Жанр: Драма
City
...ать. Бир был метрах в ста от него. В седле. Шериф поехал вперед неспешно, шагом.
Парень, произнес шериф Уистер. Парень. Потом развернул коня и, больше не оборачиваясь,
добрался до Клозинтауна.
Поравнявшись с первым домом, он услышал чей-то крик: "Шериф вернулся!" Народ
высыпал на улицу. Шериф двигался шагом, ни на кого не глядя. Одной рукой он держал
поводья, в другой сжимал пистолет. Люди не осмеливались приблизиться. Он казался мертвым
или безумным. Будто призрак, шериф Уистер пересек город, объехал вокруг тюрьмы и взял
курс на ранчо Кларков. Люди следовали за ним, почти что боясь переговариваться между
собой. Наконец Уистер прибыл на ранчо. Спешился. Привязал лошадь к палисаднику. Пошел к
дому, шатаясь как пьяный. Кто-то подбежал, захотел его поддержать. Шериф нацелил на него
пистолет. Не говоря ни слова, он продолжал идти. Вошел в дом. Перед домом стоял отец Питта.
Юджин Кларк. Обветренное лицо старика, седые волосы. Шериф Уистер остановился в трех
шагах от него. В правой руке он по-прежнему сжимал пистолет. Шериф поднял глаза на
Юджина Кларка. И сказал: Мне очень жаль, он плакал и не хотел замолчать. Он всегда дружил
со мной. Он ничего мне не сделал. Он был славным мальчуганом. Юджин Кларк шагнул
навстречу шерифу. Тот направил на него пистолет. Юджин Кларк остановился. Шериф Уистер
взвел собачку своего кольта 45-го калибра. Клянусь, я не закапывал его живым, - проговорил
он. Он уже не дышал, и глаза закрылись, он уже не дышал. Потом приставил дуло к подбородку
и выстрелил. Пятна крови на лице и на одежде Юджина Кларка. Люди сбегались с криком,
мальчишки хотели все видеть, старики качали головой, ветер не переставая взметал вокруг
пыль. Небольшая группа окружила Бира. Он неподвижно сидел на коне, возле палисадника.
Глаза совсем исчезли в индейских скулах. Бир дышал ртом, губы совсем иссохли от пыли и
земли. Народ смолк. Он легонько сжал каблуками бока лошади. Повернул налево и уехал. Бир,
кричали вокруг, Бир! Шерифа больше нет, Бир! Он не оборачивался, ехал шагом, в сторону
реки. Бир, эй, Бир, куда ты?
Бир не оборачивался.
Спать, тихо сказал он.
Музыка.
19
- Алло, Гульд?
- Привет, папа.
- Это я, твой папа.
- Привет.
- Все в порядке?
- Да.
- А что это за история с Коверни?
- Меня позвали в Коверни.
- Что значит - позвали?
- Вести исследования. Они хотят, чтобы я там работал.
- Похоже, что-то серьезное.
- Думаю, да.
- Ну и как?
- Ну, меня приглашают на три года, жить я буду в кампусе, и мне два раза будут
оплачивать поездку домой. Если я захочу съездить.
- На Рождество и Пасху.
- Вроде того.
- Похоже, что-то серьезное.
- Да.
- Коверни, ведь это на другом конце света.
- Да, это далеко.
- Знаешь, там отвратная еда. Однажды я был в тех краях, не в университете, но рядом.
Невозможно есть ничего, все пахнет рыбой.
- Говорят, там смертельно холодно.
- Может быть.
- Холоднее, чем тут.
- Тебе дадут денег, правда?
- Как это?
- Скажи, тебе хорошо будут платить?
- Думаю, да.
- Это важно. А что говорит ректор Болдер?
- Он говорит, что для пятнадцатилетнего мальчика это куча денег.
- Нет, ты мне скажи, что вообще говорит ректор Болдер об этом, что он вообще говорит?
- Говорит, для меня это отличный шанс. Но он хочет, чтобы я остался здесь.
- Славный старик, этот Болдер. Можешь ему доверять.
- Он говорит, для меня это отличный шанс.
- Что-то вроде приглашения в Уимблдон. То есть, конечно, если ты теннисист.
- Вроде того.
