Жанр: Драма
Лопушок
...ужебных помещений. Всю ночь горел свет в комнате Андрея,
который начинал постигать величие ниспосланной на него миссии,
то есть командировки. Он всем докажет, что КУК-2 --
средневековье, а комбайн Ланкина — заря новой эпохи.
Утром братья положили к ногам Андрея документ
государственной важности, выкраденный ими из редакции журнала
"Изобретатель и рационализатор", протокол совещания у главного
инженера Рязанского завода. Разговор там шел без дураков,
напрямую, оглашены были убийственные факты, вес комбайна КУК-2
завышен на 300 килограммов, а на прутковый транспортер подается
в одну секунду такое количество земляной и картофельной массы
(сто восемьдесят килограммов), что конструкция его не в
состоянии эту нагрузку выдержать, и частые поломки комбайна --
неизбежны.
В отчаянии Андрей схватился за голову, потом кулаком
погрозил в ту сторону, где предположительно находился
руководимый врагами народа Рязанский завод
сельхозмашиностроения. Сколько металла загублено, сколько
картошки превращено в месиво, годное лишь для корма скоту!..
4
Братья Мустыгины проводили Андрея Сургеева. Они обняли его
на перроне и долго смотрели на уменьшавшийся хвостовой вагон
электрички. Угнетенное состояние духа погнало их в укромный
уголок вокзального ресторана. Они многозначительно приподняли
рюмки и выпили за упокой души раба Божьего Андрея. Им не
верилось, что когда-либо они увидят его, потому что все в
картофельной командировке казалось им странным, загадочным,
наводящим на мысли о скорой расправе властей с ни в чем не
повинным Лопушком. Почему, спрашивали они себя, в комиссию
определен человек, ни к партии, ни к комсомолу, ни к
сельхозтехнике никакого отношения не имеющий? Совершенно ясно,
что готовится какая-то гадость, Андрюшу вовлекают в дьявольский
заговор, чтоб потом партийные и комсомольские органы ОКБ могли
уйти от ответа, все свалив на беспартийного. Братья нашли
информаторшу в "Комсомолке", и та поведала им о невероятном:
газета, поднявшая шум вокруг непризнанного изобретателя Ланкина
и в шуме этом создавшая общественную комиссию, своего
представителя в совхоз "Борец" так и не послала — тот внезапно
заболел. Наконец братья изучили областную газету, откуда
узнали, что картофель в Подольском районе уже весь выкопан. А
раз так, то на чем испытывать комбайны? Ни одной газетной цифре
Мустыгины не верили, истину показывали стрелки измерительных
приборов на стенде, сработанном золотыми руками их любимого
Андрюши-Лопушка, и только. Но даже если сводки с полей
картофельных сражений и несколько привирали, то все равно
следовало сомневаться в реальности не только испытаний, но и
самого совхоза "Борец". Выцедив бутылку армянского коньяка,
богатого полезными для организма дубильными веществами (братья
проявляли искреннюю заботу о своем здоровье), выкурив по
сигарете ("Филип Моррис", черный угольный фильтр, длинный
мундштук), Мустыгины вплотную приблизились к версии об атомных
испытаниях, куда подопытным кроликом отправлен беспартийный,
никому, кроме них, в столице не нужный и многим в ОКБ надоевший
инженер Сургеев...
(Братья Мустыгины не так уж далеки были от истины, потому
что последствия того, что произошло в совхозе "Борец", были
пострашнее атомного взрыва.
