Жанр: Драма
Замки гнева
... конец, -
когда безжалостный червь точит начало самых прекрасных желаний - это удовольствие, а
внутри него - болезнь, а внутри нее - страх, а внутри него - удовольствие, а внутри него -
болезнь, а внутри нее - страх; пусть бы наконец пришел кто-нибудь и, не говоря ни слова,
остановил его, это вращение, заставил смолкнуть этот звук, победил его, загнал в угол и
смешал его навсегда с грязью жизни, чтобы сосчитать его когда-нибудь потом, когда уже
будет все равно, - или пусть он покончит с ним в один миг, не оставив никаких
воспоминаний, - покончит с ним в один миг. В поездах, чтобы избавиться от страха, чтобы
остановить зловещее вращение этого мира, бьющегося в окна с другой стороны, чтобы
спастись, чтобы не дать засосать себя головокружительному вихрю, который, разумеется,
непрестанно вращался у всех в мозгу, вихрю, принимающему очертания этого мира,
летящего по другую сторону окон, принимающему невиданные ранее формы, конечно,
удивительные, но невозможные, потому что если вы хоть на миг их себе представите, вас
сразу охватит страх - и эта бесформенная мрачная тревога, поселившаяся в душе, вызовет в
вас не что иное, как глухую мысль о смерти, - так вот, в поездах, чтобы избавиться от страха,
стали с педантичностью развивать одну великолепную стратегию, рекомендованную,
впрочем, и врачами, и знаменитыми учеными, стратегию простую, но гениальную, это был
незначительный, но смелый поступок, точный и своевременный.
В поездах, чтобы избавиться от страха и, значит, спастись, - читали.
Это было великолепное успокаивающее средство. Неизменная точность строк, как
хирургический шов, аккуратно накладывалась на чувство ужаса. Скользить взглядом по
строчкам, бегущим по листу бумаги, - вот лучший способ не замечать потока неясных
образов, навязчиво мелькающих за окном. На станциях продавались специальные лампы,
лампы для чтения. Их надо было держать в руке, и они отбрасывали на открытую страницу
узкий луч света. Можно себе это представить. Поезд, несущийся на бешеной скорости по
двум железным полосам, а внутри него - безмолвный волшебный круг, аккуратно
вычерченный циркулем света. Скорость поезда и неподвижность освещенной книги.
Переливающийся разными цветами внешний мир и застывший микрокосмос скользящих по
страницам глаз. Крупица тишины в грохочущем хаосе. Если бы наша история не была
правдивой, подлинной
историей, можно было бы подумать, что это лишь красивая метафора. В том смысле,
что, может быть, вы подумаете, что чтение - это всего лишь способ избежать соблазнов или
разрушительной силы проносящегося мимо мира. Не будь у людей страха, никто и в руки бы
не взял книгу. Книги читают, чтобы не поднимать глаза к окну, - это действительно так.
Открытая книга - признак трусости; сидеть, уткнувшись в ее страницы, - это единственная
возможность не замечать грохочущего за окном мира, - слова, бегущие друг за другом,
впитывают в себя грохочущий мир, процеживают его сквозь узкое горлышко темной
воронки и выливают в стеклянные формочки, называемые книгами, - весьма утонченная
уловка, по правде говоря. Настоящий разврат. Правда, сладчайший . Это очень важно, и надо
будет навсегда это запомнить и передавать от случая к случаю, от одного человека к
другому, как некую тайну, тайну, которая должна остаться в памяти навсегда, пока жив хоть
один человек, и пусть она звучит как вердикт, способный убедить каждого, любого: чтение -
это сладчайший разврат. Может ли человек понимать хоть что-нибудь в сладости, если он не
склонялся своей собственной жизнью, всей своей жизнью, над первой строчкой первой
страницы книги? Нет, действительно, это единственная и самая надежная защита от любого
страха - книга, открытая на первой странице. Так, вместе с тысячей других вещей, шляп,
животных, амбиций, чемоданов, денег, любовных писем, болезней, бутылок, оружия,
воспоминаний, сапог, очков, шуб, смеха, взглядов, грустных мыслей, семей, игрушек, зеркал,
запахов, слез, перчаток, звуков, - вместе с тысячью этих вещей, которые уже поднялись с
земли и летели с поразительной скоростью, эти поезда, бегущие по миру во всех
направлениях, оставляя на его теле дымящиеся раны, носили в себе бесценную уникальность
этой тайны: искусство чтения. Все эти открытые книги, бесконечное число открытых книг,
как окошечки на стенках ракеты, распахнутые изнутри, открывали взгляду, если только
хватало смелости его поднять, - сверкающий внешний мир. Мир внутренний и мир внешний.
