Жанр: Драма
Лопушок
...двадцать еще
отгадывали вместе кроссворд, споткнувшись на слове из семи
букв: "Герой национально-освободительного движения Африки
против империализма", по вертикали. Так и не заполнили
клеточек, потому что Галина Леонидовна со злостью сказала: "А
ну его к черту, этот империализм!.."
Вернулись родители — и Андрей Николаевич облегченно
вздохнул. Слава богу, с кроссвордами покончено, хорошо бы
как-нибудь легко и непринужденно расстаться с самой Галиной
Леонидовной, не представлявшей не только философского, но и
сексуального интереса. Землячка, умевшая казаться женщиной на
близком срыве в необузданную страсть, была холодна и
неотзывчива. Чувственность ее покоилась на такой глубине, что
зафонтанировать могла только при особо мощном раздражителе. А
какой отбойный молоток пробьет базальтовую мантию? Найдется ли
геолог, способный пробурить скважину сквозь тысячевековые
отложения юрского, кембрийского и прочих периодов?
В Москву решили возвращаться вместе. До станции добирались
на горисполкомовской машине отца. От пыльной и тряской дороги
клонило ко сну, дремавший Андрей Николаевич так и не увидел
ползший по полю трактор "Беларусь", агрегатированный с
картофелесажалкой.
Не увидел, не услышал, но почему-то вспомнился Владимир
Ланкин. Пропал ведь человек, сгинул уральский самородок,
изобретатель лучшего в мире картофелеуборочного комбайна. Одно
лишь было известно: комбайн сгорел. И уничтожил его сам Ланкин.
Выпущенный утром из милиции, Ланкин облил бензином творение
свое. Вновь его сунули в мотоцикл, но тут проявил великодушие
Иван Васильевич Шишлин, уломал милицию, и Ланкина отпустили с
миром.
Поезд еще не остановился, а у окна вагона угрожающе
замелькали братья Мустыгины. Предчувствие беды охватило Андрея
Николаевича. "Га-лоч-ка..." — прошипели Мустыгины, отшвыривая
попутчицу. За локотки подхватили Андрея Николаевича и вынесли
его из-под крыши Павелецкого вокзала. Посадили в машину,
отвезли от вокзала на добрый километр и наконец посвятили в
грозящую всем им опасность: на их жизненном горизонте появилась
неистовая мстительница, та самая Маруся Кудеярова, едва не
ставшая жертвой сексуально-кибернетического интереса Лопушка.
Она окончила философский факультет МГУ и не без протекции мужа
устроилась на непыльную работенку, замзавом в райкоме, отныне
дает пропагандистские установки и ненавидит свое деревенское и
раннемосковское прошлое. Удалось выяснить: тот эпизод на кухне
ею не переосмыслен и не понят. Она, конечно, знала тогда, что
ждет ее, охотно даже согласилась с предложением братьев, имея
втайне от них матримониальные цели, присущие всякой
деревенщине, попавшей в столицу. Но на беду свою, абсолютно
невинное желание Андрея — познать работу челюстей — приняла
сдуру за попытку изнасилования в особо извращенной форме.
Марксизму в стенах МГУ она обучена, следовательно — нетерпима,
злобна и оружием классовой борьбы владеет, как д'Артаньян
шпагою. Его, Андрея Николаевича Сургеева, она готова стереть с
лица земли. Надо спасаться. До института, где он преподает,
Маруся не дотянется. Но живет-то он — в том районе, над
которым властвует ее партийный офис. Выход единственный:
немедленное переселение! Бегство!
Страхи друзей показались Андрею Николаевичу чрезмерными и
надуманными. Нужен он этой Марусе! Да она и забыла обо всем! А
если и не забыла, то он готов исправить ошибку, причем в
общепринятой форме. И вовсе она не злопамятная. По его
наблюдениям, женщины, у которых угол расхождения сосков
приближается к 135 градусам, добры и великодушны.
От такого легкомыслия светлые волосики Мустыгиных
поднялись дыбом. Братья ором кричали на Андрея Николаевича, ибо
собрали обширный материал на Марусю. Слопала парторга
факультета! На семинаре по Канту обвинила философа в недооценке
им работ Ленина.
Андрей Николаевич сдался и свирепо спросил, что от него
требуется. Тут братья замялись. Нужны деньги, но поскольку они
и так ему должны, то все расходы по обмену квартиры берут на
себя. С него же причитается следующее: две статьи по общим
вопросам естествознания, но со свежинкой, с некоторым
ошеломлением. И хвалебное предисловие — к еще не изданной и
даже не написанной книге одного болтуна.
