу своих скрытых форм столь
похожая на цветок, увядающий при первом же порыве ветра, осталась бы мимолетным
проявлением этой красоты, обреченной, вспыхнув лишь на миг, угаснуть от пагубного
дыхания болезни, кормления ребенка или роковой узости коварного корсета. Наша эссенция
Амазилли, созданная исключительно для дам, отвечает самым настоятельным требованиям
их интимного туалета".
Гектор Горо подумал, что это - настоящая литература. Совершенство этого текста
приводило его в замешательство. Он восхищался точностью вводных слов, прочной
подгонкой относительных местоимений, точнейшей дозировкой прилагательных. "Роковая
узость коварного корсета " - это было уже из области поэзии. Особенно его восхищала эта
чудесная способность: столь долго описывать предмет, название которого впрямую не
упоминалось. Маленький синтаксический храм, выросший из зерна стыдливости. Гениально.
Он, Гектор Горо, читал в своей жизни не много. Но никогда еще он не читал ничего
более прекрасного. И тогда он принялся старательно вырезать этот прямоугольничек бумаги,
чтобы спасти его от судьбы, уготованной иным печатным изданиям, - исчезнуть в забвении
следующего дня. Итак, он старательно вырезал. И тогда, по неуловимой случайности, взгляд
его упал на небольшой заголовок, объявляющий как бы вполголоса о событии действительно
не особо знаменательном.
Решительный шаг вперед в производстве стекла.
И мелким шрифтом:
Революционный патент.
Гектор Горо отложил ножницы и принялся читать. Это было всего лишь несколько
строчек. Они гласили, что на отмеченном премией Стекольном заводе Райла, уже
прославившемся производством своего прекрасного тонкого стекла, разработали новый
способ его обработки, и теперь там могут изготавливать листы тончайшего стекла (3 мм)
размером с добрый квадратный метр. Способ был зарегистрирован под названием "Патент
Андерсона со Стекольного завода Райла" и мог быть продемонстрирован любому, кого он
мог бы заинтересовать по тем или иным причинам.
Как нетрудно догадаться, таких людей было немного. Но Гектор Горо оказался как раз
одним из них. Он был архитектором и всю жизнь развивал одну очень конкретную идею:
мир, несомненно, станет лучше, если дома и дворцы начать строить не из камня, не из
кирпичей, не из мрамора, а из стекла. Он упорно развивал теорию прозрачных городов. По
вечерам, в тиши своего кабинета, он отчетливо слышал звук дождя, стучавшего по огромным
стеклянным аркам, которые, по его мнению, нужно было бы возвести над парижскими
бульварами . Закрыв глаза, он представлял себе этот шум дождя и даже чувствовал его
запах. На тысяче листов, разбросанных по его дому, - эскизах и аккуратных проектах -
ждали своего часа, когда их смогут поместить под стекло, - разные части города:
железнодорожные вокзалы, рынки, улицы, городские здания, соборы... Рядом с ними
громоздились расчеты, с помощью которых Гектор Горо пытался утопию сделать
реальностью: это были чрезвычайно сложные операции, подтверждавшие в конце концов
основной тезис одного из трудов, казавшегося ему самым значительным за последние годы:
Артур Виль, "О бессилии математики в обеспечении устойчивости зданий". Париж, 1805.
Труд, который никто даже не счел достойным опровержения.
Итак, если и был на свете человек, которого могла бы заинтересовать новинка со
Стекольного завода Райла, так это был именно Гектор Горо. Он снова взял ножницы и
вырезал заметку, думая о том, что отсутствие какой-либо аннотации с адресом фирмы Райла
лишний раз подтверждает бесполезность газет, и быстро вышел из дома в надежде собрать
какую-нибудь дополнительную информацию.
Судьба посылает нам иногда странные встречи. Не прошел Гектор Горо и десяти
шагов, как ему показалось, что все вокруг как-то едва заметно колеблется. Он остановился.
Иному пришла бы в голову мысль о землетрясении. Он же подумал, что это снова тот
трижды проклятый злой дух, который являлся ему в самые неожиданные минуты, -
невозможный мерзавец, проклятый призрак, который всегда является неожиданно, без
предупреждения и распространяет в душе запах смерти, коварный враг, ублюдок,
выставлявший его на смех всему миру и себе самому. Он успел подумать, что вот опять, он
снова явился. И рухнул на землю.
