Жанр: Драма
Лопушок
... не собирался: возьмут на
работу — и окажешься в полной кабале у Мустыгиных.
Каково же было его изумление, когда тем же вечером
позвонивший Васькянин сообщил ему эти самые три телефона,
сказав еще, что звонка Сургеева ждут с нетерпением и местечко
для него найдется.
Никуда поэтому он не звонил, сидел дома, питался скудно,
много писал, а неделю спустя Васькянин мягко попросил его
приехать, и Андрей Николаевич дал согласие.
Рядом с офисом Тимофея — магазинчик "Сувениры", здесь
надобно купить секретарше подарок, и Андрей Николаевич выбрал
глазастую куклу. Секретарша, как кукла пахнущая, сунула презент
за стекло, в шкаф. По всей видимости, подарок перекочует
вечером во все тот же магазинчик "Сувениры", чтобы утром
следующего дня погрузиться в портфель или дипломат очередного
визитера; в движении товара по замкнутому кругу прозревалась
человеческая решимость построить все-таки вечный двигатель, ибо
сколько человек ни обособлялся, вырваться из Природы он не мог,
и разве Природа сама по себе не есть вечный двигатель? (Андрей
Николаевич бросал мысли на любой пустяк, лишь бы не чувствовать
страха, предстояло пройти через очистительную брань Тимофея,
нужда заставляла опаляться жаром костров, чрез которые лежал
путь к стопам золотоордынца; "Мы, россияне..." — кичился
Тимофей в малом подпитии, а сам хуже поганого татарина
изгалялся.) Глаза Андрей Николаевич не поднимал, дышал в
сторону, вел себя по протоколу ХIV века и, кажется, заслужил
прощение после того, как взволнованная секретарша узнала, со
слов своего начальника, что втершийся в приемную мерзопакостный
проситель — злейший враг человечества и трудового
крестьянства, клятвопреступник и душегуб. Он не называет его
имени, продолжал греметь Срутник, по той лишь причине, что
ненавистная фамилия, будь она произнесена, разнесет в клочья
все здание, превратит в развалины окрестные дома, ибо даже
электроны слетят с орбит своих, вздрогнув от возмущения, когда
услышат, кто приперся сюда с этой идиотской куклой...
— Почему без работы? — вопросил наконец Васькянин, и
Андрей Николаевич завершил путаное вранье храбро: должок, что
за мной, будет возвращен до конца года, пишу книгу "Агностицизм
как форма познания".
Он пристыженно умолк. Задрожали шторы на окнах — видимо,
от сильного ветра, над Москвой разразилась гроза. От дождя,
бушевавшего за стеклами окон, отделились проворные капли, упали
на Андрея Николаевича, каким-то путем прорвавшись, и вошло
вдруг ощущение того разнесчастного вечера, когда он рыдал в
громыхающем вагоне, оторванный от Таисии, отправляемый в Москву
на ненавистную учебу, и потом Андрей Николаевич понял, что он и
впрямь рыдает.
Да, он плакал, он исходил слезами, и это были счастливые
слезы понимания собственной беды, падения и восхождения. Он
плакал, а Васькянин стоял рядом, руки положив на плечи его, и
от рук пахло теплом и свободой. Он отплакался. И стыда не было.
Глубоко вздохнул. Голова была чистой и ясной, Андрею
Николаевичу показалось, что сам он весь — прозрачный.
— Я пойду, — сказал он виновато.
Было совсем темно, когда Андрей Николаевич подобрался к
дому, привычно открыл почтовый ящик и нашел в нем письмо с
грозным предложением быть завтра в редакции журнала "Наука и
жизнь" — в том самом, куда он, кажется, ничего путного не
посылал.
Все последние недели на него камнями с неба падали
несчастья, но уж какой-либо беды от журнальчика этого не
ожидалось. Тем большей неожиданностью стал жесточайший разнос,
учиненный ему в кабинете заместителя главного редактора — ему,
признанному специалисту по теории машин и механизмов.
"Советский народ никогда не простит...", "Партия не
позволит...", "Это — преступное легкомыслие...",
"Посягательство на самое святое..." и еще какая-то белиберда,
никакого научного значения не имеющая. Три навытяжку стоявших
сотрудника тяжелым молчанием подтверждали истинность угроз.
Гнусное, отвратительное зрелище... И непонятное, ибо что именно
инкриминируется доктору технических наук А. Н. Сургееву --
оставалось загадкой.