Мир внутренний и мир внешний. Мир внутренний и мир внешний. В конце концов, так или
иначе, люди вновь выбирают внутренний мир, и в то же время в них растет искушение
одним ударом покончить с этим и рискнуть увидеть его, этот внешний мир: неужели он
действительно такой страшный и неужели никогда нас не покинет этот презренный страх
умереть, умереть, умереть, умереть, умереть, умереть, умереть? Самую нелепую смерть, но,
если хотите, и самую правильную и ответственную, принял Вальтер Хаскиссон, сенатор
Вальтер Хаскиссон. Будучи сенатором, он больше, чем кто-либо другой, боролся за то, чтобы
парламент, нация и весь мир признали необходимость железных дорог и вообще отдали
должное поездам. Таким образом, он заслужил почетное место в правительственном вагоне,
когда наконец-то, в 1830 году, в торжественной и пышной обстановке открылась линия
Ливерпуль-Манчестер. Из Ливерпуля один за другим выехали восемь великолепных
поездов, - первый вел лично Джордж Стефенсон, стоя в своем "Нортумбриане", в последнем
ехал оркестр, в течение всего путешествия игравший какую-то неизвестную музыку, и с
большой вероятностью можно утверждать, что это был первый в истории оркестр, который
играл музыку, двигавшуюся со скоростью пятьдесят километров в час. В середине пути было
решено сделать остановку на какой-то богом забытой станции, чтобы все могли перевести
дыхание после сильного напряжения и отдохнуть от тряски, от ветра, от бесконечного
мелькания мира, проносящегося за окном, - одним словом, для отдыха выбрали одну
промежуточную богом забытую станцию, одиноко стоящую среди полей. Все вышли из
вагонов, и, в частности, из своего правительственного вагона вышел Хаскиссон, - он
спускался первым, и это обстоятельство имеет особый смысл, потому что едва он вышел -
первым, из правительственного вагона, - как был сбит одним из восьми поездов, идущих по
соседнему пути. Идущих очень медленно, но не настолько, чтобы быстро затормозить перед
сенатором Хаскиссоном, первым выходившим из правительственного вагона. Поезд сильно
его задел, по правде говоря. Сенатор лежал с раздробленной ногой и вытаращив от ужаса
глаза. Это могло бы стать самой дерзкой насмешкой, самым ярким доказательством правоты
тех, кто указывал на демонически-разрушительную силу этих адских машин, не
постыдившихся сбить на своем пути даже самого страстного и искреннего из своих
отцов-покровителей. Это, несомненно, было откровенным плевком. Но у сенатора хватило
духу не умереть на месте. Он хорошо держался. Итак, поезд повернули обратно, - как это
сделали - неизвестно, но, так или иначе, он помчался на огромной скорости в сторону
Ливерпуля, неся в своем чреве раздробленное тело сенатора, изуродованного, но живого, уже
испускавшего дух, но еще дышащего, терзаемого сумасшедшей болью, но еще в сознании -
настолько, чтобы заметить, с какой бешеной скоростью несется поезд, - ради него поезд
летел по узким железным полосам на невероятной скорости, с единственной целью - спасти
его. Сказать по правде, он его так и не спас. Но все же в больницу Ливерпуля сенатора
доставили живым. И он умер там, именно там и тогда, никак не раньше. Разумеется, на
следующий день в передовице всех газет, посвященной историческому событию, появилась
небольшая заметка о необычной смерти сенатора Вальтера Хаскиссона, но не под заголовком
"Сенатор, раздавленный поездом", - что, разумеется, показалось бы нелогичным, а под
дальновидным заголовком "Поезд, несущий сенатора к спасению"; заметка эта, вдохновенно
