Жанр: Драма
Звездопад
...цепочку на шее и тут же, преодолев себя, с вызовом бросила:
- Тогда танцевать приглашай!
- А я и танцевать не умею. - И развел руками покаянно: -
Видишь вот, какой тебе нескладный кавалер попался.
- Обманули нас! Сказали: самых боеспособных, самых
героических выдадут, а налицо оказалось что? Мякина! Ну мы им за
это кальсоны назад ширинкой понашьем!..
- Ох, Женька, Женька! - расхохотался я и подумал: - "Вот была
бы у меня сестра такая!.."
Но Женя опять не дала мне углубиться в мысли, вытащила из-за
стола, заявила, что мужику в танцах главное - ногами переступать
и стараться не уронить под себя на глазах у публики партнершу!
"Шпана! Детдомовщина! Наш брат - кондрат! И никакая она не
интеллигенция!", - порешил я и закружился вместе с нею. Мы когото
толкали, и нас кто-то толкал, было шумно и весело.
Тетка, что говорила речь, обхватив Шестопалова за шею, громко
кричала:
- Дай я хоть от имени профсоюзу швейников тебя поцелую!
Тут я вдруг вспомнил про Лиду, как целовались, вспомнил, и
потихоньку-полегоньку в кладовую умотал, тде кучей были сложены
шинеленки и шапки "кавалеров", и долго не мог найти я незнакомую,
напрокат выданную мне шинель и шапку из бывших в употреблении,
решил уж надеть какую попало, лишь бы налезла на меня, как
услышал:
- А чтой-то ты, брат Елдырин, бросил меня? - Пойманный и
уличенный, я только плечами пожал - А помоги-ка, брат Елдырин, и
мне одеться - чтой-то скучно мне на эфтом празднике изделалось!
Ох, земля ты кубанская, пространственная, плоская, нашему
брату-сибиряку непонятная да и неподходящая.
Зимой моросило либо хлопьями снег валил, грязища по колено,
да вязкая такая грязища-то! А вот в марте подморозило и даже
снежок выпал, пока мы на швейной фабрике отплясывали. Да и сейчас
рябит снежок, тихий такой, мирный, душу чем-то детским и далеким
радующий.
Женя снежок скатала, лизнула его, как мороженку, и мне
лизнуть дала. Сладко! Право слово, сладко!
Потом она этим снежком в меня запустила, но я не ввязался в
игру. Мне почему-то не хотелось ни дуреть, ни играть после того,
что поведала о себе Женя; она здешняя, краснодарская, из семьи
художника, и сама в изостудии занималась. Но потом война,
эвакуация, и вся семья погибла под бомбежкой, осталась Женя и два
чемодана: один - с мамиными платьями и украшениями, другой - с
папиными этюдами и рисунками. Теперь Женя белье в массовке шьет и
лучших времен ждет...
Хмель из моей головы весь почти испарился. Я шел по тихому
городу и курил толсто скрученную цигарку. А Женя прыгала впереди
меня на одной ножке, палочкой трещала по штакетнику палисадников
и что-то напевала. Длинный белый шарф (тоже, видать, от мамы
оставшийся) крыльями подпрыгивал и мотался над ее плечами, и мне
было так жалко эту девушку, так жалко!..
- Дай и мне покурить, сибирячок-снеговичок! - остановилась и
протянула руку Женя, вынув ее из тоже белой вязаной рукавички.
- Не дам! Не балуйся!.. И вообще не выкаблучивай-ся! -
вздыбился я на нее и вправду что как старший брат. Женя изумленно
уставилась на меня:
- Да ты что?!
- А ничего! Вон какая девка! Красавица! Умница! На художника,
может, выучишься!.. Я и сидеть-то сначала рядом боялся с тобой! А
ты?..
- Ми-и-ишка, ты напился! В дребадан! Красавица! Умница!
Художница-безбожница! Дай докурить! - Она вырвала у меня
недокурок и несколько раз жадно и умело затянулась. - Ишь какой!
- усмиренней буркнула она, - в богиню почти произвел!
- Чихал я на богиню! Девка ты мировая и не дешевись!..
