Жанр: Драма
Рассказы к 70-летию со дня рождения
...ть надо ваши руки, когда вы берете ими хрупкие вещи, берете
бережно, чтобы не повредить, и когда вы таскаете тяжести и убираете с
дороги препятствия. И хорошо, когда вы лечите тела людей и животных и со
всей осторожностью убираете из этого мира боль. Вот то немногое, что исходит
от ваших рук, но есть благие дела, и они вам зачтутся.
Можно восхищаться и тем, как вы склоняетесь над моторами и машинами,
создаете их, понимаете и объясняете, до тех пор, пока от бесконечных
объяснений их снова не окутает тайна. Разве ты не говорил: здесь
действует такой-то принцип и такая-то энергия? Разве не замечательно это
было сказано? Никто больше не будет так говорить о токах и силах, о магнитах
и механизмах и о сущности всех вещей.
Никто больше не будет так говорить о стихиях, о мироздании и светилах.
Никто никогда не говорил так о Земле, о ее облике, о периодах ее существования.
В твоих рассказах все было так четко: кристаллы, вулканы и
пепел, лед и пламя в недрах.
Никто никогда не говорил так о людях, об условиях, в каких они живут,
об их зависимости, их имениях, идеях, о людях на этой Земле, на Земле
прошедших и будущих времен. И было справедливо так говорить и в столь
многом сомневаться.
Никогда не окутывало предметы столько волшебства, как в твоих речах,
и никогда не звучали слова так высокомерно. Благодаря тебе язык мог даже
взбунтоваться, и сбиться с пути, и обрести мощь. Со словами и фразами ты
делал все что угодно - объяснялся с их помощью или преображал их, называл
что-то по-новому, и предметы, которые не различают прямых и косвенных
слов, от этих названий начинали прямо-таки шевелиться.
Ах, чудовища, никто ведь не умел так хорошо играть! Это вы изобрели
все игры - цифровые лото и каламбуры, фантасмагории и любовные игры.
Никто и никогда не говорил так о себе. Почти правдиво. Почти
убийственно правдиво. Склонившись над водой, почти отрекшись от всего.
Мир уже во тьме, и я не могу надеть ожерелье из ракушек. Не будет больше
прогалины. Ты не такой, как другие. Я под водой. Под водой.
А теперь кто-то ходит наверху и ненавидит воду, ненавидит зелень и не
понимает, не поймет никогда. Как я никогда не понимала.
Почти онемев
едва еще
слыша
зов.
Приди. Хоть раз.
Приди.
Шаг к Гоморре
Последние гости ушли. Только девушка в черном пуловере и красной юбке
не поднялась вместе с другими и все еще сидела в углу. Напилась, подумала
Шарлотта, вернувшись в комнату, хочет, наверно, остаться со мной наедине,
что-то мне рассказать, а я до смерти устала. Она заперла дверь,
возле которой упорно стояла, давая понять засидевшимся гостям, что путь
свободен, и взяла с комода до краев полную пепельницу, откуда уже сыпался
пепел. В комнате - сдвинутые с места стулья, мятая салфетка на полу,
спертый воздух, беспорядок, разор после нашествия. Ей стало дурно. Она
все еще держала в руке горящую сигарету и пыталась воткнуть ее в кучу
окурков - сигарета задымилась. Шарлотта метнула взгляд на кресло в углу,
на свисающие волосы с рыжеватым отливом, на красную юбку, которая, как
широкая пелерина, ниспадала девушке на ноги и, охватив полукругом ее
ступни, ковер и кресло, сползала на пол. Шарлотта видела не столько саму
девушку, сколько все эти случайные и разрозненные красные тона в комнате:
свет, который сочился сквозь красный абажур, и столбик мерцающей пыли,
ряд красных книжных корешков на полке позади лампы, броскую фланелевую
юбку и не столь броские волосы. Лишь на мгновение мир предстал таким,
каким ему уже никогда не быть, - один-единственный раз он оделся в
красное.
На этом фоне вдруг широко раскрылись глаза девушки - влажные, темные,
пьяные - и встретились с глазами женщины.
