Жанр: Драма
City
...дний план, как предмет любопытный, но в данный момент не
способный должным с прагматической точки зрения образом повлиять на систему внимания.
Наш субъект, наоборот, застрял на полпути, внезапное видение ослепило его; он витает в
облаках и в то же время стоит на земле, а в ушах слышится какой-то призыв, от которого
невозможно уклониться, почти пение, способное отражать бесконечность.
- Это странно, - произносит профессор Мартенс в лекции номер 14. - Когда через
наше восприятие проходит целая толпа материальных образов, то какая-нибудь
одна-единственная и незначительная мелочь отрывается от лавины всех остальных образов и
увиливает от контроля - таким образом, серьезно повреждается поверхность автоматического
невнимания. Как правило, это не связано с рассудком, потому что мгновения, подобные этому,
случаются, все-таки происходят, неожиданно зажигая в нас необычные эмоции. Это похоже на
обетования. На проблески обетований.
Обетованные миры.
- Я сказал бы, - излагает профессор Мартенс в лекции номер 14, - что достоверное
видение едва заметных объектов можно сопоставить с незначительностью самой реальности,
они становятся крошечными отверстиями, которые мы перешагиваем, чувствуя, а быть может,
и постигая - полноту миров. Миров. Незначительность потерянного на улице
каблука-шпильки отражает свечение женщины, свечение женщины, и мира, - излагает
профессор Мартенс в лекции номер 14, - так что в конце концов спрашиваешь себя / а может,
это и есть та единственная дверь, ведущая в подлинность миров
этого нет ни в одной женщине любой женщине потерявшей на улице каблук-шпильку /
можно нести в руке нечто похожее / что-то имеющее саму суть ужасающая коллективно
бесчеловечная и распростертая история носит имя женщины / мы говорим переменчивую
правду / более точно то есть в реальном соответствии с тем как наш кругозор воспринимает
происходящее с какими эмоциями и ощущениями воспроизводит оборот речи женщина
этого нет ни в одной женщине всякой женщине потерявшей на улице каблук-шпильку: и
если в этом состоит подлинность то столица находилась бы под землей и подвергалась
вспышкам крошечных отверстий, о которых извещали бы светящиеся гравированные объекты
на бронированной поверхности реальности, языки пламени, указующие кратчайший путь,
сигналя о вратах, ангелы, - излагает профессор Мартенс в своей лекции номер 14. И
добавляет: и я не собирался говорить о Мадлен Пруста. Что касается замужней женщины, то
при таком представлении она кажется непристойно домашней, буржуазной, кухонной / она
нейтрализует жар подлинного отверстия, доводя его - кто знает, почему - до
незначительности непроизвольной памяти / безвольно распростертые на врачебных кушетках,
со вскрытыми венами / перед ними вспышки видений земных недр, как они бурлят,
обнаруживая вытесненные в подсознание личность и индивидуальность / мы можем только
жалеть их, как при почечной колике, делать дренаж, вызывая нормальное мочеиспускание в
воспоминаниях, воспоминания / память / диурез души / непростительное малодушие / как
будто, - излагает профессор Мартенс в своей лекции номер 14, спускается с кафедры и
приближается к Гульду, - как будто человек, словно заколдованный видением черного
каблука-шпильки, точно такой же: со своей биографией и своей памятью. Это и есть ложь.
Глаза, увидевшие вспышку, - безнадежны и неповторимы. Это комбинации произошедшего и
созвездия возможного, слитые в последнее мгновение в одной точке. В этом нет ничего
субъективного. Каждая вспышка происходит по объективным причинам. И подлинное, которое
уродует реальность
думать, будто глаза способны быть только реальными, реальными, и только,
чувствительные глаза
и позже, только позже, появляется рассказ
который слушают, позже, только позже,
тогда появляется рассказ
который тщится увековечить вспышку и превращает это в рассказ и становится возможно
осмыслить идею, будто можно сделать это
и сколько легкости и силы, чтобы догадываться о вспышке все это время, пока не
закончится рассказ
выдуманный рассказ, который нужен был, чтобы суметь что-то сделать, продолжая
слушать все это время, в ожидании полянки, спрятанной в низине вспышки, делать шаги и
измерения, дыхание, походка, идя в своих ощущениях, дышать временем, пока не ощутишь его
в руке, в голосе, и этот миг на открытом месте, и спрямить извилистую нить какого-нибудь
заостренного рассказа
ты можешь вообразить что-нибудь прекраснее? - излагает профессор Мартенс в лекции
номер 14.
