Жанр: Драма
Море-океан
...та, названная в честь открывшего ее в 1859 году
корвета "Америка". Наш корвет был, российский, из эскадры адмирала Путятина,
- только вот зачем-то бухту переименовали недавно (все это относится к концу
1979 года). И из трех дивных сопок над ней - "Трех сестер" - одну срыли до
половины, добывая из нее не золото или уран, а песок для строек, и теперь
как будто собираются ее обратно насыпать...
Перед возвращением выяснилось, что наш шофер лежит под автобусом и
пытается восстановить кардан. Тогда я организовал группу "штрейкбрехеров", и
мы вчетвером укатили во Владивосток на "Комете". Посмотрели на берег с моря,
увидели остров Аскольда, мыс Скрыплева и полуостров Басаргина, и сверкающие
огнями безработные плавбазы на рейде. К пристани мы причалили за час до
того, как на Владивосток налетел - краешком - тайфун по имени "Тим", вечером
по телевидению показывали, как "Тим" бесчинствует в Японии, и всю ночь наша
12-этажная гостиница дрожала и гудела, - конечно, я вспоминал морячков и
рыбачков, стоящих на рейде, идущих в порт или уходящих от берега. Во
Владивостоке постоянно думаешь о моряках.
А загрустил я позже. Вспоминая плывущих моряков, не грустил, а просто
им сочувствовал, и запечалился, вспомнив Митин афоризм в полете до Москвы.
Сначала мы летели на "ИЛ-18" до Хабаровска, внизу расстилалась тайга с
озерцами и речками, и блеснула вдали Уссури, самолет медленно, незаметно
снижался. А потом открылся огромный, весь из протоков и островов состоящий
Амур. И через час мы пересели в уютный и будто бы небольшой (на 168
пассажиров!) "ИЛ-62", он мягко набрал высоту, и я прилип к иллюминаторам.
Дикие и величественные пейзажи увидел внизу: серебристо-фиолетовые горы,
стеклянные, замершие реки, пятнышки снега - тоже необычного, не белого, а
серо-стального. Стал я придумывать эпитеты для всего этого великолепия, и на
ум сразу пришло: "космические". На том и остановился, а через месяц прочел,
как В. Конецкий сравнил колымские пейзажи с "внегалактическими" - и тут
понял, что нечего мне возникать со своим образным мышлением, не тяну и не
потяну никогда.
Но не от того я загрустил, нет. А потому, что сообразил, как много
потерял, бродя за морями в чужих краях, - иначе почему же вид даже с высоты
11 километров на родную землю так потряс меня, и ведь там, на земле, величия
этого в тысячу раз больше, а я его меняю на слащавенькие средиземноморские
картинки с глянцевым морем, открыточно-бирюзовым небом, опереточно-изящными
горами.
Верно ли, что морские бродяги уходят все в сторону и в сторону от
родимых краев, и не приходится ли им за это платить чем-то более
ускользающим, но и более нужным душе, чем формальная разлука с родиной? Кто
много плавал - тот не только мало читал. И видел он мало. Я, еще понятно, на
судне человек временный, потому и глазею часами вокруг, а моряк кадровый,
настоящий - ему после вахты в койку бы, в кинцо, на "козлодром", и красоты
чужие, закордонные - до феньки ему уже давно, лет двадцать. Прежде всего
потому, что они именно чужие, и еще - осточертели они, а родные и милые
сердцу - нечасто он видит, и теряет от этого нечто важное и решающее...
В полете до Москвы по салону летала муха. Я спросил стюардессу, откуда
она - дальневосточная или московская, но девушка почему-то обиделась. А
космонавты наши берегут и лелеют своих мух и зовут их "Нюрками". Им-то
дорога и муха родная.
Что ж, такова эта жизнь. И усмирить обиду на судьбу, успокоить совесть
можно, наверное, давним и гордым изречением: "Если не я - то кто же?"