Придя в себя, он понял, что лежит на диване в магазине тканей ("Пьер и Аннет Гайар",
с 1804 г.), в окружении четырех лиц, которые внимательно за ним наблюдали. Первое лицо
принадлежало Пьеру Гайару. Второе - Аннет Гайар. Третье - одному клиенту, оставшемуся
неизвестным. Четвертое лицо было продавщицы по имени Моник Брэ. И за него - именно за
него - зацепился взгляд Гектора Горо, и, можно сказать, зацепилась вся его жизнь, и, в
общем-то, зацепилась его судьба. Впрочем, это лицо не было особенно уж красивым, как сам
Гектор Горо без труда признавал в последующие годы. Но и корабли, случается, садятся на
мель в самых неожиданных местах. Так и жизнь, бывает, зацепляется за чье-нибудь лицо.
Продавщица по имени Моник Брэ вызвалась проводить Горо до дома. Он машинально
согласился. Они вышли из магазина вместе. Не подозревая, что в то же время начали
совместный путь длиной в восемь лет - путь трагедий, мучительного счастья, жестоких
пикировок, тихой мести, молчаливого отчаяния. Одним словом, им предстояло пожениться.
В истории этой женитьбы, итогом которой стало последовательное разрушение
интеллектуального и духовного мира Гектора Горо, с последующим торжеством того злого
духа, которому она обязана своим началом, - в истории этой имелись различные эпизоды,
достойные упоминания. Первым ее непосредственным следствием явилось то, что вырезка из
газеты о "Патенте Андерсона со Стекольного завода Райла" так и осталась лежать в кармане
Гектора, отложив на неопределенный срок всякое последующее рассмотрение данного
вопроса. Потом она оказалась в ящике, где и пролежала долгие годы. Одним словом, ее
положили в долгий ящик.
За восемь лет - столько времени длилась история с Моник Брэ - Гектор Горо построил
три здания: виллу в Шотландии (каменная кладка), почтамт в Париже (каменная кладка) и
образец фермы в Британии (каменная кладка). В эти же годы он разработал сто двенадцать
проектов, девяносто восемь из которых продолжали развивать его идею стеклянных
построек. Не было практически ни одного конкурса, в котором бы он не участвовал. Жюри
всегда поражала абсолютная гениальность его предложений, они одаривали его почестями и
похвалами, а потом поручали работу более прагматичным архитекторам. Хотя он не сделал
практически ничего достойного восхищения, в авторитетных кругах начала расти его слава.
Он отвечал на этот сомнительный успех все новыми и новыми эскизами и проектами,
растущими в геометрической прогрессии; он самоотверженно предавался работе, чему
немало способствовало беспокойное желание найти тихую заводь, где можно было бы
спастись от семейных бурь и в особенности - от психических и моральных штормов,
которые мадемуазель Моник Брэ имела обыкновение ему устраивать. Это может показаться
парадоксальным, но чем быстрее вышеназванная мадемуазель разрушала его здоровье, тем
более гигантскими становились его проекты. Едва он закончил разработку проекта
памятника Наполеону высотой в тридцать метров с переходами внутри и панорамной
площадкой на огромном лавровом венке у него на голове, как она сообщила ему в третий, и
не в последний, раз, что уходит от него и прекращает всяческие супружеские отношения. Не
случайно поэтому за этим последовал бесчеловечный эпизод, в результате которого
мадемуазель Моник Брэ оказалась в больнице с глубокой раной на голове, что прервало уже
начатую им работу над проектом туннеля под Ла-Маншем, оснащенного революционной
системой вентиляции и освещения, установленной в стеклянных башнях, стоящих на якорях
на морском дне и триумфально вздымающихся над морской поверхностью, подобно
"огромным факелам прогресса ". Жизнь его была подобна ножницам, в которых
гениальность его работ и эмоциональная бедность жизни были двумя острыми лезвиями, все
сильнее расходящимися в стороны. Они ослепительно сверкали под лучами молчаливой
болезни.
Ножницы закрылись неожиданно, сухим и решительным щелчком в один августовский
день. В понедельник. В тот день, в 17.22, мадам Моник Брэ-Горо бросилась под поезд,
который шестью минутами раньше выехал с Лионского вокзала в южном направлении.
Поезд не успел затормозить. То, что осталось от мадам Горо, кроме воспоминаний о ее
весьма неброской красот
...Закладка в соц.сетях
