Жанр: Драма
Звездопад
...ого
хирурга:
- Почему больной не снял белья? И еще чей-то:
- Глядите, как он подштанники-то бинтом прикрутил - не
развязать.
И снова издали, и все тише, тише:
- Родненький, спи... Родненький, спи...
Должно быть, я плохо спал, потому что, когда очнулся в
палате, на мне оказалась разорванная рубаха и здоровая рука моя
прикручена была к кровати.
Возле меня сидел Рюрик.
- Ну, здорово, Мишка-Михей! - ухмыльнулся до ушей Рюрик.
- Здравствуй, Урюк! - оказал я ему с детской радостью.
Урюком я его еще никогда не называл, и Рюрик нахмурился,
считая, должно быть, что я все еще не в своем уме.
- Отвяжи руку, - попросил я Рюрика. - Затекла. Бушевал я, что
ли?
-Ой, бушевал! - откручивая накрепко привязанный ремень,
помотал головой Рюрик. - В основном матом всех крыл. Врачиха тут,
а ты кричишь: "Что фашисты, что доктора - одинаковы. Все
кровососы!"
- Да ну?
- Пра! Оно, конечно, не в уме ты был. Но только уж и
безумному такое непростительно. Я окончательно убедился, что
против сибиряков по мату никто не устоит.
- Я что? Вот у меня дед был, тот колена загибал, так уж
загибал!.. Вороны с неба валились, кверху лапами! Как даст, так и
готово!.. - Мне так хотелось говорить, вспоминать что-нибудь из
жизни смешное. Но Рюрик решительно пресек мое опьянелое озорство:
- Колена! Загибал! - передразнил он. - Посмотрел бы ты, как
девушку ту загибало!..
- Какую девушку? - похолодел я и цапнул под одеялом - бинт на
месте. Кальсоны прикручены будь здоров.
- Ту самую! Она около тебя и так и этак, родненьким называла,
а ты... Ребята в хохот. А она: "Человек, - говорит, - в
невменяемом состоянии, и смеяться, - говорит, - над ним подло...
Подло! Подло!.."-И еще ногой топнула. Ну, я тут одному костылем
по кумполу отоварил. В дверь заглядывал... В общем - концерт!
Я не успел ничего оказать Рюрику в ответ. Дверь в палату
открылась, и стремительно влетела в палату ОНА. Губы у нее строго
поджаты, лицо силилось быть суровым, но глаза смеялись.
- А ну, где тут этот гренадер? Где этот негодник. поносивший
советскую медицину? Дайте мне его, я с ним за всех рассчитаюсь.
Я закрыл глаза рукой и еще одеяло на себя натянул. Но Лида
приоткрыла одеяло и стала отнимать руку от лица, разжимая пальцы
один за другим.
- Видали вы его, прячется, устыдился! Нет, вы поглядите,
поглядите на меня, - все тем же строгим голосом, в котором бился
смех, требовала она.
И я поглядел. И навстречу мне плеснулось столько яркого
света, что я зажмурился и сказал едва слышно:
- Лида!
- Что, родненький, что?
- Лида! - повторил я еще тише и увидел, как Рюрик подается из
палаты, прихватывая с собой всех, кто способен двигаться:
создает условия. От этого я вовсе смешался, и наступила долгая
пауза.
Лида послушала у меня пульс, посмотрела температурный листок.
Хорошо быть медиком. Если разговору нет, делом можно заняться.
- Та-ак, больше покоя, не курить, не дрыгаться лишка...
- Вы будете приходить теперь... ко мне?..
Она погладила меня ладошкой по лбу и тронула за чуб,
- А тебе хочется, чтоб я приходила?
- Ага.
- И ты не будешь больше ругаться?
- Нет.
Лида все еще перебирала пальцами мои волосы, и я боялся
шевельнуться, даже дышать боялся. И хотя в палате лежало
несколько человек после операции, мы, кажется, чувствовали себя
так, словно были одни.