написанная дежурным хроникером, описывала эпический пробег, бросивший вызов времени,
потрясающие способности механического монстра, поглотившего пространство и время для
того, чтобы довезти задыхающегося сенатора в больницу Ливерпуля всего лишь за два часа
двадцать три минуты - доблестный подвиг, потрясающая футуристическая сила, благодаря
которой сенатора не постигла незавидная участь испустить дух посреди поля, с
подложенным под голову камнем, нет, - смерть его была благородна, он умер на руках у
врачей, в больнице, лежа на настоящей кровати и с крышей над головой. Вот как он умер, и
смерть его, которая могла бы стать самой худшей насмешкой, последним и решительным
плевком, стала, напротив, последней, заключительной речью сенатора Вальтера Хаскиссона
в защиту поезда, единой по замыслу и воплощению, последней и незабываемой речью,
речью безмолвной, состоящей, собственно говоря, только лишь из хрипа, исторгнутого в
вечернее небо на скорости семьдесят километров в час. И хотя в Истории он никак не
упомянут, именно таким, как он История обязана памятью о тех временах, когда еще только
начали появляться первые поезда. Тем сотням людей, чьи судьбы еще более туманны, всем
тем, кто молча и самозабвенно воплощал в жизнь эту смелую, рискованную и грандиозную
мечту, одним махом обуздывая пространство и бросая вызов времени, перекраивая
географические карты Земли и человеческие мечты. Они не боялись, что мир разрушится,
если его так сильно сжать этими железными путями, или, скорее всего, страх охватывал их
лишь на мгновение, в самом начале, когда они осторожно, даже опасливо, чертили первые
железные пути рядом с обычными дорогами, - совсем рядом, повторяя их изгибы, как бы
нашептывая будущее, вместо того чтобы его выкрикивать, чтобы не было страшно, и
продолжали его шептать до тех пор, пока кто-то не решил, что настала пора эту идею
высказать громко, и ее высказали, проложив железные пути вдали от обычных дорог, дав
рельсам полную волю, набросав траектории путей там, где раньше это было невозможно и
представить.
Итак, однажды это случилось. И это не пустяк, это настоящее, ни с чем не сравнимое
событие, такое значительное, что нелегко охватить его одним взглядом, - слишком многое
оно в себе содержало - целый ряд событий, - целая вселенная, состоящая из гигантских
мелочей, - это нелегко, конечно, но если все-таки вам удалось бы задуматься об этом
неизмеримом событии и услышать отзвуки взрыва, прозвучавшего в сознании людей в тот
момент, если только вы способны вообразить себе все это хоть на мгновение, тогда,
возможно, вы сможете понять, что это был за вечер когда на колокольне Квиннипака
зазвенели полуночные колокола и Джун, заглянув в лицо мистера Райла, спросила его: "Ну,
так что же ты купил на этот раз, сумасшедший мистер Райл?" - а мистер Райл прижал ее к
себе и, подумав, что никогда не переставал желать ее, прошептал:
- Локомотив.
2
- Вы повторите мне мою ноту, мистер Пекиш?
- Ну невозможно же каждую неделю ее забывать, миссис Треппер...
- Скажу вам правду, мне тоже это кажется невероятным, и все же...
Пекиш пошарил в сумке, достал из нее нужный свисток, дунул в него, и в зале
прозвучало чистое ля-бемоль.
- Вот, именно эта... знаете, она звучит совсем как нота миссис Аррани, кажется точно
такой же, и все-таки...
- У миссис Аррани - соль, это совсем другая нота... Миссис Аррани подтвердила это,
спев весьма высоко свою личную соль.
- Спасибо, миссис, достаточно...
- Я просто хотела вам помочь...