- Ты чего орешь-то? Чего разоряешься?
- А ничего!
- Ну и все!
- Нет, не все!
- Нет, все!
Она опять опередила меня, опять попробовала прыгать на одной
ноге и, рассыпая искры от цигарки, напевала: "Слабый, слабый,
слабый табачок, вредный, вредный, вредный сибирячокснеговичок..."
Но уже не могла она попасть в прежнюю струю беспечного,
праздничного настроения и, остановившись возле ворот общежития,
церемонно подала мне руку ребрышком и оттопырила палец каким-то
фокусным фертом:
- До свиданья, милое созданье! Спасибо за кумпанью и
приятственную беседу. В общагу не зову, поскольку при-ставать
будете, а у нас этого девицы не любят и даже не переносят,
поскольку обрюхатеть можно! А абортик, он - э-ге-ге-ге! Копеечку
стоит!..
- Я чем-то обидел тебя. Женя?
- Да! - сверкнула она глазами: - Гадость сказал!
- Га-аааадость!?
- Твои благородные, красивые слова больнее гадости! Ты ими
брезгливость прикрываешь! Прикрываешь ведь? Даже поцеловать не
попытался! Брезгуешь, да?! Брезгуешь!?
- Женька ты, Женька! Цены ты себе не знаешь...
- Цена мне четыре сотни и пятисотграммовая карточка! Ну, если
не такой ископаемый, как ты, встретится - глядишь, покормит,
попоит, четвертак отвалит.
- Будь здорова, Женя! Прости, коль неладное брякнул.
- Бог простит! - Женя вознесла руку к небу, принимая позу
богини, но внезапно сникла вся, прикрылась концом шарфа и слепо
бросилась в ворота.
Я свернул цигарку толще прежней, высек огня из трофейной
зажигалки, прикурил, потоптался, удрученный, возле ворот
общежития фабрики и подался "домой", в госпиталь.
Что я тут мог сделать? Чем помочь?
Час от часу не легче! Не успел я повесить на гвоздь в раз
девалке шинель и шапку, как услышал за своей спиной свистящий,
клокочущий, пронзающий, разящий - словом, самый грозный, самый
потрясающий со дня сотворения рода человеческого, шепот:
- Ты где шлялся, медвежатник несчастный?! Обернулся: за
барьером раздевалки она - Лидка! Кулаки сжаты, лицо серое, глаза
молнии бросают, и только деревянный барьер, разделяющий нас,
мешает ей броситься и растерзать меня на куски.
- О-о! Мамзель! Мое вам почтенье! - отвесил я земной поклон.
- Не ожидал, не ожидал, понимаете ли, вас сегодня здесь
повстречать! Такой приятный сурприз!
- Я тебе покажу мамзель! Я тебе покажу сурприз! Признавайся,
где ты был?!
- На празднике. На Международном женском дне.
- И ты... и ты пил там?
- А как же?! - подныривая под барьер, развязно .воскликнул я.
- На то и праздник, чтобы петь и смеяться, как дети.
Лида была сражена. Рот ее беззвучно открывался и закрывался,
глаза угасали. Я уж хотел пожалеть ее и перестать придуриваться,
но в это время очень кстати появился "громоотвод" - приволокся
тот артист с бородкой чего-то просить, и я догадался, что Лида на
ночь подменила дежурную сестру.
- Отбой был?! - налетела Лида на "артиста". - Шагом марш в
палату! Шля-а-аются всякие - развсякие! - И тут же набросилась на
меня, принялась тыкать рукой в грудь: - Сейчас же! Сейчас же! -
Она задыхалась от негодования, она обезумела, можно сказать: -
Весь парад! Весь! И в палату! Я приказываю! Я вам всем тут пока
жу! - Она даже ногой топнула.
- Ты чего пылишь-то?
Лида сгребла меня за грудки и стала трясти так, что все мои
медали заподпрыгивали и забрякали.
- Ты провожал модистку, признавайся! Я покорно склонил
голову. Лида втянула воздух дрожащими ноздрями:
- Да от тебя духами пахнет! Дешевыми! Пошлыми!
- Самогонкой от меня пахнет, не выдумывай!