Мустыгины, располагай они некоторым запасом времени,
разворошили бы старые подшивки областных газет, по душам
покалякали бы с пьющими аспирантами Тимирязевки, пораскинули бы
верткими мозгами и на всякий случай завели бы тайно хранимое
досье на министров, власть свою употреблявших на создание в
стране голода. От него державу всегда спасала картошка, но как
раз картошку и не хотели иметь в достатке руководители всех
сельскохозяйственных ведомств, хотя со всех трибун клялись --
абсолютно искренно — решить наконец-то продовольственную
проблему, давнюю причем. Война внезапно обнаружила не только
ценность картофеля, но и невозможность выкопки его: мужчины --
на фронте, бабы, вооруженные мотыгой, лопатой и плугом, явно не
справлялись. Тогда-то и спохватились инженеры Урала, здесь
фабрично-заводской люд превосходил по численности
колхозно-совхозный, но отвлекать на картошку тысячные массы
квалифицированных рабочих казалось нелепостью, и
картофелеуборочные комбайны быстренько спроектировались и не
менее быстро выкатились на поля. В картофельной Белоруссии и
после войны мужчин не прибавилось, и здесь тоже умельцы и
рационализаторы начали делать устройства для механической
посадки и уборки. Не дремало и государство, в Рязани пыхтели
конструкторы над картофелеуборочным комбайном КУК-1,
одновременно уничтожались все конкуренты его, потому что
частным образом делать что-либо запрещалось, восставала
конституция и понятное любому гражданину право собственности
государства на металл, время и людей. Уничтожен был комбайн
одного умельца в Минске, та же участь постигла другие
конструкции, машина Ланкина уцелела потому, что собрана была в
опытном цехе авиационного КБ. Уже подготовлен был проект
постановления правительства, запрещавший разработку
непрофильной техники, то есть любого приспособления, не
одобренного Министерством сельхозмашиностроения.
Покопайся братья в своей картотеке, они выудили бы оттуда
слабонервных свидетелей; прищучь их — и стала бы очевидной
причина, по которой в подмосковную глушь направили внешторговца
Васькянина. ГДР выступила с порочащей ее инициативой — создать
высокопроизводительный картофелеуборочный комбайн, ни в чем не
уступавший тому, который исправно выкапывал картошку на
капиталистических полях ФРГ. Только Рязань, только КУК-2 --
упорствовала Москва, и Васькянина обязывали подтвердить
приоритеты отечественного сельхозмашиностроения. Тем более, что
над внешторговцем висел топор: Васькянин отказался участвовать
в переговорах по закупке зерна в Америке.
Но и не зная ничего о комбайнах и картошке, братья, будь
они слепым случаем занесены в совхоз, мигом догадались бы, в
какую беду ввергнуты с членами этой с бору по сосенке собранной
общественной комиссии. Два седеньких представителя Поволжской
МИС, машиноиспытательной станции, грамотно пили с утра до
вечера, всегда готовые подмахнуть подписи под любым актом или
протоколом. Три дамы, представлявшие культуру, здравоохранение
и торговлю Подмосковья, приучены были делать то, что велит
начальство, и к тому же еще попались недавно на растратах. А в
представителе ВОИРа Аркашке Кальцатом было нечто, от чего
братья ударились бы в бега, прикинувшись заразными больными...
Ошеломил братьев и документ, читанный одним из их
клиентов, и если этому документу верить, то получалось:
сравнительные испытания уже проведены, непригодность
ланкинского комбайна удостоверена и подтверждена подписями всех
членов комиссии, включая и А. Н. Сургеева, благодаря чему
рязанский комбайн КУК-2 признан хорошим и производство его
будет продолжено. В наличие такого документа братья Мустыгины
верили и не верили, хотя по опыту знали, что такая подтасовка
возможна. И если, к примеру, в 30-х годах где-то в Москве
заранее определяли, сколько врагов народа в Подольском районе,
то органы именно такое количество вредителей и находили. Но
более всего удручали братьев арифметические подсчеты. Энергия и
время, потраченные ими на добычу нужной Андрею информации,
останутся — после безвременной гибели друга --
невозмещенными...)
Андрей Сургеев как на орловском рысаке мчался в совхоз,
размахивая мечом и грозя снести головы всем противникам
прогресса, растоптать сомневающихся и прорвать все редуты,
стоящие на пути комбайна Ланкина. С гиканьем влетел он в совхоз
"Борец" и с изумлением обнаружил, что враги давно разбежались,
что все в общественной комиссии нехорошими словами (и женщины
тоже!) говорят о рязанском комбайне. Материнской заботой
окружили Андрюшу эти женщины, принесли свежее постельное белье,
повели в красный уголок совхозной гостиницы, усадили за стол,
накормили остатками ужина, вкусного, мясного, пахучего.