Когда лавина обвинений схлынула, Андрей Николаевич
смиренно вопросил, чем это прогневил он редколлегию, и в ответ
ему были предъявлены пять страничек юморески, которая, по мысли
обвинителей, стала злостным пасквилем на весь социалистический
лагерь — ни больше ни меньше. Андрей Николаевич упорно молчал.
Он не мог вспомнить, когда посылал невинную статеечку и
отправлял ли он ее вообще. Неприступно и гордо хранил он
угрюмое молчание, и в нем начинало что-то позвенькивать, к нему
подступала радость. Он чувствовал: сегодня, сейчас им будет
принято решение, которое изменит весь мир и, возможно, скажется
на всей Вселенной. "Верните!" — рявкнул он, и пальцы его
приняли пять листочков так, будто ему вручал верительные
грамоты Полномочный и Чрезвычайный Посол Мирового Зла.
И удалился, ступая шагами командора.
Улица Кирова ударила по нему светом, гамом, шарканьем
тысяч ног. Андрей Николаевич зорко осмотрелся. Он искал нечто
величественное и культовое, некий выражающий вечность предмет,
к которому можно припасть, чтоб поведать ему — как на исповеди
или при явке с повинной — признание эпохального масштаба.
Магазин, где продавался чай, он отверг, хотя в экстерьере его
присутствовала некоторая помпезность. Гастроном — тоже. Чуть
далее располагался магазин "Инструменты", и на нем остановил
свой выбор Андрей Николаевич. Прекрасно понимая, что
коленопреклоненный мужчина будет освистан и осмеян зеваками, он
пустился на маленькую хитрость. Дошел до середины улицы,
остановился прямо против "Инструментов", будто случайно
рассыпал денежную мелочь и, якобы бережливый, надломил коленки
и коснулся ими раскаленного асфальта, чему чрезвычайно
обрадовался, коленки будто на тлеющих угольях жарились, и в
клятве, обращенной к обыкновеннейшему магазину Мосхозторга, но
возносимой к Небу, были и мученическая страсть грешника, и
искупление вины. Собирая медяки, обжигая ладошки, Андрей
Николаевич сообщил Небу, что расшифрует письмена того
первобытного общества, в котором живет, что узнает доподлинно,
почему властители не хотят кормить своих соплеменников, и что
он, слабый и ничтожный, даст своему племени огонь, воду и
картошку. Даст — как Прометей огонь, и Мировой Дух, двуличный
в своем единстве, трансформируется в Мировой Разум, а тот
натолкнет доктора наук Сургеева А. Н. на верное решение.
Чтоб не создавать помех уличному движению, Андрей
Николаевич молитвенную позу принял на самой середине проезжей
части, а святые и безыскусные слова произносил громким шепотом.
Будучи человеком научного склада ума и материалистом,
Андрей Николаевич понимал, что связь, какую он пролагает между
Собою и Небом, только тогда будет функционирующей, когда станет
обоюдной. И обусловил исполнение обещанного — как бы мимоходом
заметил, что ждет сигнала, какого-нибудь предмета или явления,
благословляющего на подвиг.
7
Несколько дней выжидал он — сигнала, знамения,
трансцендента, беспарашютного падения вниз, росчерка молнии,
подсказки заболтавшихся каморников. На телефонные вопросы
отвечал надменно и сухо: "Болен". Проголодался, однако, и
поэтому не воспротивился, как ранее, желанию Галины Леонидовны
навестить его. Холодильник пуст, голова тоже, Андрей Николаевич
подумывал, не обнять ли в прихожей землячку, весьма кстати
вспомнившую гороховейца, но от мысли этой отказался: еще
неизвестно, принесла ли она добротную пищу.
Галина Леонидовна вошла на кухню так, будто час назад
покинула ее с пустой сумкой, торопясь к открытию магазина.
Выложила на стол свертки и пакеты с едой, прибавила к ним
бутылки — с маслом, приправами и алкоголем. В дамской сумочке
— пакет с крупными, прелестно пахнущими зернами кофе.
Обрадованный Андрей Николаевич быстренько приготовил любимый
напиток, отпил глоточек, восхитился. Лишнего не говорил, зная,
что к каждому слову прислушивается каморка. На всех четырех
огнях плиты — кастрюли и сковороды, еда варится, тушится,
жарится, печется.
Вдруг прямо на колени ему упала папка.