- Идти мне надо, Миша, - с озабоченным вздохом сказала Лида,
а сама продолжала сидеть. Я осторожно сжал ее пальцы:
- Посиди еще маленько, ну?
- Две минутки, ладно?
- Пять.
- Ну, хорошо, пять, - уступила она.
И мы просидели не пять, а, наверное, целых десять минут.
Когда она ушла, явился Рюрик и сообщил радостную весть: прибыл
фотограф Изик Изикович Шумсмагер, и он, Рюрик, захватил на всю
палату очередь.
На койках пошло шевеление. Рюрик в зеркальце глядеться
взялся, прилизываться начал. Кавалер!
Меня он тоже тайком вывел во двор, и сначала я ничего не
разобрал, а захлебнулся воздухом и голова моя кругом пошла.
Ладно, Рюрик за талию держал, как барышню, а то бы я упал,
пожалуй. Мы и снялись с Рюриком вроде бы как в обнимку а на самомто
деле поддерживали друг дружку. Он и сам-то еще ходить много не
умел, хорохорился больше.
Был там такой гвардеец-доброволец, становился за спиной
раненого, подпирал его плечом, а Изик Изикович, держась за черную
круглую заслонку, из-под которой обычно птичка вылетает, делал
отмашку рукой, будто командир орудия:
- Левее! Левее! Тэ-э-экс! Минуточку! Одну минуточку...
Подбородок выше! И не так грозно, не так грозно! Ви же, надеюсь,
не дорогому фюреру будете карточку высылать? Ви маме высылать ее
будете! А маму пугать не нужно. Мамы и бэз этого напуганы. Вниимание!
Опля! Прошу следующего героя!
Гимнастерку, штаны, фуражку и сапоги всем ссуживал тот самый
младший лейтенант, что провожал Лиду. К ней, к этой гимнастерке,
только награды свои перецеплялись, а у кого наград не было, тому
младший лейтенант давал сниматься и с орденом своим - "Красная
звезда", и с медалями своими, заявляя каждому ранбольному: "С
тебя пол-литра!" А те его отшивали: "Шибко пьяный будешь!.."
В нижней рубахе, в палатном, заношенном халате, усиками
только отличимый от солдатни, младший лейтенант слонялся по
двору, травил чего-то и зароптал только тогда, когда его
гимнастерку попытались надеть на старшину Гусакова, потому что
она затрещала по швам, и младший лейтенант ужаснулся: в город не
в чем спикировать будет!
Тут старшина Гусаков, которого вывезли на тележке. пытались
поставить на ноги и подпереть плечом сзади, как шуганул
услужливого подпорщика да как рявкнул на весь двор:
- Сымай так! Я со своей бабой пятерых ребят нажил! Я свою
бабу обманывать не ж-желаю!.. Сымай, в три господа бога!..
Изик Изикович испугался, забегал, забормотал, дескать он тут
ни при чем, он готов отражать любую действительность... но все
желают быть красивыми, и он делает их по возможности красивыми.
Ведь даже великий русский писатель Достоевский... Не знаете
такого? О-о, это был плодотворный писатель! Он написал много
толстых книг! Так вот, даже Достоевский говорил, шо красота
спасет мир, и хотя предначертание это не сбылось, будем надеяться
- все же сбудется, хоть в какой-нибудь степени... Такой человек
не может напрасно бросать такие слова на ветер...
Вся эта сыпучая и ласковая болтовня Изика Изиковича не
подействовала на Русакова - вышел он на карточке огромной белой
глыбой с твердо сжатыми челюстями, и только награды, много
наград, прицепленных к нижней рубахе, оживляли карточку и
лежащего на тележке старшину.
А почему он озверел и таким голосом рявкнул - объяснилось тут
же. Когда старшину везли по коридору на тележке, встречь ему
выкатилась белая тележка из изолятора. Старшина попросил
остановиться, приподнял на встречной тележке простыню и долго,
пристально глядел под нее. Потом, как из пустого дупла, раздался
его отдаленный, чужой голос:
- Как все просто! Один перекресток и две дороги: в наркомзем
и в наркомздрав... - Неловко и грузно извернулся так, что
затрещали на нем гипсы и посыпались крошки, припал к соседней
тележке лицом и просипел задавленно: - Прости, Афоня! Не
уберег... - Откинулся на свою тележку, махнул рукой уже вяло:
везите, мол, кого куда положено...