- Конечно, все прекрасно, а теперь - тишина...
- Извини, Пекиш...
- Ну что еще, Брэт?
- Я только хотел сказать, что доктор Мейзл не пришел.
- Кто-нибудь видел доктора?
- Доктора нет, он уехал к Орневалям, кажется, у миссис Орневаль начались схватки...
Пекиш покачал головой:
- Какая нота была у доктора?
- Ми.
- Хорошо, ми будет моя...
- Пекиш, если хочешь, я возьму ми, а Арт возьмет мою соль, а...
- Давайте не будем ничего усложнять, хорошо? Я возьму ми, и каждый будет вести
свою ноту. А я возьму ми.
- У доктора она хорошо получалась...
- Ну, хорошо, хорошо, она у него получится так же хорошо в следующий раз, а сейчас
начнем. Тишина, пожалуйста.
Тридцать шесть пар глаз уставились на Пекиша.
- Сегодня вечером мы исполним "Заколдованный лес". Первую строфу - негромко,
припев - быстрее, прошу вас. Хорошо. Все на месте. Как обычно: забудьте, кто вы есть, и
полностью отдайтесь музыке. Готовы?
По пятницам Пекиш играл на гуманофоне. Это был довольно странный инструмент. Он
сам его изобрел. Это было нечто вроде органа, только в роли труб были люди. Каждый
человек пел лишь свою собственную ноту. Пекиш управлял ими с помощью простейшей
клавиатуры и сложной системы веревочек: когда он нажимал клавишу, веревочка, одним
концом привязанная к ней, а другим - к запястью певца, дергалась - и тот пел
соответствующую ноту. Если Пекиш держал клавишу долго, веревка сильно натягивалась -
и певец тянул свою ноту. Когда Пекиш отпускал клавишу, веревка ослаблялась - и певец
замолкал. Все очень просто.
К чести изобретателя этого гуманофона нужно сказать, что последний имел одно
неоспоримое достоинство: при его помощи даже человек, начисто лишенный слуха, мог петь
в хоре. И в самом деле, мало кто в состоянии пропеть три ноты подряд, не сфальшивив, в то
время как трудно найти человека, неспособного петь все время одну и ту же ноту в
правильном тоне и хорошим тембром.
Гуманофон играл важную роль для развития этих, почти универсальных,
возможностей. Каждый исполнитель должен был следить только за своей персональной
нотой: обо всем остальном думал Пекиш.
Разумеется, этот инструмент не отличался особым мастерством исполнения и
расстраивался, когда в музыке встречались быстрые или замысловатые пассажи. Ввиду этого
Пекиш подбирал особый репертуар, состоящий почти полностью из его собственных
вариаций на народные мелодии. Для достижения должного результата он терпеливо
проводил дидактическую работу, привлекая к ней все свое красноречие:
- Вы приходите сюда не для того, чтобы петь одну какую-то ноту. Вы приходите,
чтобы петь вашу собственную ноту. Это не пустяк, это очень важно. Иметь свою ноту, свою
собственную ноту. Полюбить ее, выбрав из тысячи других, носить ее при себе, в своем
сердце. Вы можете мне не верить, но я говорю вам, что когда вы дышите, она дышит вместе
с вами, когда вы спите, она ждет, когда вы проснетесь, она следует за вами по пятам, и,
клянусь, она будет с вами до самой смерти и умрет вместе с вами. Вы даже можете сделать
вид, что это не так, вы можете прийти сюда ко мне и сказать: дорогой Пекиш, мне жаль, но
мне не верится, что во мне есть какая-то нота, и после этого уйти, просто уйти... но на самом
деле эта нота есть... есть, вы просто не хотите ее слушать. И это - настоящий идиотизм,
поразительный идиотизм! У человека есть нота, его собственная нота, и если он дает ей
погибнуть в себе... нет, послушайте меня... жизнь, конечно, издает адский шум, но
напрягите слух, чтобы услышать ее, а когда услышите, схватите ее и держите крепко, чтобы
она больше никуда не делась. Носите ее с собой, напевайте ее про себя, когда вы работаете,
пусть она звучит у вас в голове, в душе, пусть она будет на кончиках ваших пальцев. И,
может быть, даже в ногах, да-да, тогда, может быть, вы сможете хоть раз прийти вовремя,
потому что ведь невозможно каждый раз начинать с опозданием на полчаса, каждую
пятницу - с опозданием, я говорю это к для вас, мистер Поттер, даже в основном для вас, со
всем моим к вам уважением, никогда еще ваша соль не звучала в этих стенах раньше чем в
восемь тридцать, никогда - все это могут подтвердить.