Доцент Мартенс преподавал Гульду квантовую механику. У него было сильнейшее
пристрастие к велосипедам, с которых он, впрочем, часто падал по причине запущенного
воспаления среднего уха. Его дед сражался в битве за Шарлоттенбург, и он мог это доказать.
Так он говорил.
7
Еще одна прекрасная сцена разыгралась с меню. В салуне. Меню отсутствует. Сцена.
Действие происходит в салуне.
В салуне все пошатывается от страшного шума: голоса, гул, разноцветье, но нельзя
забывать - говорила Шатци - о вони. Это очень важно. Это то, что надо хорошенько усвоить.
Пот, перегар, лошади, гнилые зубы, моча и лосьон после бритья. Усвоили? И она не
продолжала, пока не поклялись, что усвоили.
Все началось между Карвером, хозяином салуна, и иностранцем, который уже повстречал
сестер Дольфин. Карвер всегда разговаривал, вытирая стаканы. Хотя никто не видел, чтобы он
когда-нибудь вымыл хоть один.
- Иностранец?
- Это что, новая марка виски?
- Это вопрос.
- Ну, я слыхал и пооригинальнее.
- Такие я придерживаю для клиентов с деньгами.
Иностранец положил золотую монету на стойку:
- Попробуем.
- Виски, сэр?
- Двойной.
Шатци говорила, что на пленку было записано еще что-то, но, в общем, это почти то, что
надо. Диалог; надо понимать.
- Скажите, у вас в городке всегда берут на мушку?
- А-а, сестрички Дольфин?
- Две женщины. Близнецы.
- Они самые.
- Славная парочка.
- Сроду не видел такого ружья, как у них, - говорит Карвер и принимается за очередной
стакан.
- В смысле?
- Еще не слыхал историю о червовом валете?
- Нет.
- Они этим прославились. Делают так. Располагаются в сорока шагах от тебя, ты
бросаешь в воздух карточную колоду, они стреляют, ты подбираешь карты с земли и в конце
концов обнаруживаешь на руках пятьдесят одну нормальную карту и еще одну с двумя
отверстиями.
- Червового валета?
- Ну.
- И каждый раз это червовый валет?
- Им нравится эта карта. За этим стоит целая история.
- И когда этот фокус можно увидеть?
- Невозможно. Последний раз был два года назад и закончился трупом. И дело с концом.
- Они его ухлопали?
- Откуда-то издалека явился какой-то кретин. Ему рассказывали историю о червовом
валете, но он не желал верить, говорил, что этим старым девам в жизни не выпала ни одна карта
и они попали бы в цель разве что если карту свернуть и засунуть в дуло ружья. И он целыми
днями смеялся как безумный и рассказывал эту историю о свернутой карте и так далее.
Наконец сестры Дольфин решили, что им это надоело. Это перестало быть просто историей о
карте, это было занятием старого холостяка, которое превратило его в дьявола, здесь-то все
знают, что лучше избегать доказательств, так, наоборот, он не унимался, старый холостяк,
выступал на каждом углу. Ублюдок просто с ума сошел. Еще виски?
- Сначала доскажите.
- Ну, в конце концов, он заключил пари на тысячу долларов, что эти девицы ничего ему
не сделают. Он казался таким уверенным в себе. Они прибыли вместе с ружьями. Посмотреть
собрался весь городок. Этот кретин такой спокойный, он еще отпускал шутки, отсчитывая
сорок шагов. Вот он берет колоду карт и бросает в воздух. И вот - валяется на земле, а карты
сыплются из воздуха, кружась как опавшие листья: два выстрела прямо в сердце. Убит на
месте. Сестры Дольфин разворачиваются и, ни слова не говоря, возвращаются домой.
- Бинго.
- Все, кто был там, оцепенели, поскольку даже не знали, куда им глядеть. Гробовое
молчание. Единственный, кто нарушил немую сцену, был шериф: он подошел к трупу,
перевернул его на спину и осмотрел, будто искал что-то. Затем он обернулся к нам: кивал
головой и улыбался.
Карвер перестал вытирать стаканы. И тоже улыбнулся.
- Этот кретин попытался схитрить. Он вытащил из колоды червового валета и спрятал.
Угадай, где?
- В жилетном кармашке?