Дня через два Рюрика перевели в большую палату и соседа моего
тоже. Я попросился туда же. Прибыла большая партия раненых, в
послеоперационной палате нужны были места.
Мы здорово устроились с Рюриком за печкой-голландкой,
поставив две кровати вплотную. Это был чуть затаенный, дальний
уголок, и сюда устремлялся госпитальный люд с разными делами, не
терпящими постороннего глаза: играли в карты, рассказывали всякую
всячину, выпивали, если удавалось достать вина.
Вот старший сержант Шестопалов пыхтит, за печку
протискивается. А здесь и так уже теснотища - Рюрик с Колейазербайджаяцем
в подкидного играют и лупят друг дружку картами по
носам, с оттяжкой лупят. У Коли и без того носище, как у
парохода, а тут еще Рюрик уличил его - мухлует, азият лукавый! И
ну ему нос на бок всей колодой карт сшибать. Коля шмыгает носищем
после каждого удара и смиренно оправдывается:
- Ми, васточные люди, ни можим не мухлевать в любви и в
азартных играх. Наша душа восточная фантастическая!.. Шехерезаду
знаешь? Васточный народ придумал!..
- А вот игру в русского дурака худо знаешь.
- Аова-ываю!
Шестопалов отгреб карты с тумбочки, выудил стакашек из-под
кровати, налил до краев мутной жидкости, выпил, в себя
вслушивается:
- А-а, милая! - шепчет он, прикрывая глаза. - Идет! Идет!
Воскресе душа и возрадухося!..
Было кольцо золотое на правой руке Шестопалова, с
"брыльянтом", - как он называл белую бусинку, впаянную в кольцо,
- охолостела рука Шестопалова. Плеснув но половинке стакана
Рюрику и Коле-азербайджанцу, Шестопалов утырил грелку под пояс
кальсон и стал закуривать. Рюрик выпял, задохнулся, головой
очумело потряс. Коля выпил - скривился.
- Это вина?!. Приезжай на моюм родина, в Акстафа, я тебя
такой вина налью! М-м-мых! - целует он щепоткой сложенные пальцы.
- А этот вина клопов душить и штрафникам пить самий раз, чтобы
умирать не боялись.
- Я и есть штрафник, может? - Мутнея взглядом. Шестопалов
решает про себя: еще выпить или погодить? Внутренние его борения
с самим собой можно угадать по лицу.
Рюрик последний раз врезал картами по носу Колиазербайджанца,
тот красно высморкался в плевательницу, пощупал
осторожно нос и качнулся на Шестопалова, впавшего в угрюмость:
- Шту сыдыш? Шту ты сыдыш? Вина есть, он сыдыт! Сам ни хошь,
гостю налывай, - тыкает он себя в грудь, - как пострадавшему!
Грелку они таки опорожнили. Шестопалов разохотился, вылез
окном во двор и махнул на рынок задами госпиталя. А Рюрик с Колейаэербайджанцем
продолжали сражение и изводили меня тем, что я вот
пить бросил уже, скоро курить, поди-ко, брошу и вообще бог знает
до чего могу докатиться по причине влюбленности,
В палату, как всегда, важно, как всегда, с улыбкой царицы
вплыла сестра Паня. Я зашипел: "Полундра!" - ребята сразу карты
спрятали, дым начали руками разгонять. Но Паня уж тут как тут,
принюхивается, пошевеливая чистеньким носиком, и розовенькие
ноздри ее вздрагивают, как у чуткой лесной зверюшки-соболюшки.
Шестопалов от пышной, чистенькой Пани без ума. Не встречайся,
говорит, в укромном месте! Не отвечаю, говорит, я за себя; могу
еще раз, говорит, в штрафную угодить, а я уж, говорит, два раза в
ней был...