- Как если бы ты играл в теннис, и вот однажды тебе пишут: "Мы заплатим Вам, если
Вы окажете нам честь поиграть здесь". Крыша едет, правда?
- Ага.
- Я горжусь тобой, сынок
- Спасибо, папа.
- И правда, крыша едет.
- Ну да.
- Мама будет довольна.
- Что?
- Мама будет довольна, Гульд.
- Ты скажешь ей?
- Скажу.
- Серьезно?
- Да.
- Серьезно?
- Она будет довольна.
- Не говори ей пока, что я еду. Я ведь еще не знаю, меня только спросили об этом.
- Я скажу, что тебя спросили об этом, Больше ничего.
- Да.
- И что это большое дело.
- Да, объясни, что это большое дело.
- Она будет довольна.
- Да, неплохая мысль, скажи ей об этом.
- Обязательно, Гульд!
- Спасибо.
- ...
- ...
- Когда ты думаешь принять решение?
- Не знаю.
- Тебе скоро уезжать?
- В сентябре.
- Время еще есть.
- Да.
- Отличная возможность. Наверное, не надо ее упускать.
- Все так говорят.
- Но решать тебе самому. Ты понимаешь?
- Да.
- Выслушай всех, но решай сам.
- Да.
- Речь о твоей судьбе. А не о чьей-то еще.
- Ага.
- Ты окажешься под пулями, не они.
- Под какими пулями?
- Ну, это такое выражение.
- А-а.
- Так говорится.
- А-а.
- Был один полковник, который любил всякие там присловья. И когда дела шли не
очень, он всегда говорил одно и то же. "Когда солнце бьет в глаза, загорай, а не стреляй". Он
говорил это, даже когда лил дождь. Дело не в погоде, солнце - это символ, понимаешь, такое
присловье, неважно, снег там или туман: когда солнце бьет в глаза, загорай, а не стреляй. Так
он говорил. А теперь ездит на кресле-каталке. Плескался в бассейне, сердечный приступ.
Лучше бы его не вылавливали, честное слово.
- Папа...
- Да, Гульд.
- Мне уже надо идти.
- Ты просто молоток. Держи меня в курсе.
- Хорошо.
- Если что-то решишь, дай мне знать.
- Ты помнишь, что обещал сказать маме?
- Конечно, помню.
- О'кей.
- Помню, не волнуйся.
- О'кей.
- Ну, тогда пока.
- Пока, папа.
- Гульд...
- Да?
- А Шатци, как Шатци?
- С ней все в порядке.
- Нет, что она думает насчет Коверни?
- Об этом?
- Да, об этом.
- Она говорит, что это отличный шанс.
- И все?
- Она говорит, что если ты - освежитель воздуха, то это отличный шанс, когда
приглашают в сортир при забегаловке.
- При забегаловке?
- Да.
- Что, черт возьми, это значит?
- Не знаю. Я буду освежителем.
- А-а.
- Думаю, это такая шутка.
- Шутка?
- Думаю, так.
- Девчонка что надо.
- Да.
- Передай привет от меня.
- Хорошо.
- Пока, сынок.
- Пока.
Щелк.
(Гульд приходит к профессору Тальтомару. Вот он в больнице. Поднимается на седьмой
этаж. Входит в палату номер восемь. Тальтомар лежит в кровати и дышит через маску,
соединенную с каким-то аппаратом. Он необычайно худ. Волосы коротко пострижены. Гульд
пододвигает к кровати стул, садится. Смотрит на Тальтомара в ожидании)...апах супа. И
гороха. Наверное, горох полезен при какой-нибудь болезни, подумал Гульд. Наверное, запах
сам по себе - лекарство: исследовали, установили, что. Стены желтые. Как прицеп. Но
выглядят чуть более размытыми. Не вымытыми, а размытыми. Кто знает, какие здесь сортиры.
Гульд встал и дотронулся пальцем до посеревшей руки профессора Тальтомара. Словно
до кожи доисторического животного. Гладкое и старое. Аппарат дышал вместе с Тальтомаром,
ритмично и успокоительно. Это была не схватка. А то, что после схватки. Гульд снова присел.