- Да, прямо на сердце. Я еще помню эту карту: вся в крови. И в середине - два
отверстия, будто подпись.
- Виски, Карвер.
- Да, сэр.
- На суде, - рассказывала Шатци, - судья искал в своих книгах что-нибудь, что могло
оправдать убийство безоружного шулера. Чтобы никого не отправить на виселицу. И не нашел.
И тогда сказал: пошли все в жопу, вы оправданы. Отозвал в сторону шерифа и что-то сказал
ему. Но только ему. А потом пошел и зверски напился.
- Карвер?
- Да, сэр?
- А я почему жив?
- Это салун, а вопросы задавайте через улицу напротив,
- Но почему сестры Дольфин стреляли в меня, а я все еще пью здесь виски?
- Патроны холостые. Сестрички об этом не знают, эти патроны производит Трумен, для
красного Моргана калибра 44-40. Отличная работа, точь-в-точь как настоящие. Но холостые.
По распоряжению шерифа.
- А они, что, не знают?
Карвер пожал плечами. Иностранец осушил стакан. В воздухе витали ароматы пота,
перегара, лошадей, гнилых зубов, мочи и лосьона после бритья.
И если спросить у Шатци, входила ли в меню капуста, она ответила бы: да-да, конечно.
Спокойно, это только начало.
Ванная комната находилась на втором этаже. Перед сном Шатци поднялась наверх и
услышала, что в ванной Гульд. Изнутри доносился его голос. Голос, который имитировал сразу
несколько голосов.
- Ты, хрен моржовый, мы не в твоем колледже, знаешь, Ларри?... Посмотри на меня и
дыши... пойдем, дыши... И БЛИН, ПОТИШЕ С ЭТИМ, БОГА РАДИ!
- У меня бровь рассечена, Учитель.
- Все равно, блин, тише, тоже мне, горе... слушай, Ларри, ты меня слушаешь?
- Ну.
- Тебе понравилось бы другое лицо?
- Нет.
- Дыши... вот так, хрен моржовый...
- Я не хрен...
- ТЫ ИМЕННО И ЕСТЬ ДЕРЬМОВЕЙШИЙ МОРЖОВЫЙ ХРЕН, дыши... в воду...
ВОДА... слушай меня, ты слушаешь меня? Не касайся, если этого ожидают, понял?
- ...
- Короче, Ларри, ты должен зайти ему спереди и, сжав кулаки, должен искать эти
кулаки, понял, кончай обсираться, ты здесь не для того, чтобы хорошо выглядеть на фото, ищи
кулаки, ВБИВАЙ ИХ КАК В ВОДУ, когда ты ощущаешь свои кулаки, то ты на верном
расстоянии и ты должен работать, левым в печень и апперкот, у него защита, которая действует
как холодильник, ЛАРРИ!
- Да.
- Валяй, суй кулаки и бей. Повтори.
- Рука... У меня что-то с рукой.
- ПОВТОРИ, БОГА РАДИ!
- Валяй, суй кулаки...
- Валяй, суй кулаки, Ларри.
БАЦ!
- Иди в жопу, Ларри!
- В жопу.
На ринге. Третий раунд. Третий раунд из восьми на встрече в "Тойота Мастер Билдинг"
между Ларри Горманом и Леоном Собило. Горман появляется, у него уже побитый вид, Собило
всегда в центре ринга... его позиция не отличается элегантностью, но она эффектна... великий
борец, он вспомнил встречу с Хардером... двенадцать яростных раундов... джэб левой Собило,
еще джэб... Горман жмется назад, Горман у канатов, теперь он элегантно высвобождается...
ЧТО ЭТО БЫЛО, ЛАРРИ? ПРЕКРАТИ ТАНЦЕВАТЬ ТАНГО, БОГА РАДИ...
Собило не ослабляет хватку, еще джэб, и еще... хук сзади, ДВОЙНОЙ СЛЕВА, ГОРМАН
ШАТАЕТСЯ... ИЩЕТ УГОЛ, ВСЕ НА НОГАХ... Собило делает последний рывок, Горман
скрючивается в углу...
СЕЙЧАС, ЛАРРИ!