- Пануша, сыграем бдурака! - предлагает .Коля-азербайджанец
сестре, переставшей улыбаться и подозрительно принюхивающейся.
- Я вот вам сыграю! Я вот вам сыграю!..
- Что такое? - Рюрик с Колей-азербайджанцем уставились друг
на дружку с полным недоумением. "Ну, гады! Ну, артисты!" - Я не
удержался, прыснул и отвернул лицо к стене.
- Сивухой от вас прет, вот что такое!
- Ка-аааакой нух! Ц-цы.-цы! - поражается Коля-азербайджанец.
- Пануля, тебе с таким нухом шпиенов нада лавить!
- Шпионов! Я вот вас поймаю и ко главному потащу! - И
неожиданно мне: - А тебе как не стыдно, Миша?! Такой хороший
мальчик и связался с такими разложившимися типами!..
Она повернулась и уже без улыбки, в полном расстройстве
покинула палату, а Рюрик упал на койку, задрал ноги так, что
видно сделалось заплату на заду кальсон, и до слез, до рыданий
хохотал, показывая на меня пальцем. И Коля-азербайджанец не
отставал от него. Они даже пытались что-то сказать насчет меня и
не могли сказать, уморенные смехом.
Я завез тому и другому затрещину и отправился к Капе в
электрокабинет, затем к массажистке, затем...
Как только попал я в палату выздоравливающих, дела мои пошли
на поправку. Рука стала оживать, и я принялся тренировать ее.
Мало того, что я донимал массажистку и заставлял ее выделывать с
рукой разные штуковины, я и сам все время тревожил немые пальцы,
шевелил их, заламывал и уже мог, правда еще с трудом, держать
цигарку. И еще, каждую минуту, каждый час, словом, все время ждал
Лиду. Она дежурила через сутки, и эти сутки я раскладывал по
частям. Мне казалось, что так легче ждать. Я говорил себе: "вот
осталось уже полсуток", "вот десять часов", "вот четыре часа",
"вот час".
Когда оставался один час, я выходил в раздевалку и
околачивался там.
Парадная дверь была широкая, со стеклами, и я замечал Лиду
еще во дворе. Она чаще всего являлась со старым портфелем, у
которого оторвался один железный уголок. Лида училась в
медицинском институте и в госпиталь на работу приходила прямо с
занятий.
На Лиде было узенькое в талии пальтишко, а вокруг шеи лежала
рыженькая лиса с обхлестанным хвостом. И еще на ней был беретик,
освеженный акрихином. Ей очень шло желтое.
Ей все шло. Девчонки, работавшие в госпитале, да и все мы
считали, что Лада шикарно одевается и имеет дополна всякой
одежды. И как я удивился, когда узнал впоследствии, что у нее
было всего лишь два платьишка да кофточка, та самая, со
шнурочком.
Полюбовавшись Лидой издали, я задавал стрекача по коридору.
Потом точно рассчитывал время, потребное на то, чтобы раздеться
человеку, и не спеша, вразвалку, с видом необремененного никакими
заботами парня шел насвистывая. На повороте я "неожиданно"
сталкивался с Лидой и удивленно приветствовал ее:
- О-о Лида! Мое почтенье! Как ваше ничего поживает?
- Здравствуй, Миша! Ничего мое поживает ничего, - и улыбалась
усталой и доброй улыбкой.
Один передний зуб у нее чуть сломлен наискось, и меня он
особенно умилял. Но я не показывал виду, что меня умиляет зуб, и
безразличным тоном говорил:
- Заходи в гости, когда захочется.
- Хорошо, зайду, если будет время.
Но времени у нее часто не оказывалось, и тогда я ждал ее еще
сутки.
Лишь иногда после вечернего обхода и после окончания процедур
у Лиды выдавался свободный час-другой, и она приходила за печку
слушать сказки. Я никогда не умел рассказывать сказки. А тут
приохотился и, видно, рассказывал подходяще, потому что Лида и
солдаты слушали их с большим вниманием.