Принялся дышать в том же ритме, что и аппарат. Аппарат дышит вместе с Тальтомаром, Гульд
вместе с аппаратом, значит, Гульд дышит вместе с Тальтомаром. Все равно что гулять вместе,
профессор.
Гульд встал и вышел в коридор. Какие-то халаты метались без цели, медсестры громко
разговаривали между собой. Пол был выложен черно-белой плиткой. Гульд пошел, стараясь
ходить только по черным квадратикам и не наступать на края плиток. Ему вспомнился фильм о
боксере, который тренировался, бегая вдоль железнодорожной колеи. Дело было зимой, и он
бегал в пальто. Руки его были туго перевязаны, как перед матчем, и временами он ударял по
воздуху. Над головой - зимнее солнце, позади - город. Все вокруг сизое, страшный мороз,
стоящие поезда, пальто развевается за спиной, это Батч ему нравится так бегать надо сказать
что лучше бегать не вдоль путей а по улице до парка обратно лучше чем вдоль путей с Батчем
было бы веселее но мне нравится бегать одному всегда трудно сказать это тебе нравится или ты
хочешь чтоб тебе нравилось я пытаюсь спросить себя нравится мне бегать одному или все же
больше нравится с Батчем с Батчем можно поболтать он вечно говорит о бабах это забавно он
мог бы рассказать о Джоди а я не хотел бы говорить ничего о Джоди ни к чему это у Джоди
маленькие груди блин вот мудила надо же нет так не надо думать потому что ты всегда
сбегаешь Джоди нам было бы здорово вместе почему ты всегда уходишь похоже всегда ей
нужно сбежать не забывай она ненадолго она бросит тебя на хрен думай о другом вон тот козел
за газометром тень холод собачий а тогда там был поезд бежать между рельс Мондини великий
Мондини он сделает крепче твои ступни соединит ноги с глазами бежать и не смотреть на ноги
ставь ноги на шпалы смотри на них уголком глаз уголком глаз только так ты увидишь ступни
противника о'кей Учитель кулаки растут из ступней ступни это неродившиеся кулаки
неудавшиеся неудавшиеся кулаки бац бац правой правой левой правой Мондини славный
парень как это здорово тень от моего пальто раздутого ветром перевязанные руки молотят
воздух я достал их всех я бегу с перевязанными руками тебе не надо драться что за хрень все
драка ты всегда дерешься это мне по душе в боксе драка без конца когда бежишь когда ешь
когда прыгаешь через веревку когда я завязываю шнурки когда напеваю перед встречей хорошо
бы побегать в перчатках перед встречей как это здорово моя тень невозможно здорово Ларри
Ларри Лоуэр Ларри Лоуэр против Стэнли Пореды что за хрень бац бац апперкот бац Пореда
дерьмовое имя бац я подстригусь под ноль чуть-чуть совсем чуть-чуть длиннее на голове все
торчит потрогай здесь Джоди она смеется кладет руку мне на голову я хочу ночную рубашку с
надписью Лоуэр понял Ларри Лоуэр на место Гормана ты понял конечно ты понял бац
Мондини скажет какая хрень это все Мондини бац бац не хочет ничего понять иди в жопу
Ларри в жопу какой собачий холод сколько еще в тени уже час еще полтора бац посмотри на
этого не нравятся мои золотые часы никто не бегает с такими часами посмотри на него подумай
лучше о своих яйцах подумай как это здорово пар изо рта на таком собачьем холоде а ты
нехилый Ларри Лоуэр спроси ты с микрофоном зачем мне бокс вот тип этот Дэн де Пальма
мать тайком слушает его по радио тайком от отца тот об этом и слышать не хочет мать слушает
Дэна вранье что она плачет бац неправда вранье бац Дэн де Пальма спроси раз и навсегда зачем
мне бокс а затем что в боксе все прекрасно и ты тоже ты можешь стать прекрасным Ларри
Лоуэр мое кашемировое пальто развевается над путями среди зимы бац бац правой левой
правой быстро ноги на шпалы я могу закрыть глаза под ногами будут шпалы я никого не
встречал такого как Мондини и ты тоже не встречал ты и твой Пореда что за дерьмовое имя бац
бац блин послушай Дэн де Пальма ты хочешь знать зачем мне бокс это целая жизнь за пару
минут вбей себе в башку я мог бы подождать ты незнаком с моим отцом был бы знаком понял
бы что такое отдать жизнь чтобы успеть в нужный момент с одной стороны успех с другой
провал вот это нужный момент ты и твой талант и все не надо ничего ждать ты знаешь чем все
кончится все кончается однажды вечером я пробовал ты все равно захочешь еще и еще это как