В общем, Пекиш старался вовсю. И его внимательно слушали. Вот поэтому-то, за
исключением досадной забывчивости миссис Треппер, все составляющие гуманофона могли
продемонстрировать необычайную точность мелодии. Можно было остановить каждого из
них в любой момент, в любом месте, попросить послушать его ноту - и он воспроизводил ее
с необычайной естественностью, с точностью духового инструмента, а ведь это были люди.
И в самом деле, они носили ее в своей душе, в сердце, - именно так, как думал Пекиш, - как
запах, как память, как боль. Вот так. И в конце концов они становились этой нотой.
Например, когда умер достопочтенный Хазек (гепатитный цирроз), всем стало ясно, что
умер не только сам достопочтенный Хазек, но также, а может быть, и в большей степени, -
самый низкий фа-диез гуманофона. Два других фа-диеза (мистер Воук и миссис Бардини)
произнесли надгробную речь, а Пекиш сочинил по этому случаю рондо для оркестра и
гуманофона, в котором были все ноты, кроме только что усопшей. Это было очень
трогательно. Вот так.
- Извини, Пекиш...
- Ну что еще, Брэт?
- Я только хотел сказать, что доктор Мейзл не пришел.
- Кто-нибудь видел доктора?
- Доктора нет, он уехал к Орневалям, кажется, у миссис Орневаль начались схватки...
Пекиш покачал головой:
- Какая нота была у доктора?
- Ми.
- Хорошо, ми будет моя...
- Пекиш, если хочешь, я возьму ми, а Арт возьмет мою соль, а...
- Давайте не будем ничего усложнять, хорошо? Я возьму ми, и каждый будет вести
свою ноту. А я возьму ми.
- У доктора она хорошо получалась...
- Ну, хорошо, хорошо, она у него получится так же хорошо в следующий раз, а сейчас
начнем. Тишина, пожалуйста.
Тридцать шесть пар глаз уставились на Пекиша.
- Сегодня вечером мы исполним "Заколдованный лес". Первую строфу - негромко,
припев - быстрее, прошу вас. Хорошо. Все на месте. Как обычно: забудьте, кто вы есть, и
отдайтесь музыке. Готовы?
Два часа спустя Пекиш и Пент возвращались домой, Пент и Пекиш пробирались в
темноте к домику вдовы Абегг, где один жил в своей комнате как пожизненный пансионер, а
второй - имел свою постель в качестве полуприемного сына. Пекиш насвистывал мелодию
"Заколдованного леса". Пент шел, переставляя ноги, как будто бы он шагал по невидимой
проволоке, висящей над пропастью глубиной в четыреста метров, может быть, даже больше.
- Слушай, Пекиш...
- Мммм...
- А у меня будет своя нота?
- Конечно же, будет.
- А когда?
- Рано или поздно.
- Когда рано или поздно?
- Может быть, когда пиджак станет тебе впору.
- И какая это будет нота?
- Не знаю, мой мальчик. Придет время, и ты узнаешь.
- Ты уверен?
- Обещаю тебе.
Пент снова пошел по воображаемой проволоке. Приятнее всего было то, что даже когда
он падал, ничего страшного не происходило. Это была очень глубокая пропасть. Но у этой
пропасти была добрая душа. Она прощала ошибки, почти всегда прощала.
- Слушай, Пекиш...
- Мммм...
- У тебя есть нота, правда же?
Молчание.
