Жанр: Драма
Море-океан
...ною фразы не
случайны - возможно, они и по-партизански стойкое следование этой версии и
спасли нас. Хотя не только...
А теперь - как было фактически. Передать, какими словами мы
отреагировали на отказ старлея отпустить нас, я, понятно, здесь не могу.
Вольная душа морехода в каждом из нас возмутилась: "А, ты...так? А мы
тебя...!" И, получив увольнение в город до 23 часов, мы бодро двинулись на
вокзал. Ехали "зайцами", на третьих полках, всю ночь резались в карты. В
6.30 я, пешком прогулявшись от Балтийского вокзала до проспекта
Огородникова, позвонил в дверь моей любимой и упал в ее объятия,
удовлетворенно отметив слезы радости в ее мягких глазах. Восьмого
встретились "семьями" у Гены Волобуева, у меня сохранилась даже фотография:
за праздничным столом я и моя "невеста". А девятого пришла телеграмма от
Юрки. Кстати, он не поехал в Ленинград всего лишь из-за лени. Впрочем,
невесты у него там тогда не было, увел невесту еще раньше один из нас.
Ранним сырым и холодным утром 10 ноября мы шли в Минную гавань, гадая,
сколько нарядов вне очереди или неувольнений поимеем теперь. На трапе нас
встретил лейтенант Шленский и молча повел в каюту, у дверей которой поставил
часового с трехлинейной винтовкой.
Скоро мы сообразили, в чем дело и чем нам все это грозит. Присягу
родному государству и вождю народов мы принимали еще раньше, в 1948 году, на
краткой стажировке в Кронштадте, считались военнослужащими и по Уставу и
Уголовному кодексу рассматривались как дезертиры: самовольная отлучка более
трех суток каралась тюрьмой до 8 лет.
Потом было следствие, называемое в армии дознанием. Дознавателем
назначили нашего отца-командира Шленского. Некоторые следственные таланты в
нем обнаружились, старание и усердие - тоже. Но наш интеллектуальный уровень
оказался повыше, мы немедленно сообразили: нельзя признаваться в групповом
сговоре - это раз, и ни в коем случае не раскрывать зачинщика мероприятия.
Собственно, все усилия дознавателя направлялись именно на выявление
зачинщика. Ему, конечно, полагалась бы кара по высшей мере.
Выяснилось, что в зачинщики решили определить Генку, учитывая его
горячий характер и развитое чувство собственного достоинства. Как будто на
первом допросе он сказал Шленскому пару теплых слов, но без свидетелей. К
тому же числился старшим нашей "штурманской" группы.
Позже моя сестра, работавшая адвокатом и имевшая знакомых среди военных
прокуроров, рассказала со слезами: под трибунал мы могли свободно загреметь.
Но... по дивизиону тральщиков и бригаде ОВРа (охрана водного района)
подобных дезертиров набралось около пятидесяти, отправить всех под трибунал
начальство не решилось, самому не миновать было бы наказания.
А нам наказания придумали: мне и Володе - по 20 суток гауптвахты,
Геннадию - 10 суток строгой гауптвахты (как старшему!) Однако выяснилось,
что мичманам не положена по Уставу строгая "губа", и Генка вообще не понес
"заслуженного". Мы же честно отсидели свои двадцать суток, а я там даже
прославился, сделавшись незаменимым помощником боцмана гауптвахты. Сестра
приносила мне и передавала через караул сигареты "Прима", я ими
расплачивался с коллегами-арестантами за уборку гальюна и коридоров
(трудиться "просто так" они не шибко торопились).
Надо сказать, мы сразу освоили суть тюремной жизни - как прятать
курево, как творить из хлеба шашки, оформив доску на подоконнике, как ценить
полчаса прогулки во внутреннем дворике гауптвахты. Рядом находилась
ювелирная фабрика, и однажды во время нашего гуляния на окне фабрики
появилась юная девица - абсолютно голая. Нетрудно представить, как
реагировала на это вся арестантская братия...
Бриться тоже не разрешалось, мне сестра принесла тайком лезвия, и
как-то сосед по камере за одну сигарету скушал бритвенное лезвие, предложив
за пачку сигарет съесть пачку лезвий!