Статьи были обещаны, написаны, предисловие состряпано,
после чего братья развернули бешеную деятельность; серия
проведенных ими махинаций носила сугубо идеологический характер
и завершилась вселением Андрея Николаевича в очень уютную
двухкомнатную квартиру, в семи километрах от старой, через два
района от того, где орудовала Маруся. Мустыгины лично посносили
вещи, четыре ящика с наиболее ценными книгами Андрей Николаевич
не доверил никому и сам погрузил их, сам внес в новую обитель.
С хозяйской дотошностью осматривая каждый метр новой
жилплощади, он обнаружил на кухне каморочку, глухую без окон
комнатенку, без света, неизвестного предназначения. Сюда он и
втащил четыре ящика, забыл о них, и однажды, когда уже всякой
вещи нашлось свое место, услышал странные звуки, будто кто-то
ворочался, освобождаясь от пут и тяжело дыша. Андрей Николаевич
обошел всю квартиру и остановился наконец у каморки. Там
определенно кто-то был и негромко стонал от неволи и темноты.
Расхрабрившись, он дернул на себя дверь и увидел четыре ящика,
так и не расколоченных в эти недели обустройства квартиры.
Сильно пристыженный, он наказал себя лишением трех чашек кофе и
бросился исправлять вопиющую ошибку. Утром сколотил полки и
навесил их, ящики вскрыл и книги расположил вдоль стен в
произвольном порядке, наугад, так чтоб Эмпедокл мог подружиться
с рядом стоящим Ясперсом, а Ибсен — с Чебышевым. Кажется,
вздох облегчения пронесся по каморке. Люди и мысли, разделенные
книжными переплетами и ими же сближенные, начали знакомиться
друг с другом так, как делают это первоклашки на большой
перемене. Завязывались приятельские отношения, хотя кое-кто
явно брезговал соседом и воротил нос. Были патриции, не
желавшие замечать плебеев, и были рубахи-парни, лезущие
целоваться с отнюдь не компанейскими снобами. Века давно
минувшие переговаривались с веками не столь далекими, не
замечая разницы во времени и месте, не подозревая, что точно
такой же сумбур царит в человеческом мозге, образы которого
теснятся в некотором объеме и никакие расстояния и временные
интервалы им не помеха.
Наслаждаясь гомоном в каморке, Андрей Николаевич часами
посиживал на кухне. Он догадался, что рядом с ним обитает
Мировой Дух, находящийся пока в младенческом состоянии. Пройдет
сколько-то лет — и мыслители прошлого освоятся в заточении и
начнут препираться друг с другом, упрекать, взывать, наставлять
и плакаться.
В один из таких вечеров ему вспомнился совхозный агроном,
уверявший московского инженера Андрюшу Сургеева, что хороший
ланкинский комбайн (ККЛ-3) совхозу не нужен! Совхозу он
вредный! Как-то так получалось — по расчетам и по всей
практике совхозной жизни, — что лучше в хозяйстве держать
беспрестанно ломающийся рязанский комбайн, чем безотказно
действующий Ланкина! Рязанский — выгоднее! Всегда дадут
другой, зная, что предыдущий — брак, допущенный и разрешенный
свыше. Не дадут — так пригонят студентов на уборку картофеля.
Не пригонят — зачтут условно в план неубранную картошку.
Кажется, в тот вечер особо ехидничал зловредный тип, некто
Мари Франсуа Аруэ, хилявший, как сказали бы нынешние студенты,
за Вольтера, и, прислушиваясь к его смешочкам, Андрей
Николаевич без единой помарки за полчаса написал язвительную
статью о преимуществах самого передового общества --
социализма. Он, социализм, готовится к гигантскому прыжку, к
прорыву в цивилизацию будущего века, для чего заблаговременно
кует кадры, неутомимо изготовляя абсолютно ненадежную технику,
в ремонт которой из года в год втягивается все население
страны. Для любого тракториста или шофера вверенный им механизм
не "черный ящик", не "вещь-в-себе", а учебное пособие, игрушка,
сварганенная на трудотерапии в Кащенке. Страну ждет блестящее
будущее, частые авиакатастрофы инициируют появление махолетов
на мускульной силе, негодные паровозы приведут к увеличению
поголовья лошадей, коневодство станет важнейшей отраслью
хозяйства, истощение природных ресурсов планеты не застанет
СССР врасплох, вот почему надо славить бракоделов.