- Нет, духами! Ты меня не проведешь!
- Ну, может, и духами. Танцевал я там с одной...
- Ага! Ага-а-а! - с еще большим негодованием восторжествовала
Лида: - Танцева-ал! А танцевать-то ты не умеешь, несчастный! Я
все! Я все-о-о про тебя знаю! - Она притиснула меня к стене, да
так сильно притиснула, что ни дыхнуть, ни охнуть. - Ты целовался
с ней, целовался?!
И я тоже гусь хороший, нет, чтоб честно все рассказать и
покаяться, давай ее дальше дразнить да разыгрывать - опять удалую
голову на грудь опустил.
- Сколько?
- Чего сколько?
- Сколько, ты с нею лизался?
- Ну, сколько? - начал припоминать я, - может, полчаса,
может, больше. Часов-то у меня нету...
Я уж надеялся, что после таких моих шуточек она придет в себя
и расхохочется вместе со мною, да не тут-то было. Она и в самом
деле обезумела.
- А потом?
- Чего потом?
- Что было потом? Не скрывайся лучше! Признавайся,
несчастный! Не то я тебе не знаю что сделаю!..
- Потом? Что же было потом? А-а, потом я вспомнил, что ужин
пропадает, и скорее рванул домой.
Лида выпустила меня, уронила руки:
- Дядя шутит! Я тебя зарежу!
- Чем? Скальпелем или ножом? Лучше ножом. Скальпели уж больно
тупые.
- Дурак! Медвежатник! Грубиян! Сибирская деревянная колода!
Чурбан! И... и... Я плакала! Вот... Тут... Тут... - показывала
она на кожаный диван, единственный в коридоре диван, истерзанный,
мятый, дыроватый. И как я представил, что она на этом диване,
вжавшись в уголочек, на пружинах этих жестких, маленькая такая, в
халатике... - так сгреб ее и прижал к себе:
- Балда ты, ей-богу!
- Конечно, балда, да еще какая! - всхлипывая, прерывисто
выговаривала она: - Разве умная стала бы из-за такого...
Я утер ей нос концом ее же косынки, глаза утер и дунул в ухо.
- Ты правда не целовался? - жалко пролепетала она, глядя на
меня глазами, все еще полными слез.
- Ну ей-богу!
- Я ведь чуть не умерла. Правда-правда! Все меня обманывают.
Все заодно. Я, как дура, по палатам шастаю, а мне говорят: к
психам ушел; в физкабинет подался; в шашки сражается... Потом эта
ваша любимица-царица, процедурная сестрица: "Лидочка, ты кого
ищешь? Мишу? А его сегодня не будет. Он к женщинам на праздник
ушел!" - Представляешь?! Ы-ы-ых, я бы ее так и разорвала! - И
Лида в самом деле разорвала какую-то бумажку, попавшую в руки,
изображая, как она управилась бы с Паней.
Я утянул Лиду под барьер, в раздевалку, и там, закрытый
одеждой и халатами, крепко-крепко ее поцеловал. После чего она
брякнула меня кулаком по голове:
- Вот тебе, враг такой! - И, совсем успокоившись, сказала: -
Сколько ты моей крови выпил, кто бы знал!
О том, что днями будет комиссия и меня выпишут из госпиталя и
потому она выпрашивалась подменять сестер и дежурила за них,
забыв про сон и покой, чтобы только побыть со мною, - она мне не
сказала. Об этом я уже узнаю позднее.
Многого я тогда еще не знал и не понимал.
Вот подошла и моя очередь покидать госпиталь. Меня признали
годным к нестроевой службе. Предстояло еще раз мотаться по
пересылкам и резервным полкам. Мотаться, как всегда, бестолково и
долго, пока угодишь в какую-нибудь часть и определишься к месту.
Лида осунулась, мало разговаривала со мной. Завтра с утра я
уже буду собираться на пересыльный пункт. Эту ночь мы решили не
спать и сидели возле круглой чугунной печки в палате
выздоравливающих. В печке чадно горел каменный уголь, и чуть
светилась одинокая электролампа под потолком. Электростанцию уже
восстановили, но энергию строго берегли и потому выключали на
ночь все, что можно выключить.