Отцовское участие проявили два инженера Поволжской МИС, затащив
к себе и налив полстакана водки. Не проявлял злобности
Васькянин, квартиру которого он осквернил. Срутник тыкнул
пальцем в черный экран молчавшего телевизора, и Андрей вскрыл
аппарат, из нутра которого полезли вскоре кадры последних
известий. Спать пошел — и в комнате своей попал в объятья
бравого представителя ВОИРа, Аркадия Кальцатого, парня в
кожаном реглане. Припухшие веки воировца, только что
прибывшего, сообщали его глазам нагловатость. Из реглана парень
извлек бритвенный прибор с помазком и зеркальце в футляре. Это
было все, с чем прибыл в десятидневную командировку заместитель
председателя общественной комиссии. Андрей, тоже приехавший
налегке, сразу почувствовал симпатию к этому бездомному
скитальцу, который на одном дыхании предложил ему перекинуться
в картишки, сходить к бабам и выпить. Отказом ничуть не
обиделся и немедленно приступил к задуманному, полез в окно. "А
испытания когда?" — в отчаянии закричал ему вслед Андрей,
надеясь хоть одного врага найти в этой бестолковой общественной
комиссии, и воировец радостно проорал: да завтра и начнем, с
утречка, пораньше! Андрей сник было, увял, меч задвинул в
ножны, но пятки зудели, в ботинки будто раскаленных угольев
насыпали, и, ворвавшись в красный уголок, Андрей стал тормошить
всех: где, кстати, Ланкин? где? Почему нет его в совхозной
гостинице? Как глянуть на знаменитый комбайн его?
Ему хором ответили — там Ланкин, в клубе, отвели ему
комнатку за сценой, а комбайн его под надежным замком в боксе
на машинном дворе, никого к машине своей изобретатель не
подпускает.
А время-то — всего десять вечера. Андрей рысью помчался к
Ланкину, в клуб, что в километре от совхоза, но к изобретателю
не был допущен, из комнатки выглянул назвавший себя механиком
детина и пригрозил любопытному московскому мозгляку набить
морду, чем обратил его в бегство.
Слово свое Аркадий Кальцатый сдержал, вернулся до рассвета
— энергичным, свежим, веселым, перед завтраком побрился, долго
рассматривал царапинку на шее, не без гордости заметив: "Это --
украшение мужчины, это — как звездочка на фюзеляже аса".
Куда-то сбегал за телогрейками и сапогами, свалил их в красном
уголке: "Девочки, шмотки получайте! Скоро на манеж!" Дамы
нарядились в телогрейки и стали простенькими, совсем домашними.
Васькянин с собой привез красные резиновые сапоги, на них
пялили глаза совхозные ребятишки. Аркадий Кальцатый с регланом
не расстался. На ноги, правда, все же натянул болотные сапоги.
Андрей подозревал, что щегольские мокасины, сберегаемые
Кальцатым, его единственная обувь — и летняя, и зимняя, и
весенне-осенняя.
— За мной! — скомандовал Кальцатый, по пути к машинному
двору раздавая всем "Методику испытаний". Срутник возвышался
над всеми, на голове — шляпа с пером. "Методику" он скомкал и
выбросил. Да я скорее, сказал, сводкам ЦСУ поверю.
Три рязанских комбайна стояли на машинном дворе под
навесом. Лучший из них (так уверяли сами рязанцы) был подцеплен
к трактору и вывезен в поле на отведенный участок. Здесь его
еще раз проверили и обкатали в режиме малых оборотов. Оставался
пустяк — зачистить лемехи да правильно установить глубину их
хода. Трактор пыхнул черным дымком, двухрядный комбайн
дернулся, пошел, остановился. Разгребли почву, осмотрели
клубни. Еще чуть-чуть углубили блиставшие на солнце лемехи.