Статья, без сомнения, была юмореской, Андрей Николаевич
дождался одобрительного хмыканья Мари Франсуа Аруэ и упрятал
озорную писанину в стол.
Прошел год или два, а может быть, и три. Андрей Николаевич
почитывал студентам лекции, сочинял книги, купил — не без
помощи Васькянина — "Волгу", холил и нежил ее, как кобылу,
единственную в крестьянском хозяйстве. Изредка наносила ему
визиты Галина Леонидовна, ошарашивая каморку политическими
откровениями. Так, свой психотелесный дефект, называемый
конституциональной фригидностью, она связывала почему-то с
Конституцией РСФСР. Родители процветали, мать стала заслуженной
учительницей, отца, прославленного областной газетой, наградили
очередным орденом. Маруся не давала о себе знать, но, кажется,
готовая пожертвовать семечками, склонялась к тому, от чего
когда-то сбежала, потому что кандидатскую диссертацию Андрея
Николаевича Сургеева ученый совет не только благосклонно
принял, но даже признал ее докторской, чему не воспротивился
капризный ВАК. (Узнав о сем, братья Мустыгины бурно
возликовали: теперь неугомонно зудящая совесть разрешала им
становиться кандидатами наук.) Раз в два месяца Андрея
Николаевича привозили к себе Васькянины, на "диспансеризацию",
приглашали врача, сами же провокационно заводили речь о
картошке и комбайнах, и Андрей Николаевич смущенно признавался,
что картошку он не любит, а про комбайны и не вспоминает.
Спрашивали его, как относится он к последнему пленуму (съезду,
сессии), и в ответ получали тягостное молчание. На самом деле
Андрей Николаевич выборочно просматривал газеты и знал, кто
первый человек в государстве, кто второй, а кто дослужился и до
третьего. В притворстве порою заходил так далеко, что и впрямь
путался, сам себя сбивая с толку. И досбивался до того, что сам
не заметил, как Высшие Судьи, то есть обитатели каморки,
озлобились и сообща решили поставить на нем эксперимент,
ввергнуть хозяина квартиры в беды и горести, коими не были
обделены когда-то сами.
6
Уже не один месяц сидел Андрей Николаевич без работы, с
символической и смехотворно маленькой суммой накоплений в
сберкассе, со все возрастающим долгом Васькяниным, и все
мыслимые и возможные источники существования иссякали один за
другим в пугающей очередности.
И некого винить в собственном обнищании. Сам виноват,
кругом виноват! Угораздило же его написать эту книгу — "Святые
лженауки". Речь там шла о заблуждениях физической мысли
позднего Средневековья, но все почему-то видели, читая книгу,
век текущий, проводя некорректные аналогии, а кое-кто посчитал
себя смертельно оскорбленным. С работы Андрея Николаевича
выгнали без всяких объяснений, то есть сообщили ему устно, что
отдел, которым он руководит, ликвидируется. Вот и спрашивай
себя: какая, черт возьми, связь между ньютоновским пониманием
пространства и сиюминутными взглядами на роль народных масс?
Шли дни и недели, картошка из Гороховея позволяла
продлевать существование. Но где достать деньги? В Атомиздате
лежала третий год рукопись, аванс под нее получен, сроки выхода
миновали. Андрей Николаевич осторожно навел справки, ему
сказали: редакционный совет примет на днях решение.
Решение было принято, выписка из него блуждала по каналам
внутригородской связи и наконец опустилась в почтовый ящик.
Андрей Николаевич вскрыл конверт и с ужасом прочитал, что книга
его выброшена из плана и что издательство требует возврата
аванса.
Это было наглостью! Грабежом среди бела дня! Такого в
жизни Сургеева еще не было! Только судебное решение по иску
издательства может лишить автора аванса! Семьсот шестнадцать
рублей сорок две копейки — да откуда они у него? Все давно
истрачено. Из-за неумения и нежелания варить супы и подвергать
мясо термической обработке он вынужден питаться дорогостоящими
продуктами. А прочие потребности? А "Волга"?