Я пытался и раньше представить нашу разлуку, знал, что будет
и тяжело, и печально, готовился к этому. На самом деле все
оказалось куда тяжелей. Думал: мы будем говорить, говорить,
говорить, чтобы успеть высказать друг другу все, что накопилось в
душе, все, что не могли высказать. Но никакого разговора не
получилось. Я курил. Лида гладила мою руку. А она, эта рука, уже
чувствовала боль.
- Выходила тебя. Ровно бы родила, - наконец тихо, словно бы
самой себе, вымолвила Лида.
Откуда ей знать, как рожают? Хотя, это всем женщинам, подика,
от сотворения мира известно. А Лида же еще и медик!
- Береги руку. - Лида остановила ладошку на моей перебитой
кисти. - Чудом спаслась. Отнять хотели. Видно, силы у тебя много.
- Не в том дело. Просто мне без руки нельзя, кормить меня -
детдомовщину - некому.
Опять замолчали мы. Я подшевелил в печке огонь, стоя на
колене, обернулся, встретился со взглядом Лиды.
- Ну что ты на меня так смотришь? Не надо так!
- А как надо?
- Не знаю. Бодрее, что ли?
- Стараюсь...
С кровати поднялся пожилой боец, сходил куда надо и подошел к
печке, прикуривать. Один ус у него книзу, другой кверху. Смешно.
- Сидим? - хриплым со сна голосом полюбопытствовал он.
- Сидим, - буркнул я.
- Ну и правильно делаете, - добродушно зевнул он и пошарил
под мышкой.-Мешаю?
- Чего нам мешать-то?
- Тогда посижу и я маленько с вами. Погреюсь.
- Грейся, - разрешил я, но таким голосом, что боец быстренько
докурил папироску, сплющил ее о печку, от-ряхнулся, постоял и
ушел на свою кровать со словами: - Эх, молодежь, молодежь! У меня
вот тоже скоро дочка заневестится... - Койка под ним крякнула,
потенькала пружинами, и все унялось.
Близился рассвет. В палате нависла мгла и слилась с серыми
одеялами, белеющими подушками. Было тихо-тихо.
- Миша!
- А?
- Ты чего замолчал?
- Да так что-то. О чем же говорить?
- Разве не о чем? Разве ты не хочешь мне еще что-нибудь
сказать?
Я знал, что мне нужно было сказать, давно знал, но как
решиться, как произнести это? Нет, вовсе я не сильный, совсем не
сильный, размазня я, слабак.
- Ну, хорошо, - вздохнула Лида. - Раз говорить не о чем,
займусь историями болезни, а то я запустила свои дела и здесь, и
в институте.
- Займись, коли так.
Я злюсь на себя, а Лида, видать, подумала - на нее, и
обиженно вздернула нравную губу. Она это умеет. Характер!
Я притянул ее к себе. взял да и чмокнул в эту самую
вздернутую губу. Она стукнула меня кулаком в грудь.
- У-у, вредный!
В ответ на это я опять поцеловал ее в ту же губу, и тогда
Лида припала к моему уху и украдчиво выдохнула:
- Их либе дих!
Я плохо учился по немецкому языку я без шпаргалок не отвечал,
но что значит слово "либе", все-таки знал, - и растерялся.
И тогда Лида встала передо мной и отчеканила;
- Их либе дих! Балбес ты этакий! Она повернулась и убежала из
палаты. Я долго разыскивал Лиду в сонном госпитале, наконец
догадался заглянуть все в ту же раздевалку, все в тот же
таинственный с нашей точки зрения уголок и нашел ее там. Она
сидела на подоконнике, уткнувшись в косяк. Я стащил ее с подокон
ника и с запоздалой покаянностью твердил:
- Я тоже либе. Я тоже их либе... еще тогда... когда ты у
лампы...
Она зарылась мокрым носом в мою рубашку:
- Так что же ты молчал столько месяцев?
Я утер ей ладонью щеки, нос, и она показалась мне маленькоймаленькой,
такой слабенькой-слабенькой, мне захотелось взять ее
на руки, но я не взял ее на руки - не решился.