Вскоре все сказки, какие я знал, кончились, и я стал их
придумывать. Наверное, это были чудные сказки, потому что я
собирал в кучу и прочитанное из книг, и виденное в кино, и разные
были и небылицы. Но за то, что эти сказки имели в общем-то схожее Я провожал Рюрика на вокзал. Он шагал рядом, опираясь на
тополиный сук, курил без перерыва и почему-то сердито говорил,
что все равно будет тренироваться и еще станет играть в футбол, и
успевал стрелять глазами в мимо проходивших девок. Бравый народ
эти саратовские, послушать Рюрика, так у них там сплошные
футболисты и гармонисты. И частушки у них одна чище другой.
- Зачем кочегаришь, когда дырка? - сказал я, А он вместо
ответа пробубнил мне:
- Комиссуют если по чистой, приезжай без никаких. Все-таки
халупа, отец, мать живые. И город у нас знаешь какой, Саратов-то,
о-о-о-о!
- Знаю: "Ты - Саратов, город славный", и так далее...
- Я те дело говорю!
- Ладно, Урюк, видно будет, что и как. Давай обнимемся, что
ли.
- Давай, - говорит Рюрик, и пробитая щека его начинает
подергиваться. Он притискивает меня к себе и давит концом палки в
мой позвоночник. А я держу за удавку вещмешок, и так мы стоим
некоторое время, будто собираемся побороть друг друга.
В одном поезде с Рюриком уезжал тот младший лейтенант
Макурин. Он в серой, ладно сидящей на нем шинели. Значит, кожан
брал напрокат у кого-то, и я зря переживал. И усики лейтенант
сбрил. Теперь они ему ни к чему, усики-то. Он на передовую едет,
а там завлекать некого. Если есть одна или две девки в части, так
они уже давно и не по разу завлечые.
Мы и с лейтенантом обнимаемся. Он хлопает меня по плечу и
говорит, весело сверкая серебряным зубом:
- Ну ты, ревнивый мавр, следи тут за порядком в городе.
Я знаю, кто такой мавр, и мне это не очень-то нравится, но
младший на войну едет, не надо нам цапаться напоследок, и я
отвечаю дружески:
- Можешь быть уверен - порядок в этом городе обеспечу, а ты
там бродягу-фюрера скорее дожимай...
Наши шефы со швейной фабрики, не побывавшие у нас по причине
новогоднего разгрома, затребовали энное количество кавалеров к
себе на фабрику, чтобы веселей было праздновать Международный
женский день восьмое марта.
В число "кавалеров", набираемых из команды выздоравливающих,
угодил и я. Скучно мне сделалось после отъезда Рюрика и отбытия
всех близких мне корешков, с которыми сдружила нас госпитальная
длинная жизнь.
Смятение охватывало, и места я найти себе не мог еще и иного,
что приближалась и моя выписка из госпиталя, а значит, и...
Одним словом, решил я тоже малость поразвлечься, тем более
что Лидино дежурство в следующие сутки, а они, эти сутки, как
вечность сделались, и надо было их как-то скоротать незаметней.
Швейная фабрика размещалась в подвалах, где был когда-то
склад этой же фабрики. Сами же швеи восстанавливали свою фабрику
и уже слепили целый этаж из собранных по городу кирпичей, но рам
достать нигде не могли, и оттого пустоглазо чернел надстроенный
этаж и дожидался лучших времен.
В подвале станки с машинами, раскройные столы и прочие
швейные премудрости и весь инвентарь были сдвинуты в одну
сторону, растолканы по углам, а на освободившемся месте сомкнутым
строем стояли конторские столы, соединенные досками, па
столбиками сложенные кирпичи были положены плахи.
На столах снедь в основном огородная, девушки, видать, тут
работали нее больше станичные и понавезли из дому кто чего смог:
огурцы соленые, капусту, помидоры, яблоки моченые, - и вина много
на столах и под столами. Точнее, самогонки много, а вино "бабье"
- красненькое лишь для разгона праздника и разживления веселья.