Вернуть аванс он решил в ближайшие дни, и надо было срочно
перехватить на четыре — шесть месяцев эти семьсот шестнадцать
рублей. В глубокой задумчивости сидел он на кухне, и сомнения
раздирали его. Деньги лежали рядом, на полках каморки, но
неизвестно было, как отнесутся книги к торговой операции, ведь
Мировой Дух неделим, от него нельзя отщипывать кусочки. К тому
же Андрей Николаевич пребывал в ссоре с аборигенами научного и
нравственного олимпа. Эти высокоумные корифеи оказались в быту
теми, кем они и были, то есть ничто человеческое было им не
чуждо, и стоило Андрею Николаевичу увлечься Николаем Кузанским
и ежедневно почитывать его "Компендий", как остальные сцепились
в базарной склоке, поливая грязью уроженца деревеньки Куза.
Дальнейшие терзания привели Андрея Николаевича к
еретическому предположению: если Мировой Дух неделим, то все
частно-конкретное утоплено во всеобщем и, следовательно,
лишение Духа единичной составляющей не скажется на цельности.
Среди раритетов каморки находится Дюрер 1711 года издания,
продажа его позволит безбедно прожить несколько месяцев, пока
не уляжется скандал со "Святыми лженауками".
Теория, однако, обязана соотноситься с практикой. Дюрера
решено было изъять ночью. Воровато озираясь в темноте, Андрей
Николаевич подкрался к двери хранилища, бесшумно открыл ее.
Втащил стремянку внутрь, полез — и обмяк. Ему послышались
рыдания, книги стонали от святотатственного изымания той,
которая нашла вместе с ними здесь приют, помыкавшись по
сундукам, чердакам и погребам. Взмокнув сразу от обильного
пота, Андрей Николаевич обреченно сполз со стремянки, сложил ее
и водрузил на прежнее место, в туалет. Покаялся. Решил было
наказать себя лишением кофе, но тот кончился еще вечером.
Понести же справедливую кару можно тогда лишь, когда он, кофе,
ароматно сварен, когда искушение выпить его достигнет
максимума. Надо, следовательно, утром купить кофе.
Полчаса, не более, ушло на поездку в магазин, но за это
время произошло событие столь же значительное, как и полученное
накануне письмо.
Что-то белело в черных дырочках почтового ящика, кто-то --
в эти полчаса — не застал его дома и оповестил о визите
частным, минуя государственную почту, отправлением. Андрей
Николаевич достал конверт без адреса, уже догадываясь, от кого
послание. Он малодушно ждал вскипания кофе. Налил его в
чашечку, втянул аромат и выплеснул напиток в раковину. Только
потом ножницами надрезал конверт и, легкомысленно посвистывая,
извлек содержимое.
Писали Мустыгины, требовали срочной встречи, и первой
мыслью Андрея Николаевича было: Маруся! Кончился, видимо,
пологий участок ее карьеры, она либо взлетела, либо скатилась,
и братья Мустыгины изменили учетные ставки, по известным только
им формулам высчитали, кто кому должен. Регулярно смотреть
телевизор, ежедневно читать газеты — тогда бы не пришлось
гадать, тогда бы уж точно знал, что сулит встреча с
Мустыгиными. Ехать или не ехать? Временами ему так жалко было
Марусю, что он мечтал: выходит это он утром на улицу, а повсюду
портреты Маруси — Маруся слетала в космос. Такой вариант сулил
Андрею Николаевичу ни с чем не соизмеримые выгоды. Братья
Мустыгины, это уж точно, отлипнут от него, избавят от сочинения
пошлейших статей, публикуемых под фамилиями преданных ему
аяксов.
Выключив телефон, достав книгу расходов, Андрей Николаевич
погрузился в расчеты. В Бауманском училище пока никого не
узнавали среди тех безымянных кретинов, которые были им
высмеяны; бауманцы сохранили за ним четверть ставки,
прожиточный минимум был много выше той суммы, что давало
преподавание спецкурса, но если поприжать себя и отказаться от
некоторых притязаний на комильфо, то... Но деньги все равно
нужны! И значительные деньги! Не только вернуть аванс, но и
расплатиться наконец с Мустыгиными, предложив им отступные. И
Васькяниным он тоже должен, мало, девятьсот двадцать три рубля,
долг старый, о нем они забыли, но он-то — помнит.
Подведя кропотливый итог, Андрей Николаевич твердо решил:
с Мустыгиными не встречаться, по телефону, ими указанному, не
звонить ни завтра в 13.05, ни послезавтра, ни в следующие дни.