- Страшно было. Слово-то какое! Его небось и назначено
человеку только раз в жизни произносить.
- У-у, вредный! - снова ткнула она меня кулачишком в грудь. -
И откуда ты взялся на мою голову? - Она потерлась щекой о мою
щеку, затем быстро посмотрела мне в лицо, провела ладошкой по
лицу и с удивлением засмеялась: - Ми-и-ишка, у тебя борода
начинает расти!
- Брось ты! - не поверил я и пощупал сам себя за подбородок:
- И правда что-то пробивается.
- Мишка-Михей - бородатый дед! - как считалку затвердила
Лида и спохватилась: - Ой, спят ведь все' Иди сюда!
Теперь мы уже оба уселись на подоконник и так, за несколькими
халатами, пальто и телогрейками, прижались друг к дружке и смирно
сидели, как нам казалось совсем маленько, минутки какие-нибудь.
Но вот хлопнула дверь одна, другая, прошаркали шлепанцы в сторону
туалета, кто-то закашлял, потянуло по коридору табаком.
Госпиталь начинал просыпаться, оживать. Уже кличут из палат
няню лежачие, и она с беременем посудин зевая пробежала по
коридору, издали давая знать, что на посту была, ни капельки не
спала, а только то и делала, что больным прислуживала да ублажала
их.
Скоро и сестру покличут.
Окно за нашими спинами помутнело, сыростью тянуло от него.
Лида все плотнее прижималась ко мне, Начала дрожать мелко-мелко и
вдруг, словно бы проснувшись начала озираться, увидела совсем уже
посветлевшее окно куривших в отдалении и на крыльце госпиталя
ранбольных
- Неужели и все? Неужели сегодня ты уйдешь. Ведь только вот
сказали друг другу, и уже все! Мища, что же ты молчишь? Что ты
все молчишь!
- Не надо плакать, сестренка моя.
Лида встрепенулась и поглядела на меня потрясенными глазами.
Дрожь все колотила ее, а слезы остановились и лицо сделалось
решительное:
- Миша, не откажи мне! Дай слово, что не откажешь!
- Я все готов... для... тебя...
- Я поставлю тебе температуру... ну, поднялась, ну,
неожиданно, ну, бывает...
Я так и брякнулся с подоконника, встряхнул ее за плечи:
- Ты с ума сошла?!
- Я знаю, я знаю; это нехорошо, нельзя. За это меня с работы
прогонят. Из института прогонят. Ну и пусть прогоняют! Хочу с
тобой побыть еще день, хоть один день! Пусть же эта проклятая
война остановится на день! Пусть остановится! Пусть...
- Лидка, опомнись! Что ты несешь? Лида! Лида! - тряс я ее,
успокаивал. Мне было страшно. Мне жутко было. Меня озноб колотил.
Я не знал, что она меня так любит. И за что только! За что? Ничем
я не заслужил такой большой любви. Я простой парень, простой
солдат! Боже ж ты мой, Мишка, держись! Раз любишь - держись! Не
соглашайся! Ты сильный, ты мужик! Не соглашайся! Нельзя такую
девушку позорить. Держись!
И я выдержал, не согласился. Я, вероятно, ограбил нашу
любовь, но иначе было нельзя. Стыдился бы я рассказывать о своей
любви. Я презирал бы себя всю жизнь, если бы оказался слабей
Лиды.
Я в самом деле, видать, был тогда сильным парнем.
Пересыльный пункт размещался в бывших складах "Заготзерно".
Там уцелели полати для просушки зерна и не надо было делать нар,
вот и приспособили "Заготзерно" под временное жилье, под
перевалочную базу для людей. По старой привычке на склады
залетали присмиревшие от недоедов воробьи. Солдаты щепками и
складными ножиками выковыривали зерна из щелей, обдували с них
пыль и жевали, круто двигая челюстями. Щепотку-другую уделяли во
робьям. Птички быстро и без драки склевывали зерна и ждали еще,
томительно следя за унылыми, медлительными людьми.