"Плавать надо всегда - море есть всюду, где есть отвага", - так сказал
Карел Чапек, когда берег скрылся за горизонтом. И отвага нужна не только,
чтобы сражаться с волнами и ветрами.
"О ХМЕЛЮ..."
...Как только вышли в океан, исчез капитан, перестал приходить в
кают-компанию к завтраку, обеду и ужину. Никто не удивлялся его отсутствию,
не обсуждал ситуацию. Через трое суток Самый Главный объявился, чисто
выбритый, спокойный, деловой, как и положено...
В годы моей штурманской юности в Архангельске жил и писал книги Борис
Викторович Шергин, не оцененный по достоинствам до сих пор. Да и я, к стыду
своему, познакомился с его творчеством лет тридцать спустя. А ведь мог даже
и лично познакомиться с этим человеком, скромным и мудрым, как рассказывали
его знакомые.
В книге Б. Шергина нашел запись устного морского устава древних
поморов, называемого "Устьянский правильник". Писатель отлично знал свой
неяркий, терпеливый край и его жителей, привыкших голодать и холодать, но и
мужественно, без похвальбы, бороться с невзгодами.
Вот кусочки из того устава прекрасных мореходов Севера. Между прочим,
сейчас, когда празднуется 300-летие Российского флота, мне за них обидно:
гораздо раньше Петра I начали они ходить по морям...
*
"Мореходством нашим промышляем прибыль всем гражанам. Не доведется
такую степень тратить... (А как часто доводилось и доводится! В середине
70-х годов, летом, на одесском рейде стояли по 50-60 груженых теплоходов, а
сегодня Россия лишилась половины флота и портов).
*
"Собери умы свои и направи в путь. Горе, когда для домашних печалей ум
мореходцу вспять зрит" (Понимают ли это морские жены?).
*
"Если преступил устав и учинил прошибку, не лги, но повинись перед
товарищи и скажи: "Простите меня!" - и огрех мимо идет".
*
"Которые от многие службы морские в глубокую старость пришли...звери
давать мерные, не детьми, и кожа чтоб не резана, не колота" (Вот и дожил я
до поры, когда для моих друзей статья эта стала актуальной и необходимой!").
*
"Кто свою братию, морскую сиротину, в пир созвать постыдится, того
устыдится Христос на Суде Своем".
*
"О человече! Лучше тебе дома по миру ходити, куски собирати, нежели в
море позориться, преступая вечную заповедь морскую..." (Это о том же: "Кто
свою братию, морскую сиротину, в пир созвать постыдится").
А сейчас хочу о "пирах морских" поговорить. Деликатная тема, грустная,
а часто - трагическая. Но нельзя из песни слова выкидывать.
В книге Б. Шергина с тоскливо-суровым негодованием приводится и такой
пункт морского устава:
"О хмелю. Всем ведомо и всему свету давно проявлено, какая беда
пьянство. Философы мысли растрясли и собрать не могут. Чины со степеней в
грязь слетели, крепкие стали дряблы, надменные опали, храбрые оплошали,
богатые обнищали..."
Верные предупреждения. Тем более для тех, кто на флоте живет и
работает, где все такое ежеминутно угрожает катастрофой, гибелью многих
людей. Воспоминания моей юности, касающиеся данной проблемы, однако окрашены
в лирические или даже в юмористические тона.
Но трижды в подобных ситуациях посчастливилось даже и спасать людей.
Профессиональный моряк-судоводитель просто обязан смотреть на море, это
его главная задача. И глядит он в основном вперед.