жить сто раз меня ничто не остановит возьмем какого-нибудь Пореду пятьдесят семь встреч
четырнадцать поражений все купленные все через нокауты кто тебя уговорил вернуться на ринг
мошенник тебе в голову засадили мысль что ты трахнешь Лоуэра бедняжка кто потратится на
билет чтобы смотреть на тебя на твои сломанные руки тот тип сделал тебе больно а я сделаю в
сто раз больнее Пореда бац тот раз в Саратоге и еще один раз против Уолкотта но только
вначале потом уже не было и это был не настоящий страх они все твердят что не надо об этом
думать кто об этом думает я не думаю покажите мне страх я никогда не видел пусть у Пореды
голова болит Мондини говорит он давайте посмотрим я хочу я хочу страха Учитель бац бац бац
мне не страшно бац левой правой левой два шага назад потом снова из низкой стойки бац
прекрати это прекрати танцевать а я хочу люблю танцевать они ни хрена не понимают когда я
танцую прочти в их глазах они больше ни черта не понимают классные у меня ботинки с
красным верхом а тот просто обосрался перед встречей страшно было конечно я хочу страха
старина Том всегда тренируется его измолотили как грушу столько ударов в голову славный
старина Том ты можешь сдохнуть можешь стать как Том лучше сдохнуть мне по барабану но не
как Том если меня трахнут хочу сдохнуть тут же пусть не останавливаются на полдороге я буду
вставать пока не сдохну слышишь Дэн де Пальма я люблю когда все это быстро не хочу ждать
до старости я спешу не спрашивай почему странно мне нравится думать что я сдохну на ринге
похоже я законченный придурок это как думать что бросишься в пропасть блин до чего странно
о чем я думаю лучше бы побегать с Батчем поговорить кончай это козел думай о Пореде
дерьмовое имя бац бац с ним будет грязная игра пусть будет грязная ты этого хочешь или
летать перед ним как бог спереди сзади спереди сзади я его не бью я размягчаю ему мозги
своими трюками представь как это выиграть встречу одним ударом все остальное это мысли
они заставят выдохнуться этого типа и вот он застыл на месте и ты впечатываешь свой удар бац
нет не с Поредой с Поредой грязная игра может быть вначале нет но потом да дерьмо сплошное
дерьмо провести бой и забыть я хочу чтоб было завтра я хочу чтоб прямо сейчас было завтра
спокойно Ларри спокойно беги Лоуэр беги.
Гульд остановился. В палате номер три плакала женщина, громко. То и дело она кричала,
что она хочет уйти отсюда, что все ее достали, что ее не выпускают. За дверью, в коридоре,
стоял ее муж. Он разговаривал с каким-то господином, жирноватым и пожилым. О том, что не
знает, как быть, что она кинулась с лестницы в ночь под Рождество, все случилось неожиданно,
когда ее привезли из клиники, она выглядела здоровой, вполне нормальной, потом настала ночь
под Рождество и она кинулась с лестницы, и он не знает, как быть, везти ее в психиатрическую
больницу он не хочет, нога сломана в двух местах, три ребра смещены, больше не могу,
восемнадцать дней я не выхожу отсюда, больше не могу. Он говорил, прислонившись к стене,
спокойным тоном, не повышая голоса, не размахивая руками. Из палаты доносились женские
крики. Плач ее напоминал плач ребенка. Совсем миниатюрная женщина. Гульд отправился
дальше. Он снова поравнялся с дверью палаты номер восемь, вошел и уселся на стул рядом с
кроватью, где лежал профессор Тальтомар. Машина по-прежнему дышала. Тальтомар лежал в
той же позе: голова слегка повернута в сторону, руки высунуты из-под одеяла, пальцы
скрючены. Гульд провел некоторое время за просмотром неподвижного кадра: старик,
уходящий из жизни. Затем склонился над кроватью, не покидая своего стула, и сказал:
- Пятнадцатая минута второго тайма. Ноль-ноль. Свисток судьи. Он подзывает к себе
обоих капитанов. Говорит, что сильно устал, не знает, что с ним такое, но он устал и хочет
вернуться домой. Хочу вернуться домой, говорит. Пожимает руки капитанам, поворачивается и
бредет по полю в сторону раздевалок. Зрители наблюдают за ним молча. Игроки застыли в
ожидании. Мяч в центре поля, но никто на него не смотрит. Судья кладет свисток в карман,
что-то неразборчиво бормочет, потом исчезает в проходе под трибунами.