Зная мертвую хватку их, он избегал появляться там, куда
захаживали они, меры предосторожности принял чрезвычайные, на
последние деньги перекрасил свою "Волгу" в широко
распространенный черный цвет, причем красильщик, готовя
пульверизатор и со снисходительной улыбкой поглядывая на него,
как на автомобильного вора, сказал, что может дать телефончик
одного гаишника, этот мигом оформит смену номеров.
Черная "Волга" спасла его от многих неприятностей, но
притупила бдительность, и на Варшавском шоссе Андрей Николаевич
подвергся нападению двух заезжих американских гангстеров. Они,
в "мерседесах" с тонированными стеклами, в тиски, спереди и
сзади, зажали "Волгу" и загнали ее в переулок без единого
милиционера. Что в таких случаях делать — Андрей Николаевич
знал, дважды в Доме кино был на просмотре американских
боевиков, и, резво покинув машину, животом лег на капот,
раскинул руки и раздвинул ноги, чтоб нападавшие могли на ощупь
и воочию убедиться: ни "смит-вессона", ни "макарова" у него
нет. Однако гангстеры заломили ему руки за спину и посадили за
руль "Волги", сдернули с себя темные очки и оказались братьями
Мустыгиными, злыми и решительными. Смотрели на него как на
распоследнего негодяя. Сердце Андрея Николаевича упало, пот
прошиб его, и с жалобной интонацией он тишайше спросил:
"Маруся?.." Молчание Мустыгиных говорило о том, что
идеологический фронт лишился боевитой
коммунистки-руководительницы. Андрей Николаевич с замиранием
сердца ждал расправы. Мустыгины огляделись и решили казнь
перенести в более безопасное место. Они приконвоировали его в
тихий уголок Подмосковья, к домику, нанятому для молодецких
утех. Женщин, конечно, еще не было, тайна встречи соблюдалась
полностью, секретность разговора вынудила братьев повести
Андрея Николаевича в беседку, увитую плющом, здесь ни
подслушать, ни подсмотреть. "Ну что, что с Марусей?.." --
повторил мольбу Андрей Николаевич, весь в страхе от того, что
мог услышать: брошена мужем, выгнана из партии, явила дурь в
контактах с зарубежными марксистами.
— А, чепуха, пустяки... — пренебрежительно отмахнулись
братья. — Пересадили на промышленность...
Известие о том, что Маруся еще на плаву, чрезвычайно
обрадовало Андрея Николаевича. Вполне возможно, братья
намеренно сгущают краски и раньше времени поют заупокойную,
набивая себе цену. Как жаль, что нельзя рассказать Васькянину о
Марусе, узнать точно, чем занимается она и лузгает ли семечки.
Тимофей Гаврилович знал биографии обитателей кремлевского
Олимпа лучше греков, у которых миф еще не отделился от
реальности. "Что вы мне талдычите, — мог он порисоваться в так
называемом узком кругу, — что вы мусолите мочалу... Этот ваш
прогрессивный реформатор в двадцать девятом году барду для
самогона добывал, тем его связь с сельским хозяйством и
ограничивалась. А в идеологию он полез тоже благодаря
самогонному аппарату: сдал его при поступлении в колхоз, потому
что иного имущества у него на крестьянском дворе не было.
Неблагодарные односельчане послали его в город, на рабфак, по
невежеству своему они рабфак спутали с домзаком..."
Андрей Николаевич был посажен в плетеное кресло и сидел в
нем, как на электрическом стуле. Братья Мустыгины рассматривали
его с презрительным осуждением, как ядовитую гадину. Галстуки
приспущены, тела расслаблены и наклонены чуть вперед, глаза
шарят по подследственному в поисках наиболее уязвимого места.
Андрей Николаевич поджал ноги. Взгляды братьев обжигали его.
Весело щебетали птички над головой.
На колени его упал журнал, раскрытый на статье, авторство
которой принадлежало, судя по фамилиям, Мустыгиным, но,
конечно, написанной Андреем Николаевичем. Он впился в нее,
потом глаза заскользили по абзацам, задерживаясь на
подчеркнутых, и наконец в недоумении поднялись на братьев. "Ну
и что?" — молча спрашивал Андрей Николаевич, не видя никакого
криминала, да и что вообще можно сказать нового или
неправильного о дифракционной решетке. Правда, несколько
изменен угол зрения, под которым рассматривались давно знакомые
явления.
Братьев наконец прорвало, они с бранью обрушились на
Андрея Николаевича, обвиняя его в недомыслии, провокаторстве и
предательстве.