А я вот, когда на пассажирском пароходе плавал, оглянулся однажды
назад. И увидел далеко за кормой черную точку. Взял бинокль: человек
саженками догоняет пароход. Дал тревогу, "право на борт", капитана - на
мостик. Пока мы разворачивались, пока спускали шлюпку, подходили к отважному
пловцу, минут двадцать прошло. Пассажиры столпились у борта, накренился наш
пароходик. Парень оказался черноволосый, курчавый и очень веселый. И
абсолютно голый. Пьян, конечно, в стельку. Когда его тащили в вельбот,
сопротивлялся еще, дали ему матросы промеж глаз. Мы его сразу в баню сунули,
под пар (сентябрь был, в Белом море). Но к утру у него температура
подскочила под сорок, "скорую" в Архангельске пришлось вызывать. Я как
пассажирский помощник успел оштрафовать его на сто рублей, максимум
возможного, и выяснить обстоятельства купания. Спор был: "Слабо - на
поллитра?" Тот, второй спорщик, тихо ушел спать, резонно сообразив, что так
дешевле обойдется, и остался, к сожалению, неизвестным человечеству. А
пострадавший через месяц ехал обратно в Мезень. На трапе меня увидел и
возопил: "Привет, штурман! Пошли, обмоем мое спасение, должок за мной!"
А Читу не спас. Собачка у нас была тогда, ее пьяные пассажиры за борт
кинули, вот их я спасал от разъяренных матросов. Капитан меня раздолбал:
"Почему не остановил пароход, не вернулся за Читой?"
И еще, в ноябре, на якоре у острова Моржовец, когда уже льдинки
болтались у борта, я стоял у трапа и смотрел в воду. И увидел плывущего
человека, спросил ошарашенно: "Ты чего делаешь?" А он спокойно: "Купаюсь!" И
этого с трудом на борт вытянули.
А третий случай произошел зимой, в Мурманске, полярной ночью. Мы с
другом Левой Морозовым из ресторана "Арктика" возвращались на судно. Мороз
был градусов за тридцать. И у железнодорожного переезда видим: на рельсах
человек лежит. Рядом будочка дежурная оказалась, оттащили туда бедолагу,
пожилая стрелочница поохала-поахала и успокоила нас: "Бог вас наградит,
милые. Ничего, отлежится..."
Меня Бог вознаградил через пять минут. Шли мы, оживленно беседуя, я -
по шпалам. И вдруг слышу: "Славка, полундра!" - Лева меня хватает за руку и
дергает на себя. Тут же мимо пронесся маневровый паровоз...
Как-то в минуту размышлений о смысле жизни и о том, как он
трансформируется в сознании и поведении разных людей, я смоделировал, как
принято сейчас выражаться, для себя такую схему причин алкоголизма. В первом
приближении, предположил я, пьющее человечество можно разделить на две
равноценные группы (или вида?). Самые рьяные алкаши - простые работяги, так
и не прикоснувшиеся к сфере духовного, или же, наоборот, творческие
интеллигенты, объевшиеся разговорами о "художественности" или самой этой
художественностью.
Забавно-печальный эпизод, иллюстрирующий первую категорию моей
"классификации", рассказал один бывший моряк. Попал он на приемку нового
траулера, строящегося на крупном южном заводе. Там почему-то оказалось
несколько японцев, то ли заказчиков, то ли консультантов. Ошеломленные, они
спросили главного инженера: "Как вы можете сооружать морские корабли в таких
сложных условиях?" Они имели в виду повальную пьянку на заводе. Пронос водки
на территорию, конечно, был запрещен, но в заборе проделали дыры, через
которые и пополнялись запасы горячительно-увеселительного. В напряженные дни
штурма месячного или квартального планов директор и главный инженер лично
становились у заборных дыр и принимали бутылки, чем заметно оздоровляли
обстановку в цехах...
Печального тут гораздо больше. Мы уже свыклись с этим, а потому
особенно четко ощущаешь дикость обстановки, если на некоторое время
оторвешься от нее. Вернувшись из дальнего, хотя и не шибко долгого рейса, я
с понятным волнением торопился на встречу с родимой землей. И сразу за
воротами Ленинградского порта увидел первого соотечественника. Прислонившись
к стене проходной, икая и качаясь, пытался удержаться на ногах перебравший
ханурик. И ведь что интересно: он внутрь рвался, торопился к началу рабочей
смены, а вахтер его не пускал...