АППЕРКОТ ГОРМАНА, ХУК СПРАВА, СЛЕВА, УДАР ПО КОРПУСУ, ПОХОЖЕ,
СОБИЛО СЕРЬЕЗНО ЗАДЕТ, ОН ОТСТУПАЕТ К ЦЕНТРУ РИНГА
А ТЕПЕРЬ, ЛАРРИ, ХРЕН МОРЖОВЫЙ, ЗАКАНЧИВАЙ...
Горман наступает... руки вытянуты вдоль туловища, действительно странное зрелище,
дорогие радиослушатели... Собило останавливается... Горман наклоняет туловище, он всегда
уходит в защиту... джэб Собило, Горман уклоняется, ОБХОДИТ СОБИЛО,
СПРАВА
ПРЯМОЙ УДАР ПРАВОЙ
СЛЕВА
ХУК ЛЕВОЙ
И ПРАВОЙ
ХУК ПРАВОЙ, СОБИЛО НА КОВРЕ, НА КОВРЕ, СОБИЛО НА ПОЛУ,
УБИЙСТВЕННАЯ КОМБИНАЦИЯ, СОБИЛО НА КОВРЕ, ПОХОЖЕ, НЕ МОЖЕТ
ПОДНЯТЬСЯ... ПРАВОЙ ЛЕВОЙ ПРАВОЙ С ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНОЙ СКОРОСТЬЮ...
СОБИЛО ПЫТАЕТСЯ ПОДНЯТЬСЯ... ПОДНИМАЕТСЯ, СОБИЛО НА НОГАХ, ОТСЧЕТ
ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, СОБИЛО НА НОГАХ, НО КОНЕЦ ЕСТЬ КОНЕЦ, РЕФЕРИ ПРЕРЫВАЕТ
ВСТРЕЧУ, ВСТРЕЧА ОКОНЧЕНА, НА МИНУТЕ И ШЕСТНАДЦАТОЙ СЕКУНДЕ
ТРЕТЬЕГО РАУНДА, ТЕХНИЧЕСКИЙ НОКАУТ, ДОРОГИЕ СЛУШАТЕЛИ, ДОСТАТОЧНО
МОЛНИЕНОСНОЙ ДЕМОНСТРАЦИИ КЛАССА ЛАРРИ ГОРМАНА, ЧТОБЫ ПРИНЕСТИ
ПОБЕДУ, ЗДЕСЬ, НА СОРЕВНОВАНИЯХ В ТОЙОТА МАСТЕР БИЛДИНГ...
- Где ты, хрен моржовый, научился этим па для танго?
- В колледже, Учитель.
- Молчать, засранец.
- Если хотите, я и вас научу.
- Давай, за дело.
- Какое у меня лицо?
- Твое.
- О'кей.
Шум сливного бачка. Открывается кран, шуршит зубная щетка. Потом тишина. В дверном
проеме появился Гульд в пижаме. Шатци, замерев, смотрела на него.
- И что это была за штука?
- Какая штука?
- Ну, этот телевизор.
- Это радио.
- А-а.
- Гнусная язва этот Собило.
- Итальянец?
- Аргентинец. Борец. Страшный, как смертный грех, такая язва. Никогда не отправлялся
на ковер, это в первый раз.
- Гульд?
- Да?
- А почему бы тебе просто-напросто не заняться в ванной онанизмом, как другим
мальчишкам?
- А, этим я занимаюсь в постели, там удобнее.
- И в самом деле.
- Спокночи.
- Спокночи.
В субботу Шатци пригласила всех поужинать где-нибудь, поэтому сразу после полудня
они отправились стричься к парикмахеру по фамилии Вицвондк. Народу было полно, очередь
стояла даже на улице. По субботам все ходят стричься.
- У меня дома по субботам все моются, - сообщил Дизель.
Тип, растянувшийся в кресле и намыленный до ноздрей, продолжал скрести себе горло, но
в таком положении он, конечно, не мог плеваться и поэтому держал все внутри. Вы просто
изводились, думая, как бы он отхаркался в подходящий момент. Под потолком вращались
лопасти вентилятора, трепали волосы, щетинки и рекламы бриллиантина и туалетных вод.
Желтые стены, зеркала с портретами Бриджит Бардо, никогда не старевшей в сердце
Вицвондка, кто-то говорит, что его выгнали из дома, потом рассказывает о девочках, что-то в
этом роде, Вицвондк - парикмахер: по четвергам он стрижет бесплатно, "я знаю почему, но
никогда не скажу". Пумеранга стригли "под ноль", Гульд просил "срежьте как можно меньше,
пожалуйста". Дизеля стулья не выдерживали, он стоял, прислонившись к умывальнику,
поэтому Вицвондк влезал на табуретку, влезал, и спускался, и стриг, постепенно переходя
выше, к самому пробору на затылке. В любом случае, уже целый час все стояли на жаре в
очереди и ждали.