Вышли мы на свободу перед Новым годом. Он на военных кораблях
отмечается пирожками и кружкой какао. Нас с Володей (и Генку, естественно)
уволить отказались. Часов в десять вечера из дома прибыл друг Кирилл с
письмом от мамы к командиру корабля. В письме мама слезно просила разрешить
сыну провести новогодний вечер в кругу семьи, так как вскоре сын отбывает
служить службу на Севере. Вахтенный офицер сжалился и разрешил мне
увольнение. В 6 утра я поднял друга Юрку Сирика, сунув ему в рот таллиннскую
кильку домашнего засола, а он попросил: "Еще!" К подъему флага, к восьми
утра 1 января 1952 года, мы были на корабле.
И еще два с половиной месяца наша жизнь была сильно осложнена. Где-то
перед отъездом мы опять удрали в самоволку, посчитав, что наказать не
успеют. За это меня не отпустили домой в день отъезда в Ленинград. 13 марта
чемодан доставил на вокзал Вова Квитко. И когда поезд тронулся, мы,
сговорившись, проскандировали провожавшему нас старпому: "Ну и мудак вы,
товарищ старший лейтенант!"
Запомнился мне также один патрульный наряд - в сырой зимний день гуляли
мы по улицам Соо и Теэстузе, матросики из моего патруля забегали погреться к
знакомым девушкам, и каждая, сжалившись, их угощала, так что к концу
дежурства трое моих подчиненных все норовили запеть "Варяга" или "Славное
море, священный Байкал..." Вахту надо было сдавать в комендатуре, где правил
тогда беспощадный легендарный "кап-раз" Кацадзе. Обошлось все же... Но зато
всем замешанным в том коллективном бегстве на революционный праздник
присвоили на одно звание меньше - стали мы младшими лейтенантами запаса, а
не полными лейтенантами.
Кстати, на стажировке мы убедились в низкой боевой готовности
советского военного флота: когда выходили в тот самый единственный раз в
"море" и весь дивизион начал выбирать якоря (стояли кормой к берегу), цепи
запутались и разматывать их пришлось часа два. Тем временем успела выполнить
свои черные замыслы подводная лодка, которую мы по идее командования должны
были "обнаружить" у берегов острова Найссаар.
...Давно уж нет той гауптвахты в центре Таллинна, в двухстах метрах от
мореходного училища, в котором я позже проработал три с половиной десятка
лет. Нет и матросиков и старшинок, которых надо бы сажать на "губу" - отбыли
они на свою исконную родину. Да и мореходка моя недавно уехала за город, в
новый дом, а мой давний стоит темный и мертвый, и проходить мимо него мне
больно и горько, как мимо могилы дорогого человека...
А о судьбах друзей по несчастью, с которыми провел эти полгода на
военной службе, расскажу дальше. Они все в строю, нет лишь Кирилла, который
организовал мне празднование нового 1952 года.
Сейчас лишь сообразил, в какое время проходила вся наша эпопея. Это же
были последние годы Сталина, когда он озверел, впал в паранойю, и трибунал
нам без колебаний организовали бы отцы-командиры, ежели б себя не пожалели.
Ну, пронесло - и слава Богу. Как пронесло меня раньше, на уже
упомянутой комиссии на визу. Придется совершить еще один экскурс - на пять
лет назад.
Ставя себя на место тех мрачных военных с голубыми кантиками на
погонах, что сидели за столом комиссии, теперь думаю: ведь я представлял
прекрасную "мишень" для них. Взаправду: парень скрыл, что его отец враг
народа, хотел пробиться за рубеж, чтобы удрать. Или - передать шпионские
сведения.
Почему они не выбрали этот беспроигрышный вариант? Никто уже не
расскажет. Мелок я им показался, не захотели раскручивать дело?.. А вдруг
пожалели?
Но если бы та комиссия заседала через полгода, когда развернулось
"ленинградское дело", запросто меня могли бы присоединить к "разоблаченным"
руководителям города.
Сейчас, размышляя обо всем этом, внезапно почувствовал себя неуютно.
Честнее - испугался, холодок по спине пробежал.
Пронесло. Чтобы еще десятки лет я мог любоваться голубым небом, синим
морем, зелеными берегами. И вспоминать, и рассказывать о том, что вспомню...
* II *
"И если уж сначала было слово на Земле,
То это, безусловно, - слово "море".
Песня
ПЕРВОЕ МОРЕ
И прежде всего море вспоминаю...
Переход на второй курс отпраздновали лихо и весело: приволокли в кубрик
бачок с пивом, кто-то заснул на лужайке во дворе общежития. Уезжая на первую
практику, почему-то в поезд садились и через окна, хотя весь вагон целиком
был наш, ехал весь курс, больше сорока человек.