Улыбка даже сквозь слезы полезна для здоровья (полагаю, только что
улыбнулся). Если же вернуться к моим теоретическим рассуждениям по данной
проблеме, то надо признать, что, деля людей на две категории для объяснения
приверженности к пьянке, я проблему, несомненно, упрощал. Хотя, припоминая,
какой практический вклад в это дело внес сам, должен признать, что в
молодости, видимо, был художественной натурой, ибо в основном напивался от
избытка сил и полноты жизни (встречи с друзьями, любовь, хорошее
настроение), а в зрелом возрасте духовно иссяк и если изредка "приобщаюсь",
то от душевной пустоты, горечи, потерь, болезней (разлуки, творческие
неудачи, скверное самочувствие).
Впрочем, сегодня, в середине 90-х годов ХХ столетия, моя страна глушит
"горькую" и благодаря заботам правителей. Произведя несложные подсчеты,
можно определить, что "поллитрованец", как выражается один мой знакомый,
имеет цену трех-четырех батонов белого хлеба, то есть по тарифам начала
восьмидесятых - 60-80 копеек...
Глава эта "О хмелю" следует после того, как я поразмышлял о гордой и
тяжкой профессии капитанской. Не хочется привлекать в качестве примеров
подвиги этих уважаемых тружеников, но опять-таки - не выкидывать же из
песни...
В 1952 году я три месяца, поздней осенью, проплавал на небольшом
морском буксире. Тогда Северное пароходство было буксирно-лихтерным, так
министерство улучшало финансовые показатели. Капитана у нас Федей звали -
невысокий, кругленький, с абсолютно лысой головой. Я на судне ведал
бухгалтерией и по ведомости на зарплату аккуратно удерживал с него 33% -
максимум выплаты алиментов. Но на "газ" ему оставалось. Стояли мы как-то в
Лиинахамаари. Ночь полярная, темнота, холод. Вечером приходит радио из
пароходства: бросить выгружающийся лихтер и срочно идти в Мурманск за
другим. Я на вахте стоял, иду к "мастеру" - вдрабадан пьяный, спит. К
старпому сунулся - не растолкать. Второго помощника все же разбудил: "Помоги
только из порта выйти!" Вышли в море, второй ушел досыпать, а я две вахты,
восемь часов, вел буксир и разбудил капитана уже в Кольском заливе. Так он
мне чуть руки не целовал: "Спас, родной! И без того мне телегу вешают!" Лет
через двадцать услышал я другой рассказ про Федю. Он уже в загранку ходил,
на отходе из Вентспилса вахтенный штурман приходит будить его: "Лоцман на
борту!" Подождал вахтенный на мостике и опять пошел в каюту. Нет капитана.
Поискал, а он в шкафу-рундуке стоит, притаился...
Да что там, у меня в загашнике еще десяток историй на ту же тему
наберется. Моряки начинают приобщаться к пьяночке в долгих океанских рейсах
- кто имеет доступ к крепкому. Или при нудных, затянувшихся стоянках.
Костя так погиб, я его помню еще мальчиком, румяным и застенчивым, на
аккордеоне хорошо играл и покорил меня внутренней, природной
интеллигентностью. За полгода до смерти пришел в гости, попросил достать
учебник по мореходной астрономии: "Планируют на большой теплоход перевести,
надо позаниматься!" С удовольствием надписал ему книгу. А он по ошибке
выпил, когда запасы вышли, полбутылки проявителя или закрепителя: старпом
хранил реактивы в таре из-под бренди.
Костя не вынес. Как и другой мой бывший ученик - ясная голова, умница,
моряк отменный, шустрый и точный. На переходе от Локса до Таллинна (30 миль,
три часа) ночью упал за борт, или прыгнул.
Трагические эти факты так или иначе связаны с проблемой человеческой
ограниченности. И здесь хотелось бы поднять голос в защиту морского люда.