Шарлотта подумала: скажу ей, что плохо себя чувствую и должна поскорее
лечь спать. Найти бы только верную вежливую фразу, чтобы убедить ее
уйти. Она должна уйти. Почему она не уходит? Я до смерти устала. Почему
гости не уходят вовремя? Ну почему эта девушка не ушла вместе с другими?
Однако момент был упущен. Шарлотта слишком долго стояла молча. Она
тихо шмыгнула на кухню, вытряхнула пепельницу, ополоснула лицо, смыла с
него этот долгий вечер, бесконечные улыбки, напряженное внимание - надо
ведь было глядеть в оба. В ее глазах запечатлелось: широкая юбка красного
цвета смерти, которому должна сопутствовать дробь барабана.
Начнет сейчас рассказывать мне какую-нибудь историю. Почему именно
мне? Осталась нарочно, чтобы со мной поговорить. Сидит без денег или не
может устроиться здесь, в Вене, приехала откуда-то с юга, словенка, полусловенка
из приграничья, в общем, из тех мест, имя ее тоже об этом
свидетельствует - Мара. Наверняка что-нибудь такое в этом роде, какая-нибудь
просьба, душещипательная история, все равно какая, только
спать она мне не даст. В Вене она, конечно же, ужасно одинока или попала
в какую-то передрягу. Спросить Франца, что это за девушка, прямо завтра.
Завтра!
Шарлотта испугалась, перебрала в памяти все, что от нее требовалось:
завтра утром встретить Франца, поставить будильник, выглядеть свежей,
выспавшейся, производить приятное впечатление. Больше нельзя терять время.
Быстро наполнив два стакана минеральной водой, она понесла их в комнату
и один протянула девушке. Та молча выпила воду и, ставя стакан,
внезапно сказала:
- Значит, завтра он возвращается.
- Да, - ответила Шарлотта. И, слишком поздно почувствовав шпильку,
прибавила: - Кто? - Слишком поздно.
- Он часто уезжает. И вы подолгу бываете одна.
- Не часто, иногда. Вы же знаете.
- Вам хочется, чтобы я ушла?
- Нет, - сказала Шарлотта.
- У меня было такое чувство, что мужчина, который без конца болтал,
тоже с удовольствием бы остался.
- Нет, - сказала Шарлотта.
- У меня было такое чувство... - Мара скривила губы.
Шарлотта разозлилась, но отвечала все еще вежливо.
- Нет, конечно нет. - Она встала. - Пойду сварю кофе. А потом вызову
вам такси.
Вот она и нашла нужные слова и опять обрела почву под ногами. Все же
дала девчонке понять, что отправит ее восвояси, а ведь совсем не считала
себя способной на такое заявление.
Мара вскочила и схватила Шарлотту за руку.
- Нет, - воскликнула она. - Я этого не допущу. За нынешний вечер вы и
так уже набегались туда-сюда. Выпить кофе мы можем и где-нибудь в городе.
Давайте уйдем отсюда куда подальше. Я знаю один такой бар. Ну что,
пошли?
Шарлотта высвободила руку и, не ответив, взяла с вешалки плащи.
Она подтолкнула девушку к двери и почувствовала облегчение. На лестнице,
где было темно и только на площадки падал слабый свет дворового
фонаря, к ней опять потянулась рука Мары и опять схватила ее за руку выше
локтя. Шарлотта боялась, как бы девушка не упала, она одновременно
тащила и поддерживала ее, пока они не спустились во двор и не вышли из
ворот.
Францисканерплац лежал перед ними тихий-тихий, как деревенская площадь.
Плеск фонтана, тихий-тихий. Хотелось вдыхать запахи лугов и лесов
и чтобы они были рядом, хотелось взглянуть на луну, на небо, которое
после шумного дня опять простерло свою гладкую ночную синеву. На Вайбурггассе
не было ни души. Они быстро дошли до Кернтнерштрассе, и вдруг
Мара опять, точно пугливый ребенок, взяла Шарлотту за руку. Так, держась
за руки, они пошли еще быстрее, словно их кто-то преследовал. Мара пустилась
бегом, и под конец они бежали обе, как две школьницы, будто идти
шагом было просто невозможно. Звенели Марины браслеты, один из них впился
Шарлотте в запястье, и боль еще подгоняла ее.