Тогда я и с Архангельском познакомился. После он войдет в мою жизнь на
несколько лет. Сразу поразило, как много там древесного, уже на подъезде к
вокзалу пахло сырыми досками и опилками. И - деревянные тротуары, весь
бревенчато-дощатый остров Соломбала. И - первый пароход наш, назывался
"Каховский". Достался, кажется, как трофей из Германии, огромная труба
сдвинута на корму, а кубрик наш - в самом носу. Моя койка поперек форштевня
стояла, качало там - дай боже. А когда отдавали якорь, я просыпался от
дикого грохота. Но молоды мы были - все нипочем.
В тех краях традиционно голодали. И нам привезли перед отходом бочку
трески засола сорокового года, вонь стояла над всей Красной пристанью. На
рынке-толкучке еще оставались американские и английские продукты с войны,
табак "Кепстен" помнится и сигареты в круглой жестяной банке, по 50 штук,
кажется. Мы их выменивали по таксе: за буханку хлеба - банку сигарет. Хлеб
экономили неделю, хотя сами были голодны постоянно...
К этому периоду наш курс еще не окончательно сформировался, но уже
наметились микрогруппы и микроколлективы. Старшина, упомянутый Толя
Гаврилов, держал нас твердо, но не жестоко. "Дедовщины" в теперешнем ее
понимании не было, хотя Толя мог приподнять за шиворот штрафника и потрясти
в воздухе.
Группа "ростовской шпаны", трое или четверо, была побогаче, получала
переводы от родных, слегка задирала нос. Но вышли все в люди, один
профессором стал в шибко секретной сфере, второй - до сих пор плавает
капитаном, последний из могикан.
Руководить нами назначили Б.И.Красавцева. Большой, сильный, с крепкими
руками, Борис Иванович прошел войну на катерном военном флоте и управлялся с
нами без шума и наказаний. Когда "Каховский" привез нас на Новую Землю, он
выменял или купил у зимовщиков-зверобоев бочонок красной рыбы - гольца и
весь скормил нам. Забыть такое нельзя.
А море... Нет! Сначала надо сказать о реке. Она, Двина у Архангельска,
красавица, широкая, просторная, в белые ночи мерцающая разными красками,
полная великолепия. И очень живой, стремительный Петр I на набережной,
скульптура работы М.Антокольского.
Белое море показалось скорее серым, неярким и нешироким. Сначала виден
правый берег - Зимний, потом левый - Терский. Сначала почти разочаровывает:
просторно, да не очень, шумит, да не так чтобы. И ветер теплый, совсем не
полярный.
Наше море начиналось с хорошей, летней погоды, приучало помаленьку. А
потом вышли в океан.
О нем отдельно расскажу еще особо. Никто не говорит, что Баренцево море
- океан, а ведь так оно и есть. Весь север его открыт на тысячи миль. Сразу
это понимаешь, проникаешься почтением.
Не знаю, как у других, а я и сегодня отношусь к океану с почтением. Он
как живой, огромное одушевленное существо, очень уверенное в себе и занятое
своим делом. Поэтому он не кажется врагом, и когда расшумится, то и не бьет
наше суденышко - просто поднимает и опускает, спокойно, не торопясь...
Тогда наш "Каховский" получил первую трепку сразу за Каниным Носом.
Средненько было, шесть-семь баллов, а много ли нам надо,
соплякам-первокурсникам? Бегали, конечно, к борту, держались до последнего,
бледнели и с тяжелой, наполненной глухим шумом головой валились в кубрике на
койку.
Это - первое испытание. Думаю, почти все мы сообразили, что выход один
- работать. Эта болезнь для бездельников. И сегодня, когда я волею
обстоятельств превращаюсь в морского пассажира, что-то вспоминается первый
рейс...
Еще я понял вскоре,что самое чудесное в морском существовании - не сам
рейс, не сам, что ли, процесс плавания, а его предчувствие. Потому что у
тебя впереди десятки вахт, сотни миль, незабываемые моменты, в которые
открывается долгожданный маяк. И окончание рейса, ибо вообще для человека
нет высшей радости, чем радость исполненного, сотворенного его руками. А мы
творим это - приводим несколько тысяч тонн неразумного и разумного металла,
созданного другими людьми, туда, куда требуется.
Такое понимание пришло, когда "Каховский" заходил в губу Белушью на
Новой Земле: голые камни, черные скалы с пятнышками снега, горы вдали и
зеленая, тихая вода, а ты - на руле, и тебе кажется, что это ты, только ты,
один ты привел сюда пароход - через море, в тихую гавань. И хоть недальний
путь, всего шесть-семь суток за кормой, а все равно радостно и гордо...