- Технический нокаут в третьем раунде, - сказал Гульд.
- Дерьмо, - не смолчал Дизель, доставая из кармана замусоленную купюру и передавая
ее Пумерангу. - Хоть бы мне кто объяснил, как он держался на ногах все это время.
- Говорят тебе, это такая падаль.
- Не нужно заставлять художника торопиться, а Горман - артист, - не сказал
Пумеранг, запихивая купюру в карман.
- А что говорит Мондини? - поинтересовался Дизель.
- У Мондини была такая рожа, что он не мог и слова сказать. Говорит, что Ларри -
хитрец, поднимается на ринг и танцует танго.
- Ла-ла-ла-ла.
- Следующий, - вызвал Вицвондк.
Мондини был тренером Ларри. Учитель, как его называли. Именно Мондини открыл
талант Ларри. У него была жесткая курчавая шевелюра, похожая на ежик для мытья посуды. С
ним целая история.
ПУМЕРАНГ: Мондини был сантехником, мало что понимал, но работал. Он влюбился в
бокс, когда ремонтировал сортир в спортзале. В первую валялся на полу шесть раз. Вернулся в
раздевалку, переоделся, вышел и подождал, чтобы встретиться с тем, кто его валил на пол. У
этого типа была русская фамилия Козалькев. Мондини не держался на ногах, так был избит, но
незаметно следил за ним, пока этот тип не зашел в бар. Мондини отправился следом. Заказал
пиво и уселся рядом с русским. Немного выждал и затем сказал: "Научи меня". На счету
Козалькева было пятьдесят три боя, он продавал встречи и время от времени договаривался с
салагами, чтобы улучшить свой результат. "Иди в жопу", - ответил он. Мондини, сохраняя
полнейшее хладнокровие, вылил пиво ему на штаны. Завязалась потасовка с пинками и
швырянием стаканами, которую еле остановили и которая закончилась в камере полицейского
участка. Целый час они пребывали в полумраке и тишине. Потом русский сказал: "Первое.
Боксом занимаются только если очень хочется. Неважно чего". По утрам они изучали, как бить
в поясницу так, чтобы рефери не заметил и чтобы заявить, что противник вертится. А между
прочим, удар кулаком в поясницу - это такая штука, от которой искры сыплются из глаз.
ДИЗЕЛЬ: Мондини говорил: для того чтобы научиться боксировать, достаточно одной
ночи. И нужна целая жизнь, чтобы научиться бороться. Он бросил спорт в тридцать четыре
года. Обычная карьера, единственная запоминающаяся встреча. Двенадцать раундов в
Атлантик Сити, противник - Барри "Кинг" Муз. Каждый из них - четырежды на полу.
Казалось, что они хотели лишить себя жизни. Последний раунд провели, держась друг за друга,
в полном изнеможении, голова к голове, руки их свисали вдоль тел, кулаки болтались в
пустоте, словно языки колоколов: последние три минуты они занимались тем, что злобно
оскорбляли друг друга. В конце концов победу присудили Музу, имевшему связи. Мондини
пытается забыть об этом. Но однажды, когда все сидели перед телевизорами - в Атлантик
Сити происходило что-то, похожее на убийство, - кто-то слышал бормотание: "Прекрасное
местечко, я как-то раз провел там неделю, а другой раз - воскресный вечер".
- Чуть-чуть поправим седину вот здесь? - спросил Вицвондк. В понедельник, когда
парикмахерская не работала, он ходил на кладбище, и казалось, что повсюду у него
родственники. Дома, по вечерам, он играл на гитаре. Соседи открывали окна и слушали.
ПУМЕРАНГ: Мондини бросил спорт, когда ему было тридцать четыре года. Последний
поединок он проводил с негром из Филадельфии, тот тоже решил завязать с боксом. Когда
Мондини увидел, как тот поднимается на ринг, то подозвал жену, которая всегда сидела в
первом ряду, и сказал:
- Ты взяла деньги?
- Да.
- О'кей. Ставь на меня.
- Но...
- Не обсуждается. На меня. И будем надеяться, что этот тип продержится до конца.