С чувством неуверенности озиралась Шарлотта в жарком и душно вестибюле
бара. Мара открыла перед нею дверь в зал. Здесь тоже все было красное.
И стены, цвета адского пламени, и столы, и стулья, и лампы, которые,
как огни светофоров, ждали, когда их сменит зеленый свет утра, а
пока что пытались удержать ночь и задержать людей в этой ночи, в дыму и
дурмане. Однако засилье красного в этом баре, поскольку оно возникло там
не случайно, не так поразило Шарлотту, как перед тем неожиданные красные
тона у нее дома, и даже приглушило то, первое впечатление - эта зияющая
красная пасть поглотила и волосы Мары, и ее широкую красную юбку.
Люди вяло пили и танцевали, и все же у Шарлотты было ощущение, что
она попала в какой-то круг ада, где ее будут жечь огнем и терзать еще
неведомыми пытками. Музыка, гул голосов были для нее мучительны, ведь
она без разрешения покинула свой мир и боялась, как бы ее не заметил
здесь и не узнал кто-нибудь из знакомых. Низко опустив голову, она прошла
следом за Марой к столу, который им указал кельнер, длинному столу,
за которым уже сидели двое мужчин в темных костюмах, а чуть подальше -
молодая пара, эти двое ни на миг не поднимали глаз и только тихонько касались
друг друга кончиками пальцев. Вокруг все затопили танцующие и уже
напирали на стол, словно соскальзывая с палубы тонущего корабля; они топали
по полу так, будто хотели провалиться сквозь землю. Все плыло, качалось,
курилось в красном свете, в шуме и гаме, все стремилось в бездну,
в тартарары...
Шарлотта заказала кофе и вино. Когда она снова подняла глаза, Мара
встала из-за стола и начала танцевать в метре от нее. Сперва казалось,
что она одна, но потом обнаружился и партнер - разгоряченный худой юнец,
наверное ученик или студент, он покачивал бедрами и дергал ногами, временами
танцевал один, потом опять хватал Мару за руки или на миг обнимал,
чтобы тут же снова оттолкнуть и позволить ей предаться собственным,
на ходу изобретаемым движениям. Мара обратила лицо к Шарлотте, крутанулась,
отбросила назад волосы. Один раз она подскочила к Шарлотте совсем
близко и церемонно ей поклонилась.
- Ведь вы не против?
Шарлотта сухо кивнула, отвернулась и стала пить мелкими глотками. Она
не хотела раздражать девушку, наблюдая за ней. За ее стулом вырос какой-то
мужчина, но она покачала головой. Она прилипла к стулу, и ее
вновь пересохший язык тоже плотно прилип к гортани. Ей хотелось встать и
потихоньку уйти, когда Мара отведет от нее взгляд. Но она не уходила потому
- это она осознала лишь позднее, - что Мара даже не притворялась,
будто танцует, чтобы танцевать, будто ей хочется здесь с кем-то танцевать
или просто побыть в этом баре, развлечься. Ведь она поминутно поглядывала
в ее сторону, да и весь свой танец явно исполняла лишь ради того,
чтобы покрасоваться перед Шарлоттой. Она разрезала руками воздух, а
телом пространство, словно воду, она плавала и выставляла себя напоказ,
а Шарлотта, в конце концов побежденная, следила теперь за каждым ее движением
еще и для того, чтобы придать своем взгляду какую-то осмысленность.
Музыка смолкла. Запыхавшаяся сияющая Мара села и взяла Шарлотту за
руку. Их руки переплелись. Шепот: "Вы сердитесь?" Отрицательное движение
головой. Глубокое отупение. Хорошо бы теперь встать и уйти, вырваться из
этих маленьких цепких рук. Резким движением Шарлотта высвободила свою
правую руку, взяла бокал с вином и выпила. Вино никак не иссякало,
сколько бы она ни пила. Время не иссякало тоже, эти взгляды, эти руки -
они были неиссякаемы. Двое мужчин за их столом повернулись к Маре, начали
с ней шушукаться, улыбаться.