- Какая это нота, Пекиш?
Молчание.
- Пекиш...
Молчание.
Потому что, сказать по правде, у него, у Пекиша, не было своей ноты. Он начинал
стареть, он играл на тысяче инструментов, даже сам изобрел несколько, у него в голове
раздавалось несметное число разных звуков, он даже мог их видеть, а это не то же самое, что
слышать их, он знал, какого цвета разные шумы, он знал их все до одного, он мог слышать
даже неподвижный камень, - но своей ноты у него не было. Это была непростая история. В
нем звучало слишком много нот, чтобы выбрать одну, свою. Это трудно объяснить. Так
было, вот и все. Она, эта нота, растворилась в бесконечности, как слеза в море. И можно
потратить целую жизнь, пытаясь выловить ее снова. Жизнь Пекиша. Все зто трудно понять.
Может быть, если бы вы были там, в ту ночь, когда дождь лил как из ведра, а на колокольне
в Квиннипаке било одиннадцать часов, может быть, тогда бы вы поняли, если бы вы видели
это своими глазами, если бы вы видели Пекиша той ночью. Тогда да. Может быть, вы бы и
поняли. Шел сильный дождь, и на колокольне в Квиннипаке начало отбивать одиннадцать
часов. Надо было бы быть там, в тот момент. Именно там. Чтобы понять. Что-нибудь из
всего этого.
Инженера-путейщика звали Бонетти. Это был очень элегантный, чрезмерно
благоухающий господин с небольшой залысиной. Он беспрестанно смотрел на часы, то и
дело доставая их из жилетного кармана, отчего казалось, что он очень занят чрезвычайно
важными делами. На самом деле это была привычка, приобретенная им много лет назад, в
тот день, когда в праздничной толпе в день Святого Патрика у него украли точно такие же
часы, семейную реликвию. Он смотрел на них не для того, чтобы узнать, сколько времени, а
просто проверял, на месте ли часы. Проехав три часа в коляске и прибыв наконец в
Квинипак, он вынес краткий приговор:
- Необходимость железной дороги в этом так называемом городе не только логична, но
и совершенно очевидна.
Затем вышел из коляски, попытался стряхнуть пыль со спины, вынул часы и спросил,
где дом мистера Райла. С ним вместе приехал ассистент, улыбчивый человечек, фамилия
которого, по удивительному совпадению, была Бонелли. Брэт, который их встречал, провез
их на своей колымаге по дороге, ведущей к Стекольному заводу, мимо холма, прямо к дому
мистера Райла.
- Великолепный дом, - сказал инженер Бонетти, доставая часы.
- Действительно, великолепный, - ответил Бонелли, мнения которого, впрочем, никто
не спрашивал.
Они уселись вокруг стола: Бонетти, Бонелли, мистер Райл и старик Андерсон.
"Насколько мне известно, рельсы не делают из стекла: зачем я здесь нужен?" - протестовал
было старик Андерсон. "Ты посидишь и просто послушаешь, остальное - мое дело", -
ответил мистер Райл. "И потом - кто тебе сказал: может быть, их и впрямь лучше делать из
стекла". На столе была разложена большая карта окрестностей Квиннипака. Бонелли привез
с собой толстенную папку с документами и дорожный письменный прибор. На мистере
Райле был халат. Бонетти поглядывал на часы. Старый Андерсон закурил свою пенковую
трубку.
- Полагаю, мистер Райл, вы уже определились, как будет пролегать железная дорога...
- сказал Бонетти.
- Простите, не понимаю.
- Я хочу сказать... вам надо уточнить, откуда бы вы хотели вести дорогу и в каком
городе она должна заканчиваться.
- Ах, да... поезд должен отправляться из Квиннипака, это решено... или, лучше
сказать, отсюда, откуда-то отсюда... я думал, от подножия холма, там большой луг, думаю,
там будет идеально...
- И каков же будет конечный пункт? - спросил Бонетти не без скептицизма в голосе.
- Конечный?
- В какой город должен прибывать поезд?