Командовал испытаниями Кальцатый. "Валяй!" — крикнул он,
свистнув по-разбойничьи. Повел комиссию к флажку, им отмечалась
дистанция, на которой проводился контрольный замер. Дошли,
остановились, глянули — и посмеялись: не два человека
обслуживали КУК-2, а шесть, о чем помалкивали рязанские
конструкторы, так и не признавшись, что сепаратор комбайна
разработан неверно, переборочный стол заваливался комьями
земли, и то, что положено было делать машине, исполняли руки
людей. До флажка комбайн не добрался: лопнула ось, державшая на
себе звездочку цепной передачи, и только металлографическая
экспертиза могла точно установить, виноват ли завод, пропустив
на сборку бракованную деталь, или трещина в металле --
неизбежность, порок, присущий конструкции, раздираемой
перегрузками. Кальцатый, узнав о лопнувшей оси, округлил глаза
в веселом ужасе: "Надо же, подвела проклятая..." Составили акт
о поломке, отразили в нем и то, что не два, а шесть человек
обслуживали комбайн, и оставлял он в земле столько картошки,
что вслед за ним приходилось пускать копалку с двумя, а то и с
тремя бабами. У злорадно ухмыльнувшегося Срутника подходящего
мата не нашлось, он сплюнул и выругался на каком-то иноземном
языке. Все, кроме Кальцатого, были несколько подавлены. Никто
не предполагал, что испытания кончатся так быстро. "Фокус не
удался!" — промолвил очень довольный Кальцатый. Посовещался с
дамами, получил одобрение Васькянина, замахал руками рязанцам,
чтоб те, в нарушение всех правил, пустили в поле другой
комбайн. Пояснил комиссии: "Не извольте беспокоиться. И этот
завязнет". Агроном переставил палку с флажком, первый замер
все-таки произвели, цифры, после сортировки и взвешивания,
могли обескуражить кого угодно. Четверть всех клубней --
поврежденные, столько же осталось в земле, урожай с учетом того
и другого — девяносто центнеров с гектара, директор же уверял,
что должно быть не менее ста восьмидесяти. В бой бросили третий
комбайн, он деловито продолжил начатый гон, уже подходил к
повороту, как вдруг отчаянно заблажили идущие следом бабы,
призывая на помощь. Андрей примчался первым, заглянул в бункер
— и все понял. Обглоданные, расцарапанные и раздавленные
клубни — все правильно, иначе и быть не могло: слетело
резиновое покрытие прутков элеватора, клубни бились о металл, и
не с одного, не с двух прутков сползла резина, а с половины их,
в гипертрофированных размерах проявился технологический брак,
он должен был показаться, сама идея сепарации не могла не
вызвать конструкторских просчетов. Комиссия подошла и отошла,
да и о чем вообще говорить?..
Обедали в поле: подкатил утепленный фургончик с кастрюлями
и мисками, запах вкуснейшего варева щекотал ноздри. Котелок щей
был уже опустошен, когда подал голос Андрей Сургеев: центр
тяжести КУК-2 смещен вперед, комбайн зарывается в землю, и
устранить этот дефект уже невозможно. После котлет подсчитали:
пахать и то нельзя на этом комбайне, где уж тут копать
картошку.
Пока обедали — с туч посыпался мелкий и обильный дождь,
почва отведенных Ланкину гектаров стала тяжелой, и эта
почва, на которую не рассчитан был рязанский комбайн, легко
поддалась ланкинскому ККЛ-3. Самоходный четырехрядный комбайн
шел по полю со спокойствием путника, не обремененного ношей, в
хорошей обуви, не останавливаясь, и всего два человека --
Ланкин и механик его — справлялись с картошкой, поднимаемой
нижним элеватором. В комбайне было и приспособление для
скашивания ботвы, она сбрасывалась кучками на взрыхленную
землю, поверх которой горошинами лежали мелкие картофелины. В
подставленный кузов автомобиля сыпалась из бункера чистая,
гладкая, без порезов и царапин картошка, не обдираемая
металлом. Правда, на сортировальном пункте все же обнаружилось,
что полтора процента ее — с дефектами обработки, но — всего
полтора процента, а не двадцать пять, как у рязанского.
Андрей восторженно бежал рядом с комбайном великого
изобретателя Ланкина, человека, изменившего русскую судьбу,
кормильца всех семей. Не будет отныне гнилья в магазинах, с
колхозных и совхозных полей развезется по домам горожан и хатам
сельчан вкусная, цельная, насыщающая все население страны
картошка, урожаи будут такими избыточными, что и на корм скоту
хватит, приусадебные участки теперь обезлюдятся, мускульная
сила сельскохозяйственных рабочих употребится на другое, --
революцию произвел Владимир Ланкин! Тот, о котором в свое время
прокурор сказал: "Преступного прошлого своего не осудил,
тяжести преступления не осознал и по-прежнему хочет
механизировать уборку картофеля".
Великий Преобразователь Земли Русской спрыгнул на землю,
на лету поймал брошенное кем-то яблоко, вонзил в него зубы.