- Сделаем мост, фройляйн?
Мара подняла руки, и они ненадолго замелькали среди рук мужчин в какой-то
игре, которой Шарлотта не знала.
- Нет, никаких мостов, никаких мостов! - смеясь воскликнула Мара, повернулась
спиной к мужчинам так же внезапно, как пустилась с ними играть,
и, приняв прежнюю позу, подсунула свои руки под белые и холодные
руки Шарлотты, лежавшие на столе.
- Ах, дамы хотят побыть вдвоем, - заметил один из мужчин и добродушно
улыбнулся приятелю.
Шарлотта закрыла глаза. Она ощутила пожатие жестких пальцев Мары и
ответила на него, сама не зная зачем и совсем того не желая. Да, вот оно
как. Это оно самое и есть. Она понемногу приходила в себя; опустив глаза,
уставилась в стол и не двигалась. Двигаться она больше не хотела вообще.
Теперь ей было безразлично, уйдут они или останутся здесь, успеет
она выспаться до утра или нет, будет ли еще играть эта музыка, заговорит
ли с ней кто-нибудь, узнает ли ее...
- Ну скажи что-нибудь! Тебе что, здесь не нравится? Ты разве никогда
не выходишь из дому где-нибудь потанцевать или выпить?.. Скажи что-нибудь!
Молчание.
- Скажи что-нибудь! Хоть улыбнись. Как только ты выдерживаешь там, у
себя, наверху? Я бы не выдержала - одной ходить по квартире, одной
спать, одной работать, ночью и днем, все время играть... О, это ужасно.
Никто бы не выдержал!
Шарлотта с трудом проговорила:
- Пойдем отсюда... - Она боялась разреветься.
Когда они вышли на улицу, Шарлотта уже не могла произнести фразу, которая
однажды ее выручила. Раньше можно было сказать: "Я вызову вам такси".
Однако теперь ей пришлось бы перейти с "вы" на "ты". А построить
подобную фразу с "ты" она не могла. Они медленно шли обратно. Шарлотта
сунула руки в карманы плаща. По крайней мере, Мара не завладеет теперь
ее рукой.
Ступеньки на Францисканерплац Мара на этот раз нашла в темноте без
всякой помощи, без подсказки. Она шагала впереди так уверенно, словно
часто поднималась и спускалась по этой лестнице.
Шарлотта вставила ключ в замочную скважину и приостановилась. Если
она теперь и впрямь отопрет, если не столкнет Мару с лестницы, то прости-прощай
"наша квартира". Я должна ее столкнуть, подумала Шарлотта и
повернула ключ.
Как только они вошли, Мара бросилась ей на шею и повисла, точно ребенок.
Маленькое трогательное тело прижалось к ее собственному, которое
неожиданно показалось ей крупнее и сильней, чем обычно. Быстрым движением
она высвободилась, протянула руку, зажгла свет.
Они уселись в комнате, как сидели перед уходом, и закурили.
- Это безумие, ты безумна, как ты только можешь?.. - Шарлотта осеклась
и была не в силах продолжать, до того она показалась себе смешной.
Она курила и думала, что этой ночи не будет конца, что эта ночь только
начинается и конца ей, возможно, не будет.
Наверно, Мара теперь останется здесь навсегда, навсегда, навсегда, а
ей самой придется отныне вечно ломать голову над тем, что она такого
сделала или сказала, чем виновата в том, что Мара сидит здесь и здесь
остается.
Когда она в растерянности взглянула на Мару, то заметила, что из глаз
девушки катятся слезы.
- Да не плачь ты. Ну пожалуйста, не плачь.
- Ты не хочешь меня. Никто меня не хочет.
- Перестань плакать. Ты очень милая, очень красивая, но...
- Почему ты меня не хочешь, почему? - снова слезы.
- Я не могу.
- Ты не хочешь. Почему? Скажи мне только, чем я тебе не угодила, и
тогда я уйду! - Мара медленно сползла с кресла, упала на колени и положила
голову на колени к Шарлотте. - Тогда я уйду, и ты от меня избавишься.