— Просьба. Почитай. Научный труд. Мой. Предисловие.
Андрей Николаевич глянул на титульный лист и невольно
сжался. Сугубо медицинские термины связывались предлогами,
сплошная абракадабра, подходящего словаря нет, и вообще
единственное, что на листе понятно, — это уведомление в правом
верхнем углу: "На правах рукописи".
— Не ломай мозги, — сжалилась над ним Галина Леонидовна.
— Переводится это так: "Поведенческие стереотипы мужчин до, во
время и после полового акта. По материалам автора".
— О господи... — слабо охнул Андрей Николаевич.
Вооружился самыми зрячими очками и глянул на самую холодную
женщину мира, ту, чувственность которой была ниже точки
замерзания. Сексуальный урод, ничегошеньки не воспринимающий от
общения с мужчинами, ничего, кроме головной боли, не
испытывающий: для рандеву с ними Галина Леонидовна держала в
косметичке не противозачаточные таблетки, а обыкновеннейший
пирамидон и еще что-то, снимающее ненависть к женщинам, которые
от того же акта впадали в радостное беспамятство.
Рукопись он, для ознакомления, раскрыл на середине, попав
на главу "во время". Терминология, конечно, хромает, бытовой
жаргон соседствует с узкоспециальными наименованиями. И
классификация мужчин по длительности контакта с
однооргазматическими партнершами проведена без должной стилевой
точности, наряду с "кунктаторами" в тексте попадаются и
"торопыги", хотя существует, конечно, латинский аналог.
Некоторые наблюдения, проведенные в ходе экспериментов,
свидетельствуют: партнершей была сама Галина Леонидовна.
Например: "Больной К. Постоянно фиксирует себя во времени и
пространстве, поскольку сдерживается; озабочен необходимостью
вызвать оргазм у партнерши, для чего каждые сорок секунд
спрашивает о степени удовлетворенности; выбор слов чрезвычайно
ограничен (см. приложение 2), отсутствующий взгляд обращен на
предмет, лежащий в радиусе 2 — 4 метров, на периферии
обзора..."
— А почему — "больной"? — возмутился Андрей Николаевич.
— Так уж принято у медиков... И вообще — что
нормального, когда у мужика глаза воспалены, руки трясутся, а
ласкательные словечки — ужас до чего примитивно! Ты почитай-ка
приложение 7а к первой части, которая про "до", почитай...
Действительно — больные, вынужден был согласиться с нею
Андрей Николаевич, начав чтение первых глав. Картина, что и
говорить, мерзкая, в кое-каких деталях он узнавал себя, не
испытывая, впрочем, чувства вины, поскольку в описании
мерзостей преобладали слова, употребляемые во всех сочинениях
на научные темы. Галина Леонидовна же, пока он читал, пустилась
в воспоминания, всплакнула даже. Некоторые пылкие мужчины в
беспамятстве рвали с нее нижнее белье, нанося тем самым
имущественный ущерб. Но более всего возмущали ее те погрязшие в
браке партнеры, которые до того обленились, что с недоумением
смотрели на нее: "Ты почему не раздеваешься?" Или еще хуже: не
в силах расшатать стереотип своих поведенческих реакций,
требовали от партнерши того, что обычно получали от жен.
Уже отплакавшаяся Галина Леонидовна вдруг всхлипнула:
— Это ты, это ты виноват во всем! В моем недуге! Это ты
тогда сбросил меня с колен, а я ведь впервые испытала настоящую
страсть!
— Дура, — спокойно отреагировал он. — Бифштекс
подгорает...
Его чрезвычайно заинтересовал термин "поглаживание". По
невежеству своему Галина Леонидовна понимала под ним скольжение
мужской длани по туловищу женщины, от затылка к бедрам, с
задержкою на талии. Операция эта была многоцелевой: и
утверждение мужского права, и распознавание возможных преград
на пути к дальнейшему, и стимулирование в женщине позитивных
эмоций. Но, рассуждал Андрей Николаевич, то же "поглаживание"
западные социологи рассматривали более широко — как
непременный фактор взаимопонимания, как обмен информацией.
Вылизывание сукой новорожденных щенков было продолжением их
внутриутробной жизни, когда околоплодная жидкость омывала
эмбрионы, а если уж смотреть в истоки эволюции, то икринка в
водоеме испытывала ту же радость, что и нормальная женщина,
когда ее обнимает, пошлепывая и потискивая, нравящийся ей
мужчина, и такие бессознательные женские приемы, как
одергивание юбки или касание волосяного покрова головы,
намекают мужчинам на желательность поглаживания. А сама женская
одежда? А...