К моей радости в гостях у швей оказались Шестопалов, Коляазербайджанец
и еще кое-кто из наших. Были и незнакомые ребята,
как попало и во что попало одетые. Все они держались стесненно,
жались по углам, не зная, что делать, понимая фальшь и
неестественность той роли, какую они призваны были выполнять, -
роль мужчин на женском празднике! По принуждению!
Один Шестопалов чувствовал себя тут как рыба в воде, бодрил
мужской род, прибывший на "прорыв", сообщил между прочим, что
через два дня отправляется с маршевой ротой на фронт и Колюазербайджанца
берет в свою команду, сделает из него совсем
отчаянного солдата и вернет в Акстафу усыпанного орденами, а
может, и сам туда рванет, потому что вина и девок там много -
Коля говорит.
- Как же это вас Огния-то отпустила? - неожиданно перескочил
он на другую тему.
- Скрепя сердце. Они, - кивнул я на девушек, суетящихся возле
столов, - сулятся нового белья нашему госпиталю отвалить...
- А-а, бельишко и в самом деле заплата на заплате. А как же?
- Шестопалов хотел, видно, спросить, как же это отпустила меня
Лида, но парень он хоть и шалопутный, да многое понимать умеет.
Тут же захохотал, тут же сообщил весело, что они с Колейазербайджанцем
воспользовались "заборной книжкой" - ушли через
забор пересылки.
Речь говорил директор швейной фабрики, мужик на костыле и с
завязанным белой тряпкой глазом. Точнее, он не говорил речь, а
только открыл торжество, понимая, что для парадных выступлений
вид его не очень-то подходящ, и скорее передал слово секретарю
профкома, крепкой, подвижной женщине - лучшей стахановке цеха
массового пошива, как представил ее директор, чем страшно смутил
ее и взволновал.
Говорила она без бумаги и начала довольно бойко: "Мы,
советские женщины, тут, на трудовом фронте, не жалея сил..." А
как дошла до тех, кто "проливает кровь там", "а мы собрались
тут", - брызнули у нее слезы, и речь продолжать она больше не
могла. Девки многие тоже заплакали, и, горестно покачав головой,
директор фабрики поглядел на нас скорбным глазом и жестом
пригласил всех за стол.
Само собой, распорядителем праздника оказался Шестопалов и,
будучи великим знатоком душ человеческих, наклонностей их и
запросов, довольно точно угадал, кого с кем рядом посадить.
Для меня, как для "своего парня", он постарался особо. Рядом
со мной оказалась девушка в черном платье с глубоким вырезом,
красиво открывавшим ее длинную шею, напоминающую рюмку, на
которой висела цепь с золотисто сверкающей штуковиной, блямбой -
назвали бы в детдоме, - и в блямбе этой зеленым кошачьим глазом
светилось какое-то ювелирное изделие. Длинные, орехового цвета
волосы девушки, закругленные на концах, волнами спадали на нее,
эту замечательную шею, и приоткрывали плечи. Глаза у девушки были
того же цвета, что и волосы, с коричневым отливом. Держалась она
свободно, чуть свысока, умела, однако, не выделяться, и на
шуточку Шестопалова такой спокойный и складный ответ дала, что он
сразу укатился на дальний конец стола, заграбастал там пышную
сероглазку, и та, бедная, не только пить или говорить не могла, у
нее уж по всем видам и дыханье-то занялось.
А я держался скованно. Таких девушек, как моя соседки Женя
(имя ее мне мимоходом Шестопалов сообщил), я боялся, считал
недоступными нашему простому сословию и вообще мечтал о том,
чтобы поскорее "отбыть положенное" и смыться отсюда на улицу
Пушкина. Зайти в Лидин дом я, конечно уж, больше не решусь, но
хоть возле него пошляюсь. А может, она по молоко пойдет, по воду,
да мало ли зачем?..
- Вы что-то совсем за мной не ухаживаете? - оборвала мои
раздумья Женя.
- Да вот... не умею... не приходились, - смутился я и
торопливо налил ей и себе из пузатой банки красного вина. - С
праздником вас, с Женским днем!