Эта пересылка была не хуже и не лучше других, по которым мне
приходилось кочевать. Казарма не казарма, тюрьма не тюрьма. От
того и другого помаленьку. Я думаю, что о таких вот запасных
военных полках и о таких пересылках напишут еще люди. Иначе наши
дети не будут знать о том, сколько мы перенесли, сколько могли
перенести и при этом победить. Дети наши приучены думать так,
будто война - это только фронт, где мы лишь тем и занимались,
что без конца совершали героические подвиги.
У меня же в этом рассказе совсем другая задача. Он же о
любви. Только о любви. Могу лишь добавить, что за все время
воинских и госпитальных скитаний я побывал все же на одной
пересылке, где более или менее сносно кормили.
Там был хромой и очень строгий комендант, и он так следил за
порядком, что поварам, пекарям, охранникам, интендантам не
удавалось обворовывать постоянно меняющийся состав пересылки.
Но у этого коменданта была слабость - он любил марши. Жил он
на территории пересылки в домике с балконом. И вот каждый вечер
комендант выходил на балкон и наяривал на гармошке "Легко на
сердце" и заставлял нестроевых солдат маршировать под спою
музыку.
Что сделаешь, обожал, видно, человек парады, под музыку
ходить обожал, а фашисты изувечили его на фронте.
На краснодарской пересылке никто маршировать нас не заставлял
и делать ничего не заставляли. Нас просто никуда не выпускали с
территории пересылки, и мы были круглые сутки предоставлены
самим себе и ждали "покупателя". "Покупатели" - это представители
нестроевых частей. Они выстраивали нас во дворе, устланном
растрескавшимися булыжинами, и выбирали тех, кто годился еще в
охранники, в строители, и уводили с собой.
Здесь происходили частые встречи однополчан, знакомых по
госпитальным палатам и так же часто повторялись неизбежные
разлуки.
Я отвоевал себе угол в дальнем конце склада и сидел там
сутками, обняв колени. На меня напало какое-то оцепенение и тупое
ко всему безразличие. На смотр "покупателей" я не выходил, в
торговые сделки, которые совершались между солдатами, не
ввязывался, увольнительную не просил. Да и бесполезно было ее
просить. Слишком много оказывалось желающих хоть на часок-два
вырваться за ворота пересылки, загнать на базаре бельишко и
купить семечек, еды или самогона.
И продавать мне было нечего.
Времени у меня было теперь дополна, все я мог вспомнить и
обдумать, в том числе и подробности разговора с Лиди-ной матерью.
Ничего не скажешь, битая женщина! Все знает, все сумела угадать,
что и как будет со мною, что с нами будет даже!
Вот он я, весь нестроевой, и ничего, ничего не могу изменить.
Была радость, большая, оглушительная радость. Не хотелось ни о
чем думать, и война вроде бы забылась, все-все забылось. И вот на
тебе! Смотри, думай, оглядывайся, раз выбрел из тумана, который
отгородил тебя от всего мира. В пересылке тумана не бывает. Здесь
пыль, запах мышей и робкие, полуоблезлые воробьи. Солдаты в
"очко" дуются; пользуясь "заборной книжкой", к бабам каким-то
пикируют, и чего там сделают - не сделают, а уж наврут с три
короба...
Однажды я вылез из своего угла, сходил в медпропускник,
попросил, чтобы остригли волосы, - чего доброго еще и вшей
разведешь. Они особенно на тех. кто с тоски и горя доходит,
насыпаются - это я по окопам знаю. Солдат, повязанный вместо
фартука рюкзаком, быстро содрал тупой машинкой мой чуб, и голове
сделалось легче. Я посмотрел на свои темные волосы, смешавшиеся
на полу с рыжими, белыми, седыми..
И ушел. На что они мне теперь, волосы? Чуб мой знатный?!
Зачем попу гармонь, когда у него есть кадило!
Угол мой тем временем заняли. Я попросил вежливо освободить
его. Белобрысый солдат было заартачился, но глянул на меня и
быстро отодвинулся в сторону со своими вещичками. Если бы он еще
немного поогрызался, я бы избил его.