Шарлотта не шелохнулась. Продолжая курить, она смотрела сверху вниз
на лицо девушки, изучала каждую его черточку, ловила каждый взгляд.
Смотрела очень долго и очень пристально.
Это было безумие. Она никогда еще не... Однажды в школьные годы, когда
ей было велено отнести тетради учительнице истории в учительскую, где
больше никого не было, та вдруг встала, обвила ее рукой, поцеловала в
лоб: "Милая девочка". Испугавшись - ведь историчка всегда была такой
строгой, - Шарлотта повернулась и выбежала из комнаты. Долго еще ее
преследовали эти два нежных слова. С того дня ее спрашивали по истории
еще строже, чем остальных, а ее отметки стали еще хуже. Но она никому не
жаловалась, терпела незаслуженно суровое обращение, ибо поняла: такая
нежность могла смениться только такой строгостью.
Но как я могу прикоснуться к Маре? - думала Шарлотта. Ведь она сделана
из того же теста, что и я. И она с грустью подумала о Франце, который
сейчас был на пути к ней, поезд, наверное, уже подъезжает к границе, и
никто не может помешать ему ехать дальше, никто не может предупредить
Франца, чтобы он не возвращался туда, где "наша квартира" перестала существовать.
Или она еще существует? Ведь все еще на месте, ключ замкнул
дверь, и если бы Мара вдруг чудом исчезла или просто взяла и ушла, то
назавтра все происшедшее показалось бы наваждением, небылью.
- Пожалуйста, будь умницей. Мне ведь еще надо поспать, а завтра вставать
чуть свет.
- Я не умница. Ах ты лапочка, красавица моя, и врешь-то ты ведь совсем
немножко, верно?
- Как это? С чего ты взяла? - Шарлотта, сонная, прокуренная, опустошенная,
не способна была что-то понять. Мысли, как часовые, ходили
взад-вперед у нее в голове, слышали враждебные слова, были начеку, но не
могли подать сигнал тревоги, изготовиться к обороне.
- Ты врешь! О, как ты врешь!
- Не понимаю, о чем ты. Зачем мне врать и что ты вообще сочла
враньем?
- Ты врешь. Ты меня позвала, попросила прийти к тебе, ночью даже вышла
со мной в город, а теперь ты мной брезгуешь, не хочешь признать, что
сама зазвала меня к себе!
- Я тебя...
- Ты разве не пригласила меня? Как это понимать?
Шарлотта расплакалась. Слезы хлынули так внезапно, что она не могла
их удержать.
- Я многих приглашаю.
- Врешь!
Мокрое лицо Мары, все еще мокрое, даже когда она начала смеяться,
прижалось к лицу Шарлотты, нежное, теплое; их слезы смешались. Поцелуи,
которыми награждал Шарлотту ротик Мары, кудряшки, которые тряслись над
нею, головка, столкнувшаяся с ее головой, - все было настолько более
мелким, хрупким, ничтожным, чем были когда-либо чья-то голова, чьи-то
волосы, чьи-то поцелуи, ласкавшие ее. Она искала в своих чувствах какого-то
наставления, в руках - инстинкта, в голове - команды. Но наставления
не было.
В детстве Шарлотта, бывало, от избытка чувств целовала свою кошку в
маленькую мордашку, во влажное, прохладное, нежное нечто, вокруг которого
все было мягким и чуждым, не допускающим поцелуев. Примерно такими же
влажными, нежными, непривычными были сейчас губы девушки. Шарлотта невольно
вспомнила кошку и стиснула зубы. И в то же время пыталась определить,
какое ощущение вызвали у нее эти непривычные губы.
Выходит, такими были и ее собственные губы, такими встречались они с
мужчиной - тонкие, почти безвольные, какие-то дряблые, мордашка, которую
не принимают всерьез.
- Поцелуй меня хоть раз, - клянчила Мара. - Один-единственный раз.
Шарлотта взглянула на свои наручные часы, - что-то вдруг толкнуло ее
на них взглянуть, и она хотела, чтобы Мара это заметила.