На кухне шипело, потрескивало и булькало. Андрей
Николаевич спросил, что от него требуется. Ответ был диким по
содержанию. Научный руководитель работы усомнился в
объективности экспериментаторши, поскольку нейтральность
наблюдений искажалась в любом случае — участвовала ли Галина
Леонидовна в акте соития или притворялась, как это она умела
(проговорилась же она однажды, что может отдаваться как Грета
Гарбо, Екатерина Вторая и Александра Коллонтай).
— Формулу какую-нибудь присобачь! — потребовала Галина
Леонидовна. — Сейчас все математизируется.
Благодатная тема, давно ждущая исследователя... Покинув
кухню, кое-что второпях сжевав, развернув машинку, Андрей
Николаевич стал переносить мысли на бумагу; нашлась и формула,
придавшая исследованию современность и убедительность. Дата,
подпись.
Андрей Николаевич машинку не закрывал, сидел перед нею в
глубочайшей задумчивости, дав мыслям волю. Секс и власть,
рассуждал он, неразделимы. Вполне возможно, что идея власти
родилась в праве мужчины на женщину, обладание ею означало
одновременно и властвование. Учитывать надо и то, что жажда
власти подкреплялась специфическим удовольствием. И социум
возник на стыке секса и власти. Даже в стае бабуинов вожак
аргументирует свои права на лидерство демонстрацией полового
органа. Кстати, не аргументация ли подобного рода привела к
идее дубины в первобытном племени? Интересная получилась бы
работа — под условным названием "Роль фаллоса в технической
эволюции человечества"...
Чуткие уши его уловили отдаленные раскаты хохота. Видимо,
каморка потешалась над ним, и Андрей Николаевич самолюбиво
нахмурился, встал и закрыл дверь, но остановить поток мыслей
уже не мог и развил идею о фаллосе почти завершенной теорией,
где квазисексуальными отношениями подменялись все
социально-экономические связи общества.
Чем больше Андрей Николаевич размышлял о власти, тем в
большее возбуждение приходил, а когда глянул на творение Галины
Леонидовны и собственное предисловие к нему, то почувствовал
нарастающую ненависть к копошащейся на кухне женщине, которая
воплощала в себе всю сущность власти. Лжива, коварна, в связях
неразборчива, любит подсматривать в замочную скважину, чтоб
находить в человеке уязвимые места, ни во что не ценит мужчин и
— точно так же, как власть, — глумится над гражданами. И
бесплодна — как власть. Та давно уже умножает так называемую
общенародную собственность искусственным партеногенезом, потому
что оплодотворять не умеет, и вот откуда десятки тысяч строек,
так и остающихся незавершенными, недоделанными.
Ненависть к Галине Леонидовне достигла такой острой формы,
что Андрей Николаевич возжелал ее, мстительно представив себе
ненавистную тварь в, так сказать, непарламентской позе --
бегуньей на старте.
Акт унижения власти пришлось отложить до лучших времен,
поскольку Галина Леонидовна исчезла, а уж ее-то стоило
поблагодарить: в Андрее Николаевиче закопошилась смелая до
безумия идея — как изменить общественный строй в СССР.
Утром, на свежую голову, он проверил вычисления и убедился
в правильности их. Подверг критике предыдущую попытку — там, в
совхозе. Такого провала, как тогда в котельной, не будет! И
пожаров не надо. И взрывов. Свержение власти произойдет тихо и
незаметно. И начинать надо завтра же. Благо деньги появились:
Галина Костандик позабыла на кухонном столе пачку купюр.
Но планы едва не рухнули: приехал отец, и то, с чем он
приехал, способно было охладить пыл Шарлотты Корде, превратить
Якобинский клуб в общество цветоводов, и если бы речь отца
прозвучала многими годами раньше на марксистском сборище в
Минске, то социал-демократы не раздухарились бы на создание
партии, а веселой гурьбой завалились в шинок, напрочь забыв о
классовой борьбе и гегемонистских устремлениях.
Отец приехал внезапно, без телеграммы, без телефонного
звонка из Гороховея, с неизменными домашними гостинцами, и,
глянув на него, Андрей Николаевич стал суматошно вспоминать, не
было ли в последних письмах родителей упоминания о болезни.