Неподалеку от меня сидел в окружении хохочущего народа
старший сержант, не только званием, но характером и повадками
вылитый бродяга Шестопалов, и так же, как тот, травил анекдоты.
Знал он их чертову прорву. И вообще парень был из тех, что и в
аду умудряются жить с прибаутками. Солдатня с любовью смотрела в
рот рассказчику и взвизгивала, корчилась, утирала слезы руками. Я
тоже стал слушать:
- Н-да, и вот приходит, стало быть, старик Еремей с собранья,
а старуха уж тут как тут: "Об чем собранье было? Чё постановили?"
Ну, старик Еремей поначалу кураж напустил, потылицу чешет: "Да
разве, говорит, скажут нашему брату, об чем оно, собранье-то,
было!.." - "О-ой, старик, не лукавь! Все ты понял, да мне
оказывать не хотишь! Помучить меня жалаешь..." - "Ну уж, ладно
уж, - вздохнул старик, - об мансипации собранье было, об
равноправьи, значит. И вырешили: к кажной бабе прикрепить по два
мужика". - "Ну-к чё жа - собранье уж зря не постановит! Вот и
будете оба-два как сродные братья жить..."
Пересылка содрогнулась так, что воробьи по ней заметались и в
окна ударились, пыль взрывами из-под нар и углов заклубилась,
солдатня повалилась кто куда.
- О-о-о-ой! - стонал и захлебывался кто-то подо мной. - Как
сродные братья, значит?! О-о-ой, "е могу! О-о-оой!..
"Как бы мы жили? Как бы мы одолели врага, горести, беды и
утраты, если бы не было у нас таких вот парней, как этот
старшой!" - ударился я в длинные размышления, которые неожиданно
прервал окрик моего бывшего соседа по послеоперационной палате,
пристроившегося вахтером на проходной пересылки.
- Рохвеев е?
- Кто? Кто?
- Рохвеев, е? - пытаю.
- Кто, кто? - еще раз переспросили его сразу несколько
солдат.
- Да, Рохвеев, говорю! Там к нему прийшлы. Я почувствовал,
как похолодело темя на стриженой голове, рванулся к краю нар.
- Может, Ерофеев?
- Осе, осе! - подтвердил солдат, - То ж ты, Мыха! - захлопал
он глазами. - А я ж хвамиль твою забув! - И пошел со склада
величественный, неприступно важный и оттого совсем уж глуповатый,
осудительно глядя на валяющуюся по нарам публику, которая не
выказывала никакого рвения к службе. А так вот валялась, курила,
трепалась и довольно терпеливо ждала подходящего "покупателя".
Я шел и чувствовал, как тяжелеют мои ноги, как наливается
ежистым страхом все внутри и как сразу замерзла раненая рука,
снова подвешенная на бинт, потому что вчера открылся на ране
свищ. Я снял бинт, скомкал и сунул его в карман, застегнул и
одернул гимнастерку.
Возле ворот, притулившись к кирпичной стене, озеленелой
снизу, на чахлой травке, каким-то чудом проросшей в камешнике,
стояла Лида. Она была все в том же желтеньком беретике, все с той
же желтенькой лисой, все такая же большеглазая, хрупкая с виду
девчонка. Она рванулась ко мне навстречу, и я рванулся было к
ней, но вдруг увидел себя чьими-то чужими, безжалостными глазами,
в латаных штанах, в огромных, расшлепанных ботинках, в обмотках,
в ветхой гимнастерке, безволосого, худого.
Я остановился и, когда Лида подошла и не подала мне руки, а
лишь испуганно глядела на меня, спросил, стиснув зубы:
- Зачем ты пришла?
Она чуть попятилась, оступилась на булыжнике, залитом
рыженькой грязцой. Я поймал ее за локоть.
- Зачем ты сюда пришла?
Она не знала, что сказать, и только глядела на меня с ужасом
и состраданием. И это вот сострадание, которого я никогда не
видел в ее глазах, даже там, в послеоперационной палате,
окончательно взбесило меня, и не знаю, что я сделал бы еще, но
Лида вдруг выхватила из-за рукава конверт.
- Я... Вот... письмо тебе принесла.
Закладка в соц.сетях