Руки Тальтомара оставались неподвижными. Веки чуть подрагивали. Машина дышала.
Гульд застыл в ожидании. Он смотрел на губы Тальтомара. Без прилипшего окурка губы
казались необитаемыми. Из коридора доносился женский плач, похожий на плач ребенка. Шло
время, постоянно шло время.
Когда Гульд наконец встал, то поставил стул на место. Перекинул пальто через руку:
стояла адская жара. Окинул взглядом дышащую машину. Замер - на одно лишь мгновение -
у постели.
- Спасибо, профессор.
Спасибо, произнес он про себя.
Потом вышел из палаты. Спустился по лестнице, пересек большой холл, где продавались
газеты и больные в пижамах звонили домой. Наружная дверь, из стекла, открывалась сама, если
к ней подойти. На улице светило солнце. Пумеранг и Дизель ждали его, прислонясь к
мусорному баку. Они пошли втроем в сторону центра по обсаженной деревьями улице. Все
трое двигались кривоногой походкой Дизеля, слегка приплясывая, как настоящие
профессионалы.
Не сразу, а только когда дошли до перекрестка с Седьмой улицей, Пумеранг почесал в
бритом наголо затылке и не сказал:
- Два капитана посовещались, и команды продолжили игру. И матч будет идти до конца
вечности.
У Гульда в кармане пальто нашлась окаменевшая жвачка. Гульд отклеил ее и сунул в рот.
Она оказалась холодной и жестковатой, как встреча одноклассников, которые не виделись
много лет и случайно столкнулись на улице.
Шатци возвратилась домой в пять утра. Если она оказывалась в постели с кем-то, то
никогда не засыпала с ним в одной кровати. Это было просто смешно. Но Шатци всегда
изобретала благовидный предлог и уходила.
Она присела на ступеньки, не заходя внутрь. Еще не рассвело. Откуда-то шли непонятные
звуки, те, которых не слышно днем. Словно остатки каких-то вещей затаились позади и теперь
рвались соединиться с миром, точно в час рассвета, и оказаться посреди всепланетного шума.
"Всегда что-нибудь да потеряется на улице, - подумала Шатци. - Оставим эго".
Оказаться в постели с кем-то, кого не видел раньше, - все равно что совершить
путешествие. Сразу наваливается усталость, просто смех. Но зато когда вспоминаешь - это
прекрасно. Так хорошо заняться этим, и целый день потом быть холодной и недоступной, и
думать, что прошлой ночью ты делала вот это и говорила вот это - особенно говорила вот это
- тому, с кем не увидишься больше.
Обычно они не виделись больше.
Оставим это, сказала себе Шатци.
Так мы никуда не придем.
Все было бы куда проще, если не приплетать эту историю насчет прийти куда-нибудь,
если бы только тебя научили быть неподвижной и счастливой одновременно. Все эти басни
насчет своей дороги. Найти свою дорогу. Пойти своей дорогой. Может быть, мы созданы,
чтобы спокойно жить на площади или в парке, и пусть жизнь идет себе. Может быть, наша
судьба - это перекресток, всем нужно, чтобы мы оставались на месте, одно движение - и
беда, если мы захотим найти нашу дорогу. Какую еще дорогу? Другие - это дороги, а я -
площадь. Я не веду ни в какое место. Я и есть место. Не записаться ли в тренажерный зал,
подумала Шатци. Здесь неподалеку есть один. Открыт вечером. Почему мне так нравится все
делать вечером? Шатци взглянула на свои туфли, на голые ступни, на голые икры чуть повыше,
вплоть до края короткой юбки. Шелковые чулки лежали свернутые в сумочке. Она не могла
заставить себя их надеть, когда одевалась и уходила. Это как заряжать пистолеты после дуэли.