Скверно выглядел отец, очень скверно! Как всегда прямой,
жесткий, сильный, но глаза, когда вошел в комнату, сразу нашли
стул и диван, чтобы знать, куда лечь или сесть, и голос был
тягучим, незнакомым, речь спотыкалась. Два года назад Андрей
Николаевич приезжал в Гороховей, и ни сединки в волосах тогда
не заметил он у отца, ни этого блуждающего взора. Сейчас он
обходил квартиру, где не раз бывал, спрашивал, намерен ли
Андрей жениться, чем занята Галина Костандик, но о том, что
привело его в Москву, — ни слова. Андрей отвечал невпопад, он
как бы стыдился того, что молод еще и крепок. Сказал, что
жениться не собирается, все недосуг, да и на ком жениться-то?
Отец соглашался, кивал, продолжая думать о чем-то своем. Пальцы
его теребили что-то в воздухе, что-то искали, глаза замирали на
какой-нибудь точке и больше уже ничего не видели.
Разговорился он вечером, после рюмки, и Андрей Николаевич
был поражен. Ничего нового для себя он не услышал, удивительным
было то, что отца мучили мысли, от которых страдал когда-то он
сам. Более того, и мать, в те же мысли, как в болезнь, впавшая,
иссыхала, сознательно морила себя голодом, учительствовать
бросила, за пенсией не ходила, и отец за нее расписывался в
почтальонских ведомостях.
Родителей подкашивала статистика, та самая, что лживее
самой грубой лжи, но тем не менее учитывает только
документально подтвержденные цифры, то есть в основе своей --
научна. Отец, будучи главой исполнительной власти в городе,
получил в свои руки архивы, исследовал их и подвел итоги
педагогической деятельности. Тридцать с чем-то лет родители
выдавали школярам свидетельства, аттестаты и напутственные
шлепки с призывами сеять разумное, доброе, вечное, треть века
отец и мать пропускали через себя стадо, меченное пятибалльными
отметками, кормленное по рецептам Ушинского и Макаренко, и на
склоне лет пришли к выводу о полной несостоятельности всех
своих методологий. Сидевшая за партой трусливая овечка
становилась почему-то летчиком-испытателем, а пылкие заводилы
школьных диспутов, грозившие переделать мир, оказывались
запойными бухгалтерами. Кроме того, в каждом школьном выпуске
находился будущий преступник, и невозможно было проложить
какую-либо связь между разбитым на переменке стеклом и
убийством. Непредсказуемость отдельных судеб статистика не
отражала, зато она выявила поразительную в своем постоянстве
цифру — отношение, условно говоря, "плохих" выпускников к
"хорошим". Шестьдесят лет существовала, по архивным данным,
гороховейская средняя школа No 1, единственная в городе, и одна
и та же пропорция — отношение "хорошего" к "плохому" в
некоторой педагогической системе измерения — сохранялась из
года в год, повторялась от выпуска к выпуску, а это означало,
что если бы директором школы был не отец и если бы русскую
литературу преподавала не мать, то ровным счетом ничего не
изменилось бы. Жизнь прожита впустую! Они ничего не дали людям
от себя, потому что какие-то великие и слепые силы, властвующие
над школой и учителями, сводили в никчемность, в бессмыслицу
все благие порывы заслуженных педагогов. Впрочем, жизни вообще
не было. Школьный архив был частью большого, общегородского и
районного скопища документов, и пожелтевшие бумаги показали:
соотношение между "хорошим" и "плохим" сохранялось и среди тех,
кто не был охвачен обязательным средним образованием. Иными
словами, что есть школа, что нет ее — беды или радости
никакой, в самом человеческом обществе заложена необходимость
"плохого" и "хорошего" в некоторой более или менее постоянной
пропорции, и бессильны все человеческие институты, добро
никогда не восторжествует, и лишние они люди — Николай
Александрович Сургеев и Наталья Дмитриевна Сургеева.
Неловко было видеть отца таким — жалким, пришибленным, со
слезящимися глазами. Доказать ему, математику, что так было и
так будет? Или проще: чем бы ни занимались пассажиры поезда, с
какой шустростью ни перебегали бы они из вагона в вагон, на
скорости паровоза суета их не отразится.
Он проводил отца. Порывисто обнял его, впервые в жизни.