- Ну, такого конкретного города нет, куда бы он мог прибывать... нет.
- Но простите, такой город должен быть...
- Вы думаете?
Бонетти посмотрел на Бонелли. Бонелли посмотрел на Бонетти.
- Мистер Райл, поезда нужны для того, чтобы перевозить товар и людей из одного
города в другой, вот в чем их назначение. И если нет города, в который должен прибывать
поезд, то и в поезде таком смысла нет.
Мистер Райл вздохнул. После небольшой паузы он заговорил голосом, полным
терпеливого понимания:
- Дорогой инженер Бонетти, единственное и истинное назначение поезда - это бежать
себе по земле со скоростью, на которую не способны никто и ничто другое. Единственное и
истинное назначение поезда в том, чтобы человек сидел в нем и видел мир таким, каким
никогда прежде не видел, и чтобы он за один раз смог увидеть столько, сколько не видел за
тысячу поездок в коляске. Если к тому же этот поезд сможет перевезти немного угля или
несколько коров из одного города в другой, тем лучше; но не это главное. Поэтому, на мой
взгляд, нет никакой нужды, чтобы мой поезд прибывал в какой-нибудь город, потому что, в
общем, ему не нужно никуда прибывать, так как его основная задача - бежать по земле со
скоростью сто километров, а вовсе не прибывать в какое-то место.
Инженер Бонетти метнул разъяренный взгляд на ни в чем не повинного Бонелли.
- Но это совершеннейший абсурд! Если бы было как вы говорите, можно было бы
построить круговую железную дорогу, этакое огромное кольцо длиною в несколько десятков
километров, и пустить по нему поезд; а потом, израсходовав тонны угля и истратив уйму
денег, получить превосходный результат: привезти всех обратно в пункт отправления!
Старый Андерсон курил с невозмутимым видом. Мистер Райл продолжал с
олимпийским спокойствием:
- Это совсем другое дело, дорогой инженер, не надо путать. Как я вам уже объяснял в
письме, я хотел бы построить абсолютно прямой путь длиною в двести километров, и я вам
объяснял зачем. Путь - это прямолинейная траектория, а поезд - пуля, выпущенная в воздух.
Знаете, это прекрасный образ - летящая пуля: это точная метафора судьбы. Пуля летит и не
знает, убьет она кого-нибудь или пролетит мимо, и все же она летит, и судьба ее предрешена:
разорвать чье-то сердце или пробить насквозь какую-то стену. На судьбе все уже написано
заранее, и все же прочесть эти записи невозможно. Поезда - это пули и в то же время -
точные метафоры судьбы, только гораздо красивее и крупнее. Вот я и думаю: как было бы
прекрасно разбросать по земле эти памятники прямой, без изгибов траектории судьбы. Это
как картины, как портреты. Из поколения в поколение будут передавать они неизменные
черты того, что мы называем судьбой. Ради этого мой поезд пойдет по прямой линии длиной
в двести километров, дорогой инженер, и у нее не будет изгибов, никаких изгибов.
Инженер Бонетти стоял с окаменевшим лицом, выражавшим полнейшее недоумение.
Глядя на него, можно было бы подумать, что у него во второй раз украли часы.
- Мистер Райл!
- Да, инженер...
- МИСТЕР РАЙЛ!
- Слушаю.
Но, не в силах произнести ни слова, Бонетти рухнул на стул, как падает на ковер
боксер, после двух-трех неудачных ударов потерявший надежду на победу. И вот тогда
обнаружилось, что Бонелли - вовсе не пустое место.
- Вы абсолютно правы, мистер Райл, - сказал он.
- Благодарю вас, мистер...
- Бонелли.
- Благодарю вас, мистер Бонелли.
- Да, вы абсолютно правы, и, хотя возражения инженера совершенно обоснованны,
нельзя отрицать, что вы четко представляете, чего хотите, и идея ваша достойна воплощения.
И все же, если позволите, не стоит так категорично отвергать возможность выбрать город
как конечный пункт для вашего
...Закладка в соц.сетях