Или, точнее, в его оправдание.
Ограниченность человека - следствие его оторванности от людей, от
общества. Не единственное следствие, а наиболее очевидное. Но разобщенность
людей в сухопутной жизни ничуть не меньше, а чаще - более ярко выражена, чем
в море. Большой современный дом - не корабль. Давно замечено, что нередко
люди даже соседей по лестнице не знают по фамилиям. Приходит и к сухопутным
свой "Большой Серый", как называл морскую тоску Юхан Смуул, хватает
костистой лапой за душу. Но ведь моряк всегда имеет по крайней мере надежду
вернуться домой, на берег - и тогда станет ему лучше. Или наоборот - уйти от
земной тягомотины в просторы морей. Даже в суете и суматохе стоянок моряки
находят отраду, так как знают: потом, в рейсе, будет однотонно-монотонно. А
в рейсе отдыхают от сутолоки и бестолковщины берега...
И получилось у меня совсем не так, как задумал. Хотел оправдать
моряков, а вышло - еще раз обвиняю их. Выходит, что им легче и проще, и
доступнее расширять душу и успокаивать дух свой, чем большинству
человечества, ибо большинство все-таки на волнах не качается и не имеет
возможности так резко менять обстановку и уклад жизни.
Однако, как сказал великий Дарвин, "ищем только истину, насколько наш
ум позволяет ее обнаружить".
...Не только о морском люде душа болит. В том же пункте "Устьянского
правильника" и в уже начатой мною цитате окончание о других: "Вняться
надобно всякому мастеру, какова напасть пьянство. Ум художному человеку
сгубит, орудие портит, добытки теряет. Пьянство дом опустошит, промысел
обложит, семью по миру пустит, в долгах утопит. Пьянство у доброго хитрость
отымет, красоту ума закоптит. А что, скажешь, пьянство ум веселит, то коли
бы кнут веселит худую кобылу".
Сейчас шумно и пышно отмечают столетие С. Есенина. Уже пятнадцать лет
толкаются у микрофонов и на экранах "друзья-товарищи" В. Высоцкого. Недавно
мне рассказали, как погиб чудесный поэт Н. Рубцов: не вынеся его загулов,
поэта задушила любимая женщина. Мне думается, самое горькое, когда эта
напасть "ум художному человеку сгубит". И прощаясь с теми, чьи стихи и
песни, картины и музыка чья веселили опечаленных, заставляли задуматься
легких умом, люди, увы, стараются не вспоминать, как мало сделали они, чтобы
удержать, защитить, спасти художного человека от гибели...
* V *
"Сквозь годы, что нами не пройдены
Сквозь смех наш короткий и плач, -
Я слышу: выводит мелодию
Какой-то грядущий трубач!"
Песня
КОГДА ДОРОГА ПРОЙДЕНА...
Одна запись из давнего дневника:
10.04.83. Восход солнца на подходе к Гибралтарскому проливу: в дымке
большой выпуклый шар. Как-то один редактор говорил мне: "Если будешь писать
нам, давай чего-нибудь посущественней, чем восходы и закаты!" А такой восход
существенней многого в здешней жизни. Как сейчас - все вокруг в призрачной
вуали, и судно не по воде бежит, а плавно летит сквозь этот
прозрачно-туманный слой. "Будто был живой этот вьюжный слой..." - мои стихи
пятьдесят седьмого года, возникшие после метели и горькой любви. Той женщины
уже нет среди живущих, и вот как неожиданно отозвалось впечатление от ночи,
миновавшей более четверти века назад...