Глупо. Что ты об этом скажешь, старина Берд? Ты ведь тоже, выстрелив, засовывал их
разряженными в кобуру? Скатывал и клал в сумочку? Старина Берд. Ты умрешь прекрасной
смертью, обещаю.
Надо войти и лечь спать, подумала Шатци. Но вдруг она заметила в свете фонарей
неподвижный прицеп, чуть менее желтый, чем обычно. Раз в неделю Шатци тщательно мыла
его, стекла, колеса и прочее. Прицеп стоял там не один месяц и сделался для Шатци частью
пейзажа, как дерево или мост через реку. Шатци все мигом поняла на исходе этой ночи, когда
уходили прочь остатки мрака, а свернутые шлюхины чулки лежали в сумочке: неподвижный,
блестящий, желтый, он больше не надеялся тронуться с места. Он стал чем-то, что обречено
остаться здесь навсегда, крепко пустить корни в этой части мира. Что всегда начеку: когда ты
просыпаешься, когда приходишь домой. Занятно. Мы ищем удивительные устройства, чтобы
уехать далеко, а потом держим их при себе с такой нежностью, что рано или поздно далеко
становится далеким от них.
Бред это все, подумала Шатци. Надо только отыскать машину.
Без машины не получится. Прицеп сам не поедет.
Только отыскать машину, и дело в шляпе.
И можно поехать далеко.
Похоже на дерево, подумала Шатци. Внутри нее поднималось что-то неприятное. Шатци
было знакомо это чувство. Что-то неприятное, вроде отдаленного шума - признака поражения.
В таких случаях главное - не дать ему вырваться наружу. Закричать так громко, чтобы
заглушить его. Надеть пару черных шелковых чулок, выбежать из дома, оказаться в постели с
кем-то, кого не видела раньше.
Уже, подумала Шатци. И заорала во все горло "Нью-Йорк, Нью-Йорк".
- Ты слышала этого алкаша сегодня ночью? - спросил Гульд наутро, во время завтрака.
- Нет, я спала.
Зазвонил телефон. Трубку сняла Шатци и вернулась не сразу. Ректор Болдер. Он хочет
знать, все ли в порядке с Гульдом. "А он еще на связи?" - поинтересовался Гульд.
- Нет. Он сказал, что не станет беспокоить тебя, только хочет узнать, все ли в порядке.
Что-то говорил насчет семинара или вроде того.
- Семинара по частицам?
- По элементарным частицам.
- Предупредил, что откладывается.
Гульд сказал что-то, чего Шатци не поняла. Она поднялась и поставила чашку с молоком
в микроволновку.
- А он жирняк, ректор Болдер? То есть он жирный или как?
- Почему это?
- У него голос жирный.
Гульд закрыл коробку с печеньем и посмотрел на Шатци.
- Что именно он сказал?
- Что в университете тебя не видели уже три недели и хотят знать, все ли в порядке. И
еще насчет семинара.
- Хочешь еще печенья?
- Нет, спасибо.
- Если соберешь двести коробок, выиграешь поездку в Майами.
- Классно.
- И он столько времени говорил об этом?
- Ну, я ему подсказала кое-какие приемы похудания. Обычно люди не знают, что два-три
приема помогают сбросить уйму килограммов. Надо только уметь есть. Вот это я сказала.
- А он что ответил?
- Не знаю. Он чувствовал себя неловко. Бормотал что-то бессвязное.
- А-а.
Шатци принялась убирать со стола. Гульд поднялся наверх и вернулся в куртке. Теперь он
искал ботинки.
- Гульд...
- Что?
- Я спрашиваю себя... представь мальчишку-гения, да? который от самого рождения
ходит в университет, каждый богом данный день, да? Ну вот, в какой-то момент получается так,
что три недели подряд он выходит из дома, но не идет в свой хренов университет, ни разу там
не появляется, и я спрашиваю себя: у тебя есть идея насчет того, куда ходит мальчишка каждый
долбаный день?
- Гулять.
- Гулять?
- Гулять.
- Может, и так. Да, может, и так. Почему бы ему не пойти гулять.