Не одна минута прошла, прежде чем Андрей Николаевич понял,
что сотворил, какую подлянку (так выразились Мустыгины)
выкинул.
О публикации этой статьи братья договорились заранее, год
назад, в каждой редколлегии они содержали и подкармливали
нужных людей. Работу, вышедшую из-под пера Андрея Николаевича,
одобрили, не обратив внимания на скромненькое предположение, на
мысль, просквозившую в пяти строчках. Прошли эти строчки и мимо
отечественных глаз, но вызвали на Западе легкий шум, братьев,
прибывших в Лион на конференцию, атаковали градом вопросов,
раздавались голоса о том, что статьей чуть ли не открыто новое
направление в науке, отчего братья и впали в негодование. Они
осваивали Европу, уже четвертый год регулярно ездили на разные
симпозиумы, конференции и встречи, завели досье на теоретиков
из Берна, Парижа и Лондона, то есть приступили к реализации
жизненных планов. На них-то и ставил крест Андрей Николаевич,
подкладывая мину замедленного действия. Надо, настаивали
Мустыгины, дезавуировать эти строчки! Иначе — полный провал.
Не нужны им прорывы и озарения, они должны оставаться на
добротном среднем уровне, не выше и не ниже. В Европе тоже не
любят слишком прытких, там просто другой средний уровень.
— Но я ведь на него и рассчитывал... — пытался
оправдаться Андрей Николаевич, но глянул еще раз на
подчеркнутое опальное место и устыдился. Действительно, выше и
того — "другого" — уровня. Так опрометчиво поступать нельзя.
И оправдания нет. По собственной вине упустил из виду, текучка
засосала, перестал просматривать западные журналы, да и
очередной запрет на них, кажется, был. Господи, господи, что
делать?
Программа действий имелась у братьев. Мировой славы им не
нужно, Андрюше-Лопушку тоже. Следовательно — еще одна статья,
нечто вроде реплики с намеком на курьез, но сделать это так
искусно, чтоб кое-какие сомнения оставались, потому что братья,
парируя в кулуарах Лионской конференции вопросы западных
коллег, увертливо намекали, что высказанная ими гипотеза
кое-чем подтверждается.
— Хорошо, я напишу, — согласился обрадованный Андрей
Николаевич, и братья поймали его на слове, повели в дом,
усадили за стол, подали перо, бумагу. Опасаясь, что вот-вот
нагрянут с песнями девицы, Андрей Николаевич спешил.
Сосредоточился, написал, позвал Мустыгиных. Так и сяк вертели
те написанное, но возражений не высказали. Приступили к бытовым
вопросам: как питается Андрей Николаевич, как у него с
бензином, кого надо брать за жабры, чтоб доктора наук Сургеева
двинули в членкоры. С дружеской откровенностью признались, что
их диссертации (будто Андрей Николаевич не знал этого!) давно
уже написаны, год назад могли они защититься, но природная
щепетильность не позволяет им уравнивать себя с ним. Поэтому
Андрюше надо вступить в партию — продемонстрировать полную
лояльность, и книг вроде "Святых лженаук" больше не писать.
Мало того, что она закрыла Сургееву границу. Из-за книги они,
Мустыгины, не могут на людях встречаться с лучшим другом
юности, с единственным другом, с тем, который...
Братья едва не пустили слезу, и растроганный Андрей
Николаевич проговорился, рассказал об аннулировании договора и
о возврате аванса. Мустыгины ошеломленно переглядывались, не
веря ушам своим.
— Мерзавцы! — взревели они. — Ни копейки им! На испуг
берут! Аванса — ни в коем случае не возвращать! Пусть сами в
суд подают!.. — И уверили: — Им огласка не нужна, они сами
суда боятся.
Обо всем остальном они сами догадались. Потянулись за
деньгами к пиджакам, брошенным на тахту, но Андрей Николаевич
отказался, ибо так и не узнал точно, на какой ступеньке
задержалась, летя вниз, Маруся. Отказ привел братьев в
замешательство, возбудив подозрения, что Андрей Николаевич
более их осведомлен о теперешней должности бывшего идеолога.
Напрямую спросили, не нужна ли помощь в подыскании работы.
Услышали согласие и продиктовали три телефона, после чего
Андрей Николаевич был отпущен на свободу. Ни по одному из
подаренных ему номеров он звонить
...Закладка в соц.сетях