- Который час? - Вопрос этот был задан каким-то новым тоном - такого
злобного, враждебного тона Шарлотта еще не слышала.
- Четыре часа, - сухо ответила она.
- Я остаюсь. Слышишь? Остаюсь. - Интонация опять угрожающая, гадкая.
Но разве сама она не сказала кому-то однажды: "Я остаюсь"? Она пыталась
уверить себя, что сказала это совсем не таким тоном.
- Ты, видно, еще не поняла: оставаться тебе бессмысленно. И в шесть
часов придет женщина, которая нас обслуживает. - Шарлотте сейчас тоже
надо было стать злой, отплатить Маре за ее тон, она нарочно сказала
"нас", к тому же солгала - прислуге она велела прийти только в девять.
Глаза у Мары горели.
- Только не говори так, не говори! Какая ты подлая, подлая. Если бы
ты знала, что ты со мной делаешь... Думаешь, я допущу, чтобы ты пошла на
вокзал и вернулась с ним вместе! Тебе хорошо в его объятиях? Хорошо?
Правда?
Шарлотта молчала. Она была в такой ярости, что не могла произнести ни
слова.
- Ты любишь его? Нет? Говорят... а-а, люди всякое говорят... - Она
пренебрежительно махнула рукой. - Ах, до чего же я все это ненавижу! До
чего ненавижу Вену! Все эти лекции, этих болтунов, этих мужчин, женщин,
академиков - все-все! Ты одна, с тех пор как я тебя увидела... Ты совсем
не такая. Совсем. Или ты лжешь!
Интересно, кто это что-то говорит? И что именно?
- Иначе бы я не пришла. Ни за что не пришла бы... Клянусь!
- Но ведь это же... - Шарлотта не могла продолжать. Пошатываясь, она
встала. Встала и Мара. Они стояли одна против другой. Мара совсем неспешно
- ее возбуждение тем временем почти улеглось - смахнула со стола
стакан, потом второй, поскольку же оба стакана бесшумно покатились по
ковру, она схватила пустую вазу и швырнула ее в стену, а следом шкатулку,
из которой со стуком полетели и распрыгались по стульям ракушки и
камни.
Шарлотта искала в себе силы для гнева, для крика, ярости, брани. Но
силы оставили ее. Она просто наблюдала, как девчонка крушит одну вещь за
другой. Казалось, разгром длился долго, как пожар, наводнение, снос дома.
Вдруг Мара нагнулась, подняла два больших осколка от блюда для фруктов,
приложила один к другому и сказала:
- Такая красивая тарелка. Прости меня. Ты, наверно, любила эту тарелку.
Прости, пожалуйста.
Шарлотта - без сожаления, без малейшего волнения - считала вещи, которые
были разбиты вдребезги или повреждены. Их было совсем немного, но
она готова была причислить к ним все, что еще находилось в комнате, чтобы
лучше представить себе масштабы возможного разрушения, ведь с таким
же успехом могло быть перебито все. Она ведь только наблюдала, не шевельнув
пальцем, не открыв рта, как с грохотом и звоном билась одна вещь
за другой.
Шарлотта нагнулась, собрала ракушки и камни, смела в кучу осколки, -
так и передвигалась по комнате нагнувшись, чтобы не поднимать глаз и не
смотреть на Мару, потом бессильно выронила из рук несколько черепков,
словно наводить здесь порядок уже не имело смысла. Она сидела на корточках
на полу, среди затянувшегося молчания. Ее чувства, ее мысли выбились
и привычной колеи и неслись, не разбирая дороги. Она дала им полную свободу.
Она была свободна. Ничто на свете не казалось ей невозможным. Почему
бы ей не начать жить с существом, устроенным так же, как она сама?
Но теперь Мара стала возле нее на колени, заговорила с ней, настойчиво
ее увещевала:
- Любимая, ты только не думай, пойми, мне так жаль, сама не знаю, что
это на меня нашло. Послушай, ну будь немножко добрей, я же с ума схожу,
с ума схожу по тебе, я бы хотела, мне кажется, я смогла бы...