- Пока, Шатци.
- Пока.
В это утро он оказался у школы Ренемпорт, со слегка проржавевшей сеткой вместо
ограды, такой высокой, что не перепрыгнуть. Через окна было видно учеников, сидящих на
уроках, но один из них, во дворе, явно не был на уроке. Если уж совсем точно, он играл с
баскетбольным мячом, именно в том углу двора, где имелась баскетбольная корзина. Доска
выглядела ободранной, но сетка вокруг кольца - почти новой. Наверное, недавно заменили.
Мальчишка выглядел лет на двенадцать-тринадцать, где-то так. Черноволосый. Он подкидывал
мяч со спокойным видом, будто искал что-то внутри себя, а когда находил - замирал и бросал
мяч в корзину. И каждый раз попадал. Слышалось колыхание сетки, вроде вздоха или
легчайшего порыва ветра. Мальчишка приближался к сетке, брал мяч в руки - неподвижный,
он словно вдыхал в себя этот чуть заметный порыв, - и снова принимался его подкидывать.
Он не казался ни печальным, ни радостным, он подкидывал мяч и бросал в корзину, ничего
больше, словно так было заведено веками.
Я знаю, что все это такое, - сказал себе Гульд.
Сначала он узнал ритм. Закрыл глаза, чтобы лучше его ощутить. Тот самый ритм.
Я вижу мысль - сказал себе Гульд.
Мысли, думающие вопросами. Они мечутся из стороны в сторону, чтобы собрать вокруг
себя осколки вопросительной фразы, движения их кажутся случайными и ни с чем не
связанными. Когда они соберут фразу воедино, то остановятся. Взгляд направлен на корзину.
Тишина. Отрыв от земли. Интуиция приобретает силу, необходимую, чтобы преодолеть
расстояние до вероятного вопроса. Бросок. Фантазия и расчет. Мысль, что вращается вокруг
себя самой, от внезапного толчка воображения описывает в воздухе логически-дедуктивную
параболу. Корзина. Оглашение ответа: вроде вздоха. Произнести - значит потерять мысль.
Она ускользает. И вот уже осколки следующей фразы. Все сначала.
Шатци, прицеп, психбольница, руки Тальтомара, прицеп, Коверни, для нас будет честью
принять Вас на кафедру, смотри или играй, слезы профессора Килроя, когда Шатци смеется,
футбольное поле, то самое, Коверни, Дизель и Пумеранг, железная дорога, бац, правой-левой,
мама. Взгляд направлен на корзину. Отрыв. Бросок.
Черноволосый мальчик играл, играл в одиночестве, неотвязный и таинственный, как
мысли, - если они правильные и имеют форму вопроса.
Позади него - отведенный для знания загон, школа. Укрепленная и отгороженная от
мира, производящая вопросы и ответы согласно опробованным методиками, вставленная в
рамку общества, склонного сглаживать острые углы вопросов, ловко превращающая одинокую
траекторию в часть регулярного процесса, - и всеми покинутая.
Изгнанные из знания, мысли продолжают бороться, - подумал Гульд.
(Мальчик, брат мой, среди пустоты пустого двора, ты с твоими вопросами, - научи меня
этому спокойствию, уверенному движению, что позволяет достичь сетки, этому вздоху по ту
сторону страха.)
Гульд побрел назад, соразмеряя свой шаг с воображаемыми движениями
несуществующего мяча, который подпрыгивал под его рукой и вырывался в пустоту, Гульд
слышал его стук по камням мостовой, теплый и четкий, словно биения сердца, отскакивающего
от спокойной жизни. Но прохожие могли видеть - и видели - только мальчишку, который
забавляется с мячиком йо-йо, а мячика на самом деле и нет. Они глазели на осколок
ритмичного абсурда, оправой для которого служил подросток, словно предвещая тем
медленный приход безумия. Люди страшатся безумия. Гульд двигался среди них, как угроза, но
не знал этого. Двигался, не зная этого. Как вероятное нападение.
Он пришел домой.
В саду стоял прицеп. Желтый.
В университет Гульда прибыл английский ученый. Имя его гремело. Ректор Болдер
представил его всем в большой аудитории. Он встал перед со
...Закладка в соц.сетях