"Передай матери: я люблю ее!" И понуро поплелся к машине.
Отъехал от вокзала, чтоб свернуть в переулок и остановиться.
Мотор не выключал, механическая жизнь билась в метре от
коленок, ощущаемая телом. И слезы подступали — так жалелась
мать, старенькая, честная во всех своих заблуждениях и ошибках!
Как много в нем от них, отца и матери, и как могло такое
случиться: только сейчас понимается, как близки они, словно от
одного клубня. Тридцать с чем-то лет рядом — и горечь оттого,
что не замечали друг друга, и все потому, что на
государственной службе были родители. Отслужили — и стали
праведниками, сейчас в Гороховее кое-кто, наверное, называет их
чокнутыми. И сына их в Москве не совсем нормальным признают
некоторые москвичи.
Андрей Николаевич выбрался из переулка, но домой попал не
скоро, застряв на Садовом кольце, выслушивая брань торопящихся
автолюбителей и профессиональных шоферов. Брань эта утвердила
его в правильности задуманного.
Плотно позавтракав, тщательно одевшись, он отправился в
Институт пищевой промышленности. Сессия еще не отшумела,
вечерники досдавали экзамены, но ни толкучки в коридорах, ни
гомона. Фундаментальная доска на лаборатории No 3 оповещала,
что посторонним вход воспрещен и что старший здесь — ассистент
Панов С. В. Андрей Николаевич вошел без стука, словно к себе,
важный, сосредоточенный, неприступный. Сел, поставил на стол
кожаный портфель стародавнего покроя, надежное вместилище
наиважнейших бумаг, снабженное металлическими застежками с
гербом славного Гейдельберга. (Злоязычный Васькянин утверждал,
что чугунные блямбы — значки ферейна пивников земли Пфальц.)
Появился наконец Панов — обаятельный, честный, одетый под
старшекурсника. На ключ закрыл дверь, выгреб из сейфа журналы,
по виду — расходно-приходные, в одном из них нашелся листочек
с цифрами. Андрей Николаевич глянул на него, протер очки, еще
раз глянул, ничего не сказав. В чистых голубых глазах Панова
была мука, он, краснея и бледнея, стал объяснять, почему Андрей
Николаевич получил на семьсот рублей меньше, когда пришли
деньги за хоздоговорную тему. Работало над нею шесть человек, в
том числе и Андрей Николаевич, но поделить деньги пришлось на
одиннадцать равных частей.
Почему не на шесть, а на одиннадцать — преотлично знал
Андрей Николаевич. Но прикинулся несведущим. Так ему было
удобнее.
— Какие одиннадцать?.. Откуда?
— А оттуда. Одного человека мы сразу включили, я сразу
предупредил вас о мертвой душе. Не помните? Как вам известно,
сорок процентов договорной суммы идет на оплату разработчиков
по теме, остальные проценты — командировки, оборудование и
прочее. Практика, однако, показывает, что оплатить из этой
суммы перемотку сгоревшего трансформатора нет возможности, на
составление бумаг уйдет столько времени, что... Поэтому всегда
берут лишнюю единицу, подставную фигуру, деньги которой и
уходят на перемотку и тому подобное. Итак, уже семь человек.
Андрей Николаевич согласился, кивнув. И еще не раз
наклонял голову. В список восьмым попал Голубев, которого
лишили половины часов за то, что им поставлена двойка дочери
декана. Шумилов, математик и пьяница, все пропил, не на что
жить — он стал девятым...
— Жалко мне стало его... — признался Панов. — И всех
остальных...
Андрей Николаевич смущенно молчал. Встрепенулся, услышав
фамилию парторга.
— Но она же с кафедры философии! И в физике ни черта
не...
— Зато — парторг! — укоризненно поправил Панов и
недоуменно глянул на Сургеева, такого дремуче-невежественного.
— За Анциферовой мы как за каменной стеной. Никто уже не
попрекнет нас ни Шумиловым, ни Голубевым... Ни, открою вам
секрет, проректором... Которому деньги нужны. Как и
Анциферовой, этой дуре, этой суке, этой...
Завалив Анциферову бранными словами, Панов не удержался и
по инерции обвинил партию во всех смертных грехах, с
удовольствием рассказав Андрею Николаевичу, как позавчера в
пивной один поднажравшийся субъект дал великолепное
определение. "Это не партия! — настаивал народный философ. --
Это портянка:
...Закладка в соц.сетях