Не удержался я от поэзии. Но и проза тогдашняя была полна удивления,
открытий, восторга. В бухте Крестовой поехали на вельботе на берег,
навестить птичий базар. С вполне житейским намерением - запастись яйцами
кайр и гагар. Яйца эти большие, как гусиные, и пестрые, лежат на уступах гор
прямо на голом граните. Когда на судне жарили их, в некоторых попадались уже
живые цыплята. С Новой Земли пошли в Мурманск, наши оборотистые мальчики
понесли яйца на рынок - приторговать, и один попался, загремел в милицию.
В северном поселке зимовщики рассказали, как в войну к ним приходила
немецкая подлодка, от нежданных гостей прятались в горах. Здесь мы приняли
на борт шестерых норвежских зверобоев. Их шхуну затерло льдами, и они
перебрались на берег. Есть нашу выдержанную треску отказались, пекли себе на
камбузе лепешки и ели с тюленьим жиром, который вонял еще нестерпимей. Они
подолгу стояли на корме, одинаковые - большие, молчаливаые, в толстых
свитерах, и глядели часами в колышащуюся морскую даль...
И сейчас, восстанавливая в памяти те события почти полувековой
давности, прежде всего ясно вижу воду - кильватерную струю за кормой,
зеленую на изломе, или покрытую белой шипящей пеной штормовую волну, и
ощущаю на губах соль, и свежесть полярного ветра холодит лицо.
Наверное, именно тогда мы начались как "морские люди". Не все, двое или
трое ушли сами, добровольно - не пришлось им море по душе. Но в массе -
остались. Хотя "водоплавающими" после стали далеко не все - половина из нас.
А в капитаны выбились не больше десяти.
Но кто выбрал морские дороги - что он там нашел?
КАКОЕ ОНО?
Почему-то большинство людей, не видавших море, к нему стремится.
Принимают его не все, а первоначальное стремление встретиться с ним присуще
всем. Но даже и приняв море, воспринимают его люди по-разному.
Одному оно видится грозным и устрашающим, другому - ласковым и нежным.
Одних оно кормит, других - губит. Но и чисто внешне море действует на всех -
большая масса воды, которой, как сказал поэт, "слишком много для домашнего
употребления"...
Как-то я сел за стол и задумался над вопросом: когда теперь, в моем
возрасте и положении, бываю счастлив. Взял листок бумаги и выписал несколько
пунктов. Не слишком серьезными получились причины счастья: "когда во сне
играю в футбол", "на лыжах ясным морозным днем, в лесу, один" и так далее -
всего девять позиций вышло. И лишь последняя связана с морем: "бываю
счастлив, когда ухожу в море и когда возвращаюсь на берег". Но почему все же
тянет уйти от земли?
Давно я понял, что моряки-профессионалы уходят в море, убегая от земной
суеты. Правда, приобретают они там новые, иные хлопоты и заботы, но все же
они легче сухопутных. В первом приближении можно считать, что здесь -
главная прелесть существования на плавучем сооружении. Хотя вообще-то уход в
море подчас и просто трусливое бегство от необходимости что-то решать или
что-то делать на суше.
Но море и великий целитель. Когда невыносимо тяжко, когда упираешься
лбом в глухую стену беспросветности, когда нет слов и сил, чтобы оправдать
себя и других, - спасением приходит надежда: как войдешь в каюту, поставишь
чемодан под столом и выглянешь в иллюминатор... И сначала там, за тусклым от
океанской соли стеклом, увидишь грязные причалы, грустно надломленные шеи
заброшенных кранов, и серые облака над кранами - все сжато, нет простора,
нет еще освобождения. Но объявят по трансляции: "Всем гостям и провожающим
покинуть борт судна" - и разделятся люди на две группы, чуждые одна другой,
потому что разные у них теперь права и обязанности, разное будущее.
Сухопутные уйдут в свои дома-клетки, под власть своих многочисленных
ограничений и запретов, а тебе предстоят просторы и дали безбрежные.
Не имеет человек права замыкаться в скорлупу обыденного, не для того
ему дан ум и сердце. Основное предназначение человека - расширяться. Потому
мы и в космос лезем, так мудрецы говорят.
...Каждый отход в море - особенный, пусть даже и внешние признаки
схожи. Вот как было однажды.