"Браво, маэстро!" — сказал Кальцатый. В красных сапогах
пересекал поле Васькянин. Из сизого леса прибежала лосиха с
лосенком. Земля пахла первозданно, теми веками, когда ее не
рыхлили и не вспучивали оструганным деревом и заточенным
железом, когда она содержала в себе все будущие всходы, все
растения от папоротников до клевера, и, вдыхая аромат
раскупоренных тысячелетий, Андрей смотрел на победителя. Из-под
кожаного картузика Ланкина выбивался черный чуб, белые зубы
кромсали яблоко, мрачновато-синие глаза его смотрели не на
людей, а на землю. Она расстилалась вокруг него, коварная и
благородная. Ее задобрили весною посаженной картошкой, и она
ответила благодарностью, преобразовав за лето семенную мелочь в
крупные клубни, но отдавать их тем, кто сажал, не торопилась, и
люди брали в руки лопату, мотыгу, вооружили себя копалками и
комбайнами, чтоб отобрать у земли взбухший в чреве ее
картофель. И она отдала, на радость себе, потому что отдыхала
сейчас, как женщина после родов, распаханная, облегченная,
освобожденная.
— Древнее благородство Земли... — сказал Андрей,
перетирая в кулаке ту смесь органических, неорганических и
органоминералогических веществ, которая называлась почвой и
была, в сущности, пуповиной, прикреплением человека к
литосфере, а от нее — и к внутреннему ядру планеты. — Кто
знает... — В нем шевельнулась досада: а зря не пошел в
Тимирязевку, стал бы агрономом, какое же это богатство --
земля, почва, пашня, луг и знакомство с чародеем Ланкиным.
Угодливо заглядывая ему в глаза, Андрей Сургеев смиренно
попросил, не соблаговолит ли Владимир Константинович принять
его в своих апартаментах, то есть в комнатушке клуба, но Ланкин
ответил непреклонным отказом.
Сводный акт сравнительных испытаний составлен был в
красном уголке тем же вечером. Двумя пальцами Кальцатый взялся
за краешек не подписанного никем еще акта, приподнял его и
предъявил комиссии — так фокусник демонстрирует недоверчивым
зрителям свой носовой платок за минуту до того, как в нем
возникнет монета. Вкрадчивый и развязный, как конферансье, он
заявил вдруг, что Москва внимательно следит за работой
комиссии, в целом одобряет ее деятельность, но напоминает, что
цель ее — не сравнение двух комбайнов, а дача практических
рекомендаций Рязанскому заводу сельскохозяйственного
машиностроения. Следовательно, подписываться еще рано. Ждем
(рука его метнулась к потолку, к небу) прибытия председателя
комиссии. Отдыхайте, девочки, отдыхайте!
Инженеры Поволжской МИС, перегруженные потешными трудами и
водочкой, продолжали дремать, Васькянин же издал знакомые
Андрею дифтонги, а затем членораздельно оповестил всех, что
позорить себя не намерен, балаган сей покидает; о председателе
комиссии выразился еще более резко: прибудет мерзавец высокого
ранга, но более низкого пошиба, чем здесь присутствующий плут
Аркашка Кальцатый. Сказал, будто всем под ноги плюнул, и
производству ни в коем случае не допускать! И сунул ему в
карман некий документ в форме прямоугольника. Вчитавшись в
него, покрутив в руках так и сяк, Андрей понял, что это --
визитная карточка.
Иван Васильевич Шишлин появился в гостинице незаметно,
ранним утром. Засуетившийся Кальцатый обегал после завтрака все
комнаты и предупредил: председатель комиссии прибыл, начальник
на месте!
Андрей не узнал его. Стал Шишлин и ростом выше, и крупнее;
галстук, белая рубашка, двубортный пиджак, брюки по моде, без
манжет. И было в нем что-то от сейфа с сигнализацией, от
массивного стола с бумагами на подпись, от тяжелых темных штор
на окнах. "А... это ты", — проговорил он равнодушно, увидев
Андрея.
Все-таки учился Шишлин на факультете механизации и
электрификации сельского хозяйства, технику он все-таки знал, и
не к директору совхоза пошел утром, а к технике; и ланкинский
комбайн руками прощупал, дав ему высочайшую оценку, и рязанский
тоже. Увязавшийся за ним Андрей ждал: вот сейчас Шишлин, с
крестьянской простотой выразив свое мнение о КУКе, сплюнет и
выругается матерно. По своим Починкам знал ведь крестьянский
сын Шишлин: если б не картошка на трех приусадебных сотках, то
повспухали бы односельчане от голода. Обязан Иван Шишлин
полюбить уральский комбайн! Обязан!
— Хорошая машина, — сказал наконец Шишлин. — Молодцы,
умеете работать.