Второй раунд Мондини закончил на ковре, потом вновь упал в седьмом. Он неплохо
боролся, но он не мог увидеть, как противник проводит эти ужасные хуки слева. У негра был
хороший удар, но никак не увидеть, как он это делает. В десятом раунде Мондини получил
такой хук, что зашатался и рухнул замертво. Некоторое время все было как в тумане. Потом он
увидел жену, которая смотрела на него, опустившись на кушетку в раздевалке, И тогда он
позволил себе улыбнуться.
- Не беспокойся. Мы все начнем сначала.
- Уже начали, - ответила жена. - Я уже поставила все деньги на другого.
На эти деньги он открыл спортзал. И стал Мондини, тем самым Мондини. Учителем.
Таких учителей больше не сыщешь.
Мальчик, сидевший прямо под календарем Бербалуца (краски и шампуни), вдруг начал
трястись как проклятый. Он дрожал все сильнее и сильнее. Он соскользнул со стула и
распростерся на полу. На губах у него выступали пузыри, он скрежетал зубами. С каждым
вздохом у него вырывался свист, это наводило ужас. Вицвондк остановился, с расческой и
ножницами в руках. Все смотрели, никто не шевелился. Толстяк, сидевший на соседнем стуле,
сказал:
- Да что это с ним?
Никто не ответил. Мальчику было по-настоящему плохо, он бился об пол руками и
ногами, голова с глазами навыкате ритмично болталась взад-вперед, слюна беспрестанно
заливала лицо.
- Фу, как мерзко, придурок!
Толстяк поднялся, посмотрел на распростертого перед ним мальчика и вытер руки о
пиджак, как будто хотел их вымыть. Он был бледен, на лбу блестел пот.
- Вы прекратите или нет? Это безобразие.
Вицвондк не мог сдвинуться с места. Кто-то еще поднялся, но приблизиться не
отваживался никто. Маленький старичок, который продолжал сидеть, промямлил что-то вроде:
- Требуется искусственное дыхание...
Вицвондк сказал:
- Телефон...
Мальчик продолжал биться головой об пол, он не издавал ни единой жалобы, только
убийственный свист...
ДИЗЕЛЬ: Отличный спортзал. Спортзал Мондини. Во избежание недоразумений, прямо
над дверью было написано красными буквами: ТЫ ЗАНИМАЕШЬСЯ БОКСОМ ТОЛЬКО
ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ. Кроме того, там висела фотография Мондини в молодости, на
которой он показывал кулаки, и фотография Роки Марчиано с автографом. Ринг был голубого
цвета, немного меньше, чем положено по регламенту. И повсюду лежали различные
приспособления. Зал Мондини открывался в три часа. Первым делом он повесил часы, которые
отмеряли раунды. У часов была только секундная стрелка, они звенели через каждые три
оборота, а затем на минуту останавливались. У Мондини выработалось что-то вроде условного
рефлекса. Когда часы звонили, он сплевывал на землю и улыбался: как будто вышел сухим из
воды. Он жил в своем собственном времени, разбитом на трехминутные раунды и минутные
перерывы между ними. Закрывая спортзал поздним вечером, последнее, что он делал, -
останавливал часы. А затем возвращался домой, словно корабль со спущенными парусами.
ПУМЕРАНГ: Несколько салаг боролись за то, чтобы попасть в сборную, ребята без
особого таланта, но он работал с ними очень хорошо. Он изматывал их тренировками до
изнеможения, затем, когда они "созревали", усаживал перед собой и начинал говорить. Обо
всем. И среди прочего - о боксе. Через полчаса они вставали и ничего не смогли бы повторить.
Но когда они поднимались на голубой ринг, чтобы молотить кулаками, все всплывало в памяти:
как держать защиту, как проводить удар, как поворачиваться, если противник - левша.
Прислонившись к канатам, Мондини молча смотрел, не упуская ни одного движения. А затем,
ни слова не говоря, отправлял домой. И на следующий день - все сначала. Ученики верили
ему. Из каждого ему удавалось извлечь лучшее. А если они не делали ничего лучшего, чем
наедаться дерьма при каждой встрече, однажды вечером - обычным вечером - Мондини
подзывал их в сторону и говорил: "Я отвезу тебя домой, о'кей?" Они загружались в его ветхий
седан двадцатилетней давности, и, болтая о всякой всячине, Мондини отвозил их домой.