5.09.63. Прощание с Таллинном. Обелиск, Вышгород, тонкая полоска песка
у "Русалки". В бинокль смотрю на берег, вижу улицы города, идут люди, едут
автомобили. И все подернуто дымкой, сероватой и прозрачной, она делает все,
что видишь, более нереальным, чем в любой сказке, в кино или даже во сне.
Теплоход развернулся и пошел, я долго смотрел на удаляющийся город. И так же
долго летели, держались за кормой таллиннские чайки, а под утро, уже в море,
их сменили другие, но казалось, что все те же...
И после уже твои пробуждения, рассветы твои будут совсем иные, не
похожие одни на другой, ни - тем более - на те, что тебя встречали дома, на
земле.
9.10.63. Утром проснулся, будто от укола в сердце. Солнце вот-вот
должно было взойти. С моей койки виден иллюминатор. Сам я зажат между
подволоком и койкой, но иллюминатор приносит много радости. В него видны
волны, постоянно бегущие, живые. Под луной вечером они серебряные, сейчас -
золотые. И каюта, и воздух в ней - все золотое. А пластик стола - как свежий
персик. Выглянул в иллюминатор. Острова Эгейского архипелага у горизонта
встают тремя грядами. Будто на золотистый экран неба наклеены бумажные горы,
ближние - темные, почти фиолетовые, за ними - сиреневатые, последние -
сизые. Почему горы бумажные? Театральное приходит прежде всего на ум - на
хилый ум городского жителя.
Смотреть на море я могу часами, не надоедает. И глядеть на звезды,
которые в низких широтах по-особому яркие, "мохнатые".
Недавно в одной книге нашел очень точное наблюдение. Там написано, что
моряки прошлого были гораздо ближе к звездам. чем в наши дни, так как сейчас
можно плавать по океанам, не определяя место по звездам. А я треть века учил
молодых вымирающей науке - мореходной астрономии. Однако сообразил как-то,
что в открытом море, ясной ночью, люди все-таки чаще и дольше смотрят на
звезды, так как ничто, никакие земные предметы, не мешают им. Если и мешает,
то собственное нелюбопытство.
Я-то сам профессионал, хотя вряд ли могу объяснить и себе, что
приобретаю, глядя на ночное небо. Вот две записи. разделенные промежутком
почти в двадцать лет.
7.05.80. Полночь. Вышли в море. Звезды. Сколько ни смотрю на них, не
перестаю восхищаться. А тут еще рядышком оказались Юпитер и Марс, и Регул
поблизости пристроился - редчайшая картина. Астрономы предсказывают в
восемьдесят втором году уникальное небесное явление: все планеты выстроятся
по одну сторону от Солнца, в ряд. Когда предсказание это стало известно
широкой публике, поднялась паника. Потерявшие веру в будущее люди решили,
что наступит конец света. Оказалось проще: будет великолепное зрелище, Марс,
Юпитер и Сатурн засияют в небе в непосредственной близости... А сегодня еще
справа по курсу - огромная Венера.
Февраль 1961 года. Ночной океан был темный и важный. Казалось, он лишен
движения - уснул на ночь, замер. Только плавные взлеты и падения судна
обнаруживали жизнь воды. И когда нос теплохода входил в невидимую пологую и
длинную волну, черное тело океана с легким шипением покрывалось у бортов
треугольным, смутно белеющим плащом.
Нос вверх - корма вниз. Корма вверх - нос вниз. И так десять минут, и
час, и два, и всю ночь. И вчерашней ночью было так же, будет, наверное, и
завтра. Трудно поверить, что это ритмичное, почти секундно рассчитанное
качание когда-нибудь прекратится.
Ноги привыкли, не чувствуют колебаний корпуса, и если смотреть на
верхушки мачт, качку можно отметить лишь по торопливому бегу звезд. Звезды
замирают на мгновенье и вдруг срываются - все сразу, сколько сумеешь
охватить взглядом, и несутся стремительно к носу, к корме, к корме, к носу.
Те звезды, что я вижу у оконечностей мачт, давно и хорошо мне знакомы.
Вот белая спокойная Капелла. Она почти не мерцает, горит ровным невозмутимым
светом. Пониже и южнее - Близнецы, Кастор и Поллукс, оба синеватые,
сумрачные. Справа от Близнецов - мерцающее великолепие Ориона: красная
Бетельгейзе, голубой и холодный Ригель и три безымянных Волхва, будто
нанизанные на невидимую ось-спицу.
А между Орионом и Близнецами полыхает Сириус - царь, император всех
звезд. Он в роскошной короне из тонких разноцветных лучей. Нет равных
Сириусу на всем небе, потому что матовое сияние Венеры - иллюзия, отражение
чужого, солнечного света. Венера просто зеркальце, солнечный зайчик.