- Вас также! - стукнула рюмкой об мою рюмку Женя и, улыбаясь
мне игриво, медленно тянула вино из граненой рюмки. А я выпил
разом и вдруг сообразил: она же подъелдыкнула меня, она же вроде
бы как и меня в женщины зачислила! Я покрутил головой и хотел
придумать что-нибудь тоже ехидное, но в это время зазвучал баян,
и все, сначала недружно, невпопад, но, постепенно собирая силы в
кучу, уже в лад пели на мотив танго "Брызги шампанского"
знаменитую тогда песню: "Когда мы покидали свой любимый край и
молча уходили на восток, над Тихим Доном, над веткой клена, моя
чалдонка, твой платок..."
Когда песня подошла к концу и накатили слова: "Я не расслышав
слов твоих, любовь моя, но знаю - будешь ждать меня в тоске; не
лист багряный, а наши раны горели на речном песке", - то все уж
бабенки и девчата заливались слезами, иные из-за стола
повыскакивали и бросились куда попало, в голос рыдая.
Ну, тут все понятно - у них мужиков и сыновей поубивало. С
ними отваживались, отпаивали их водой и водворяли обратно за стол
зареванных, погасших, с распухшими глазами.
Моя соседка Женя сидела бледная, прямая, с плотно сжатыми
губами и, не моргая, глядела куда-то остановившимися глазами. Я
оробел еще больше и не шевелился, даже и коснуться ее боялся. Но
сидеть все время так вот тоже было невежливо. Я положил на
тарелку винегрета, сверху плюхнул яблоко моченое, поставил
тарелку перед Женей и тронул ее за плечо:
- Женя, покушайте, пожалуйста!
- А? Что? - вздрогнула Женя и возвратилась откуда-то, из
далекого далека, слабо и признательно улыбнулась мне:
- Спасибо, Миша! Я и в самом деле есть хочу... "Вот это
девка! - восхитился я. - Вот что значит культурное воспитание!
Хочет есть и ест, а коснись деревенщины - изжеманится вся: "Да
что вы! Да я не хочу! Да я вообще винегрет не употребляю..."
- Если бы вы налили еще и вина, вам бы цены не было, Миша!
- Вина? - Я сгреб пузатую банку: - С полным моим
удовольствием!.. - Я начинал чувствовать себя свободней и пытался
изображать развязность.
- Если можно, покрепче, Миша.
Мы выпили по рюмке такого самогона, что у меня сперло дыхание
в груди, и если бы Женя не дала закусить от своего яблока, может,
дыхание так бы и не началось больше,
- Вот, Миша, мы, как Адам и Ева, - вкусили одного плода, -
показала Женя на отхваченный мною бок яблока. И я еще раз налил,
и еще раз куснул, а потом ударился к умилительные мысли: "Миша!
Почему меня все зовут Мишей? Я здоровый, крепкого сложения
человек, а Миша. Это, наверно, потому, что я слабохарактерный? А
может?.." Но дальше думать о себе я запретил, понявши, что
захмелел крепко, потому что дальше уж бог знает чего в голову
полезло: "Может, я человек хороший, не злой", - ну и всякие такие
пьяные глупости.
- Вы бы хоть развлекали как-то меня, Миша! - пьяненько
жеманилась Женя, близко придвинувшись ко миг и опаляя меня
оголенным жарким плечом.
Многие солдатики уже сидели за столом свободно, гомонили,
рассказывали что-то - и все в обнимку, все вплотную, а Шестопалов
исчез куда-то со своей сомлевшей сероглазкой.
- Да я, - горло у меня ссохлось, - не умею я.
- Ну, про войну, про героические подвиги что-нибудь соврите.
Ну, это она зря! Войны она касается зря. Фронтовые окопные
дела мало подходящи для пьяной застольной брехни. Из меня даже
хмель начал выходить, и я сказал Жене строго:
- Война страшная, Женя. Не надо об ней шутить. Она смешалась,
нервно затеребила красивыми, но сплошь исколотыми иглой руками
...Закладка в соц.сетях