Шарлотта думала: никак не возьму в толк, о чем она говорит. Ведь мужчины
в такие минуты говорили слова, за которые можно было уцепиться. Не
могу слушать Мару, ее вялые речи, все эти никчемные словечки.
- Послушай-ка меня, Мара, если ты действительно хочешь знать правду.
Мы должны попытаться поговорить, по-настоящему поговорить друг с другом.
Попытайся. (Конечно, она вовсе не хочет знать правду, к тому же возникает
вопрос, как должна называться эта правда о нас обеих. Для этого еще
нет слов.) Я не могу понять, что ты говоришь. Ты слишком туманно выражаешься.
Не могу представить себе ход твоих мыслей. У тебя в голове, должно
быть, все крутится как-то иначе.
- Бедная моя голова! Ты бы ее пожалела, погладила, сказала бы, что ей
думать.
Шарлотта принялась послушно гладить Мару по голове. Потом перестала.
Однажды она уже это слышала - не слова, интонацию. Она сама нередко так
разговаривала, особенно в первое время их близости с Францем. В этот тон
она впала еще до встречи с Миланом, она плела голосом кружева, и Франц
вынужден был слушать ее напев, полный несуразностей, она его забалтывала,
гримасничая, слабая - сильного, неразумная - разумного. Она пускала
в ход те же слабости, какие сейчас использовала Мара по отношению к ней,
а потом он вдруг оказывался в ее объятиях, она вымогала у него ласки,
когда его занимало что-то совсем другое, так же, как сейчас их вымогала
у нее Мара, и она вынуждена была ее гладить, быть доброй, быть умной.
Но теперь она знала, что к чему. С ней этот номер не пройдет. Или?..
Скорее всего, ей совсем не поможет, что она раскусила эту девушку и теперь
видит ее насквозь благодаря тому, что вдруг вспомнила и увидела самое
себя. И она сразу почувствовала себя значительно старше оттого, что
это создание разыгрывало перед ней ребенка, унижалось перед ней и возвеличивало
ее ради своей цели. Шарлотта еще раз робко провела рукой по ее
волосам, она с удовольствием бы ей что-нибудь обещала. Какие-нибудь сладости,
цветы или бусы. Просто для того, чтобы та наконец оставила ее в
покое. Чтобы она, Шарлотта, могла наконец встать и подумать о чем-нибудь
другом, чтобы можно было наконец прогнать этого маленького назойливого
зверька. Она думала о Франце и спрашивала себя, неужели он тоже порой
страдал от ее назойливости и не прочь был бы прогнать этого маленького
зверька, чтобы обрести покой.
Шарлотта встала, заметив, что занавеси на окнах не задернуты. Правда,
теперь она охотно оставила бы окна освещенными, открытыми для желающих
заглянуть. Ей больше нечего было опасаться. Иметь значение отныне будет
только то, что думает и считает она сама, а вовсе не то, что ей вбивали
в голову и как разрешали жить другие.
Если бы она стала жить с Марой... Тогда бы, например, она предпочла
пойти работать. Хотя работала она всегда с охотой, но ее работа не была
проклятьем, принуждением, насущной необходимостью. Кроме того, ей нужен
был кто-то возле себя, рядом с собой, под собой, существо, для которого
она бы не только работала, но и которого она ввела бы в общество, кому
задавала бы тон, определяла ценность того или иного начинания, выбирала
время и место.
Она окинула взглядом комнату. Мебель подбирал Франц, за исключением
лампы в спальне и нескольких ваз. Мелочи. В этой квартире не было, в
сущности, ни одной вещи, привнесенной ею. И думать нечего о том, что,
пока она живет с мужчиной, когда-нибудь в какой-нибудь квартире хоть
что-нибудь будет исходить от нее. Когда она ушла из дома, то год жила с
одним студентом в комнате с пыльными шелковыми абажурами, плюшевыми
креслами и стенами, сплошь заклеенными плакатами и дешевыми репродукциями
современной живописи. Ни разу не осмелилась она что-нибудь там изменить
- это была его среда обитания. Теперь она жила среди стройн
...Закладка в соц.сетях