Пониже Сириуса горизонт закрыт тучами, они заметно двигаются, и скоро
небо на юге чистится...
Но гораздо раньше, чем пелена туч соскользнула с синего звездного поля,
сквозь буроватый плотный слой что-то блеснуло.
Огонек. Слабый сначала и робкий, он постепенно набирал силу, разгорался
и еще до того, как тучи отодвинулись влево, удивлял силой и яркостью.
Звезда! Новая звезда, никогда я ее не видел до сих пор.
Это очень странное чувство. Нет ли в нем чего-то от чувств всех
предыдущих открывателей? Например, Галилея или Колумба.
Новая звезда. Ведь мог же я ее никогда не увидеть, не узнать, какая
она... А она великолепна. Есть соперник у Сириуса. Что-то у них общее -
пожалуй, переливы, непрерывная смена красок и тонов. Сириус ярче, не
кончилось его царствование. Я знаю, что и не кончится долго-долго, миллиарды
лет. Но для меня сейчас важно другое. Есть соперник у повелителя северного и
южного неба. В его трепетном многоцветном сиянии - рвущаяся молодая сила.
Все у него впереди.
Немного нелепые мысли, но это потому, что я вижу незнакомую звезду
впервые. Для меня она родилась сегодня.
Однако должен же я знать имя отважного светила. Подумал и вспомнил:
Канопус, альфа созвездия Арго. Хорошо названо созвездие - в честь храбрых
мореплавателей, открывателей и бродяг. "Арго" - корабль аргонавтов.
...Тысячи миль я прошел, чтобы увидеть новую звезду. Вот в чем дело.
Два отрывка из прежних дневников. Понимаю, что они отличаются не только
объемом. Время, годы меняют стиль. Должен признаться, что во второй, давней
записи кое-что поправил. Убрал, например, пять восклицательных знаков. Не
люблю, кстати, вокалистов, которые стараются петь как можно громче. Как-то
отозвался в этом духе про Софию Ротару, так моряки чуть меня за борт не
выкинули. Те моряки были гораздо моложе меня и, думаю, через много лет тоже
полюбят пение шепотом.
Громко - тихо. Крик - шепот. Голоса людей, птиц, ветра. И звуки моря.
Июль 1979 года. Когда слушаешь с берега, оно шумит, конечно, не так,
как на открытом пространстве, где не только не слышно - не видно даже
берегов. Но и отсюда, с земли, оно волнует. Всех.
Тех, кто попал к нему впервые или приезжает из года в год, но лишь для
того, чтобы полюбоваться им с берега, окунуться в него и поплавать, ну, и
дай Бог отваги, прокатиться на прогулочном катере вдоль побережья. И тех,
кто отдал ему какую-то часть своего сердца, своей жизни. Хотя, наверное,
таким хочется смотреть не на вялые и смирные волны-волнишки, лениво
набегающие на песок и гальку пляжа, а на горизонт и дальше. И появляется
чувство протеста: слишком близок этот горизонт и слишком он статичен,
неподвижен. Берег - граница большой воды, предел моря, и потому ночью, когда
оно шумит, кажется, что это вздохи огорчения, ибо ему хотелось бы, чтоб не
было никаких преград и пределов.
Для сухопутных голос моря - просто шум, иногда убаюкивающий,
успокаивающий, порой - грозный и тревожный. Для людей, что проходили море
насквозь не однажды, его голос прежде всего импульс, повод для мыслей, для
скорой радости, если они собираются вернуться в него, или для печали, если
судьба поставила и им свой предел.
Я бы не хотел сейчас писать красиво - только точно и честно. Истинно
для меня, что когда я слушал его в промежутках между двумя рейсами,
воспринимал совсем иначе, чем в тех случаях, когда не предвиделось скорого
ухода в море. И то, что так все понимал и ощущал, было моей пусть и тайной,
но несомненной гордостью. Именно тогда более всего я верил, что причастен к
нему. А не тогда, когда меня почтительно называли моряком люди, и отдаленно
не представляющие, что же это такое.
Морская работа - во всяком случае судоводительская - всегда полна
неожиданностей. Даже если ты идешь по дороге, исхоженной тобой и
перехоженной, все равно тебя подстерегают там тысячи неожиданностей. И в
этом прелесть нашей профессии.
Отстукал слово "нашей" и поймал себя на нечест
...Закладка в соц.сетях