Выходя из машины, они, можно сказать, выходили на ринг. Это было известно. Кое-кто
говорил: "Учитель, мне очень жаль". Он пожимал плечами. И все. Так продолжалось
шестнадцать лет. А затем появился Ларри Горман.
Мальчик описался. Все штаны были мокрыми, и струйка мочи потекла по плиткам пола.
Толстяк вертелся рядом, совершенно выведенный из себя.
- Сукин сын, ну и мерзость... да какого хрена, прекрати, ублюдок, прекрати же.
Больше никто и не думал приближаться, поскольку мальчик продолжал корчиться, а
толстяк держал всех в страхе своим бешенством. Он продолжал выкрикивать:
- А ну, кончай, ублюдок, ты слышишь меня? Кончай, он обоссался, этот маленький
ублюдок, дерьмо, обоссался, как скотина, сучий потрох...
Он стоял над мальчиком и вдруг неожиданно пнул его ногой в бок, затем посмотрел на
ботинок - на нем были черные мокасины, - увидел, что запачкался, и это окончательно
вывело его из себя.
- Сукин сын, вы только посмотрите на эту мерзость, это же невозможно, такая мерзость,
а ну, остановите его!
Он начал пинать его ногами. Тогда Вицвондк сделал два шага вперед. В руках у него были
ножницы. Он держал их словно кинжал.
- А теперь прекратите, господин Абнер, - сказал он.
Толстяк даже не слышал. Как сумасшедший, он пинал бесчувственное тело мальчика.
Орал и пинал. Мальчика все еще трясло, лицо было залито слюной, иногда у него вырывался
свист, но все более слабый, удаляющийся. Люди оцепенели. Вицвондк сделал еще два шага
вперед.
ДИЗЕЛЬ: Ларри Горману было тогда шестнадцать лет. Прекрасное телосложение, средний
вес, красивое лицо, не боксерское, он был из хорошей семьи и жил в престижном квартале.
Однажды вечером он вошел в спортзал поздно вечером. И спросил Мондини. Учитель стоял,
прислонившись к канатам, и наблюдал за двумя боксирующими. Блондин все время обнажал
правый фланг. Другой сражался безо всякого увлечения. Учитель наливался желчью. Ларри
подошел к нему и сказал: "Привет, меня зовут Ларри, и я хотел бы заниматься боксом".
Мондини обернулся, внимательно посмотрел на него, ткнул пальцем в красную надпись над
дверью и вновь принялся следить за боксирующими. Ларри даже не повернул головы. Надпись
была уже прочитана. ТЫ ЗАНИМАЕШЬСЯ БОКСОМ ТОЛЬКО ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ. "На
самом деле ужинать мне еще не хочется", - сказал он. Зазвенели часы, и боксирующие
рванули с ринга. Мондини сплюнул на пол и произнес: "Очень остроумно. Пошел ты". Любой
другой бы пошел. Но Ларри был не таков. Он сел на табурет в углу и не сдвинулся с места.
Мондини занимался еще два часа, потом зал опустел, все забирали свои вещи и уходили. Они
остались вдвоем. Мондини надел пальто поверх спортивного костюма; погасил свет, подошел к
часам и сказал: "Если кто полезет, будешь лаять". Затем остановил часы и ушел. На следующий
день в три часа он вернулся в зал. Ларри был там. На табуретке. "Назови мне хотя бы одну
серьезную причину, по которой я должен тебя тренировать", - сказал ему Мондини. "Хочу
убедиться, что на самом деле вы тренируете будущего чемпиона мира", - ответил Ларри.
ПУМЕРАНГ: Мондини его где-то даже ненавидел. Но через год при помощи изнуряющих
упражнений была достигнута намеченная физическая форма. Мондини снимал с него деньги,
как он говорил. Ларри работал без обсуждений, все это время он смотрел на других и учился.
Образцовый ученик, если бы не эта дурь - он никогда не молчал. Говорил безостановочно.
Комментировал. Как только кто-то поднимался на ринг, Ларри уже начинал. Он был готов
прыгать у канатов или отжиматься от пола по восемьдесят раз. С самого первого удара
принимался комментировать. Высказывал мнение. Поправлял, советовал, злился. Вообще-то он
чаще всего говорил тихо, но в конце концов это достало. Однажды вечером, когда прошло уже
около года с момента его появления, намечался бой
...Закладка в соц.сетях