Подобные мысли-рассуждения представляются большинству людей
бесполезными и никчемными. Давно заметил, что у мастеров своего дела,
далеких от литературы, нередко проявляется пренебрежительное отношение к
писателям и их труду: "Пустое занятие!" Композиторов, сочинителей музыки,
даже самодеятельной и убогой, ценят гораздо больше. Наверное, все объяснение
в количестве: в каждый данный момент любая музыка звучит где-то и услаждает
кого-то. А книга выходит однократно, числом в несколько десятков тысяч, и
вероятность того, что мою книгу в это мгновение кто-то читает, ничтожно
мала. Обидно, конечно, но руки опускать нельзя. Актерам еще хуже, потому как
получают оценку своих усилий немедленно - и вовсе не обязательно достойную и
доброжелательную.
В литературной среде до сих пор не решен принципиальный вопрос: для
кого должен писать-сочинять автор. Для целой группы людей или поколения
человеческого, или же для нескольких близких и дорогих. Поэтам-лирикам,
правда, полегче, так как чаще всего сочиняют для одной-единственной...
И я сейчас задумался: для кого предназначена эта книга? Наверное, для
двух прямо противоположных возрастных категорий, из морского, однако же,
племени. Для моих друзей - живущих и в память ушедших. И для молодых,
незнакомых мне вовсе, ибо уже пять лет не открываю двери аудитории, не
здороваюсь с ними и не учу их уму-разуму. Все равно эти, юные, мне
интересны, с ними позже поговорю.
А сейчас - еще дневниковый отрывок:
15.08.84. Прошли Зунд. Переписывал в новую алфавитную книжку телефоны и
вдруг понял: нам приходится вычеркивать из памяти не только умерших, а и
многих живых, иначе не хватит места в записной книжке и..в душе. Но
некоторых вычеркиваем не только от недостатка места, а и от лени, от
нежелания поступиться чем-то...
Уже вернувшись, узнал, что ушли из жизни люди, которых знал, видел,
ценил - К. Шульженко, В. Тендряков. О смерти В. Высоцкого тоже узнал в море,
в июле 1980 года, на пути из Средиземного моря в Ленинград...
А тогда, в восемьдесят четвертом, совсем немного оставалось жить Вале
Бондаренко, Диме Данилову, Мишане Вершинкину. Не увижу их никогда, руки не
пожму, не вспомним вместе прошлое.
Тем дороже и нужнее здравстивующие.
Конец июня - начало июля 1995 г. Навестил нескольких, как и год назад.
Капитан Геннадий Буйнов уже не в строю "действующих". Когда дозвонился
до него, он сообщил с усмешкой в голосе: "Приехал в город за лекарствами...
Да нет, я уже на швартовых. "Мотор" забарахлил".
Сдало сердце. Сколько раз за его многолетнюю капитанскую жизнь работал
"мотор" на пределе, и ведь не показывал этого капитан, я уверен, загонял
внутрь сомнения, гнал из мыслей подозрение о том, что сделал неверный шаг,
подал ошибочную команду. Может, и молился какому-то богу: "Пронеси,
господи!" Никто про такое не знал и не узнает.
Не стал я говорить Гене громких слов, про себя лишь произнес: "Держись,
капитан!"
А у Алексея Алексеевича, теперешнего оператора ЦК, полгода назад умерла
жена. Знакома была нам всем, Леша нашел ее в годы учебы поблизости от нашего
общежития.
Поговорил и с ним, тоже по телефону. Он ни словом не обмолвился о своем
горе. Через полчаса я узнал от других про это, позвонил ему снова. У Леши
остались дети и внуки, о них он теперь сразу упомянул. Находит опору и смысл
жизни в родных и близких, все закономерно.
И опять пришлось мне в уме попросить: "Держись, капитан!"
Второго июля, в воскресенье, мы отметили День моряков на даче у
Геннадия Буйнова. Пришли Алексей Алексеевич и Виктор Александрович. В
прошлом году он злой был зело, сегодня - помягче, улыбчивей. Соседи дачные
собрались, заслуженные летчики времен войны. Признались нам: "Геннадий у нас
тут старейшина, капитан! Уважаем очень!" Маслом по сердцу мне это признание
пришлось.