Керосином вымыл испачканные маслом руки и пошел к
центральной усадьбе. В гостинице кивнул Кальцатому — и тот
созвал комиссию. Шишлин чистыми белыми пальцами стал перебирать
четыре дня назад составленные протоколы и акты. И обнаружил в
них то, чего там не было.
Ланкин делал комбайн исходя из уральских условий. Машина
его могла работать на каменистых почвах и под уклоном до
пятнадцати градусов, из чего Шишлин сделал дикий, абсолютно
идиотский вывод: на обычных почвах применять комбайн Ланкина
нельзя! Зато рязанский комбайн, застревавший на ровном поле, на
многократно пропаханной земле, признавался годным брать
картошку на почвах с фигурным рельефом!
Нагловатые глаза Кальцатого выражали преданность умного
пса. А попирались-то законы логики, здравого смысла, и нельзя
было понять — шутит кандидат сельскохозяйственных наук Шишлин
или говорит всерьез? Сомнения отпали, когда Шишлин сделал
заключение.
— Все это, — он отодвинул от себя документы, --
перепроверить. Нельзя не учитывать того факта, что Ланкин --
уголовный преступник в прошлом. Доверять ему нельзя.
Это была не просто логическая ошибка, о недопустимости
которой предупреждали еще римляне. Это было еще и
издевательство над здравым смыслом. Последнему дураку ясно, что
соревнуются комбайны, а не биографии их конструкторов!
И все в красном уголке молчат, все будто поражены
болезнью, все тронуты безумием, все покорны. Все — молчат.
Говорливость напала на Андрея. Он прилип к одной из дам и
стал выспрашивать, все ли у нее дома в порядке, в смысле --
исправно ли работают электробытовые приборы. Я, бахвалился
Андрей, что угодно починю, у меня золотые руки. "Розетку мне
укрепить бы!" — бесстыдно ответила дама под смех подруг. Тогда
он пристал к случайному человеку, повел разговор о племенном
скоте, то есть о том, в чем ни бельмеса не понимал, и говорил,
непонятно чему улыбаясь и неизвестно отчего приходя в
распрекрасное настроение. От болтовни и смеха уже болела
голова, Андрею все казалось, что на нем чужая, тесная, кольцом
сжимавшая кепочка, и он часто, в попытках сдернуть ее с себя,
руками хватался за голову, вцеплялся в волосы и чесался.
Сколько часов или дней прошло в этих спазматических
позывах к хохоту — он не считал, да и потом, спустя много лет,
не хотел припоминать, стыдился — и поток мыслей устремлял к
другим, безопасным берегам, но, прибиваясь и к ним, он слышал в
ушах надсадный крик свой, в красном уголке:
— Вы все, все — уголовные преступники! Все! И
подписываться под вашими фальшивками я не буду!..
И вдруг он умолк, словно у него язык вырвали, и так
выразительно, наверное, стало лицо его, так умны руки, что и
говорить не надо было, все и так понимали его, немого.
Наступила расплата за безудержную говорливость. Испуганный
поначалу, он, устрашенный собственной немотой, тужился, издавал
горлом звуки, и они слагались все-таки в слова, но слова
звучали лживо, незнакомо, слова были чужими, и мысли, которые
вызывались этими словами, бились изнутри о черепную коробку. Он
ничего не понимал. Всякой мерзости можно было ожидать от Ванюши
Шишлина, но то, что творилось в совхозе, в комиссии, — было
невообразимо.
Все три рязанских комбайна, наскоро отремонтированные,
были вывезены в поле, пущены на картофель — и замерли, и вновь
тракторы потянули их на машинный двор, а оттуда в поле.
Несколько дней комиссия, уродуя комбайны и надругиваясь над
землей, подгоняла корявые цифры под благополучные. Уже пошли
дожди, и не было времени и терпения оттаскивать комбайны на
машинный двор; кувалдами и зубилами врачевались их раны,
комбайны ремонтировались — на час, на два, и лень было мчаться
на завод за резиною для прутков транспортера, тогда-то и
придумали заводские умельцы то, что не могло не войти потом в
практику всех комбайнеров страны: с электродоильных установок,
разукомплектованных и втихую выброшенных, были сняты резиновые
трубки и насажены на прутки.
Подгонка, шлифовка и подчистка цифр шла круглосуточно.
Все, что накопали три комбайна, приписано было одному, тому,
который будто бы в единственном
...Закладка в соц.сетях