Всех вспомнили-помянули за щедрым праздничным столом.
И с Валей Митко повидался. Все тот же, с широкой улыбкой и говорливый.
Рассказал одну байку из своей биографии. На первом курсе, когда Валька был
сосунком-салажонком, старослужащие из "нулевого" набора разузнали о том, что
мама прислала Вале денежный перевод, и пригласили его в пивнушку на 17-й
линии. Там получился какой-то шухер, один из новых знакомых Митко приложился
к физиономии милиционера. В результате Валю назначили к отчислению из
училища (кажется, он принял активное участие в "разборке", защищая старших
товарищей). Но Федя Клюшкин, один из главных героев сражения, пришел к
начальнику, М.В. Дятлову, принял всю вину на себя, поручился за Вальку - и
наш "миллионер" остался в ЛВМУ.
Друзья приняли мое намерение написать книгу про них без особых
восторгов, но и без протестов. Черновые главы кое-кто прочитал, пока я был в
Питере, зубодробительной критики не было. Впрочем, я и ожидал подобной
реакции, литературными персонажами они вряд ли мыслили становиться. Однако о
наших временах вспоминали тепло, с улыбками.
Была у меня всего одна встреча, принесшая сожаления. Провел вечер с
товарищем из нашей "толпы", ночевал у него. Утром, когда выходили, он вынес
угощение дворовым кошкам, те его поджидали у подъезда.
Жалеет бездомных. Для меня это всегда было высшим показателем
нравственных качеств человека. Жалостливость - категория нынче не модная.
Кошек-собачек жалеть? Это когда людей убивают тысячами - на войне и в
подворотнях, когда детей расстреливают и жгут? Так мне могли бы возразить
ярые гуманисты-демократы.
А я с ними не спорил бы. Не вижу тут никаких противоречий. Доброта,
теряемое качество, проверяется подчас уколом в сердце при виде несчастного,
невиноватого животного. Которое мы "приручили", как говорил герой
Сент-Экзюпери.
...Но тот вечер с товарищем принес мне огорчение. Не назову его имени,
даже псевдонима не дам. И вот почему.
Он мне поначалу много забавного из прошлого напомнил. Но не могли мы не
коснуться положения в нашей стране...похоже, впервые в этой книге придется
затронуть политические проблемы.
Мой друг сразил меня, заявив, что не верит в возможность России
вырваться из ямы. "Почему?" - спросил я. "А потому, - последовал ответ, -
что народ русский ни на что толковое не способен. Воспитали его коммуняки, и
в теперешнем бардаке он ведет себя соответственно. Ничего не умеет, ничему и
не научится". И позже еще сказал, что завидует мне, так как я живу в
"цивилизованной стране", он со мной поменялся бы местами жительства.
И здесь спорить я не стал. Понял - бесполезно. Не напомнил ему, что
ведь он много лет состоял в партии, и это, ясно, помогало ему в продвижении
по службе. Не стал спорить, хотя просились слова: "Тебе легче сейчас жить?
Ты гордишься тем, что вышел из партии? И уверен, что во всем, случившемся со
страной, виноват ее народ?"
Да Бог ему судья. Не стану обвинять. Как никогда не обвинял женщин,
которые приносили мне боль, обиду, горе.
Друзья обиделись бы, узнав, что я их сравниваю с женщинами. Да ведь не
в том дело. Товарищ тот был рядом со мной шесть лет. И объявил вечером,
когда я признался, что считаю годы учебы в ЛВМУ самыми счастливыми в жизни:
"А я - нет! Дураком тогда был. Ты вот в своей рукописи утверждаешь, будто мы
в первый шторм поняли, что бороться с качкой и морской болезнью надо
работой, трудом. Неправда! Мы тогда об одном мечтали: как под юбку к девке
залезть!"
Грустно мне стало, когда вернулся в Комарово. Тут еще вдруг объявился
знакомый по прошлому году
...Закладка в соц.сетях
