Жанр: Драма
Ферма
..., не понимая, что судьба его уже решена. Он стал дергать Пегги за
нижнюю половину ее одеяния.
- Мам, ну я только поучусь немножко. Урок первый, Lecon Premiere. - Он подражал
диктору телевизионного курса французского языка, который они слушали вместе еще
до меня.
Она присела перед ним на корточки и обняла его своими длинными руками; бедра ее
раскорячились, в углублении между грудями кожа была влажной.
- Ладно, можешь влезть на сиденье и подвигать рычагами - только при выключенном
моторе. Но сперва помоги бабушке снести в дом продукты, которые вы купили.
- Вот это будет правильно, - сказала мать.
Я затаил дыхание, чувствуя, как легко сделалось у меня внутри, лишь только
распался затянувшийся было вокруг меня живой узел. Ричард сел в машину, и мать
повела ее к дому. Я крикнул им вслед, чтобы поискали какую-нибудь шляпу. Пегги
снова взялась за мотыгу, я протянул руку и остановил ее.
- Прости, - сказала Пегги. - Она меня разозлила.
- Тут уж ничего не поделаешь. Ты очень хорошо вышла из положения.
- Я и сейчас не перестала злиться.
- Злись лучше на меня.
- На тебя я тоже злюсь.
- За что?
- От тебя никакой помощи. Ждешь, пока мы не сцепимся, а потом начинаешь нас
мирить.
- Я держал твою сторону.
- Что-то я не заметила.
- Не мать же придумала, чтобы ему сесть на трактор, он сам стал проситься.
- А она подхватила. Идиотская затея.
Слово "идиотская" показалось мне лишним.
- Это ведь верно, что здесь все ребята работают на тракторе с малых лет.
- Идиотская затея.
- Ответь мне на один вопрос. Спала ты с Маккейбом после развода?
Пегги удивленно воззрилась на меня и перепачканной рукой откинула назад волосы,
оставив на лбу грязный след.
- Почему ты вдруг об этом спрашиваешь?
- Ричард мне радостно сообщил, что папа иногда оставался у вас ночевать.
Когда Пегги не улыбается, левый уголок ее рта оттянут вниз, и это придает лицу
брезгливое выражение.
- Опасаться мне было нечего. Я его знаю. И я считала, что так будет лучше для
нас обоих.
- Еще бы.
Она пожала плечами в ответ на то, что прочитала в моих глазах.
- Простая бумажка не может сразу все зачеркнуть, что было.
- Это я знаю. Очень хорошо знаю. Ты забываешь, что у меня была полная
возможность убедиться в этом.
- Вот и нечего на меня так смотреть.
- Я никак по-особенному на тебя не смотрю. Я просто смотрю и вижу, что ты очень
красива, тебе даже и ни к чему такая красота, а мне всегда жаль, когда чтонибудь
пропадает впустую.
- Что ж, можешь считать, что я не хотела пропадать впустую.
- Но ты тогда и с другими мужчинами встречалась.
- Тогда - нет. Это ведь было вскоре после развода. Это очень давно было, Джой.
- Почему же Ричард так хорошо это помнит?
Она посмотрела вниз, туда, где рукоятка мотыги упиралась в праздно торчащее
острие, и я так ясно увидел, что она лжет, как будто это было написано у нее на
лбу грязным мазком, похожим на хвост кометы.
- Странное дело, - сказал я. - Почему-то мне все равно, если бы другие, а вот
если Маккейб - не все равно, хотя он мне даже понравился, этот твой Маккейб.
- Других ты не знаешь, и они для тебя просто не существуют, - сказала она и,
спохватясь, что объяснение вышло не совсем ловким, добавила: - Для меня они тоже
не существуют, теперь, - и потянулась поцеловать меня. Я не отстранился; ее губы
на вкус были как горсть тепловатой земли. Она закинула руки мне на плечи, свои
длинные, в светлых волосках руки, которыми она только что обнимала Ричарда, и
шепнула чуть слышно: - Слушай, Джой. Это все было, когда я даже не была знакома
с тобой, огорчаться из-за этого - все равно что огорчаться из-за чего-то,
случившегося до твоего рождения. Разве ты не чувствуешь, что я люблю тебя?
Мне хотелось точности.
- Я чувствую, что ты женщина, которая любит, а я случайно оказываюсь с тобою в
одной постели.
- Нет, - сказала она. - Тогда я была бы просто шлюхой, а на самом деле это ты,
только ты делаешь меня женщиной, которая любит, потому что ты умеешь принимать
любовь. Этому тебя научила мать, и это чудесно.
- Это дар слабых натур, - счел я нужным ответить.
По дороге шел Ричард со шляпой в руках. Шляпа была не отцовская, а материна -
большой блин из плетеной соломы, подвязывавшийся ленточками под подбородком и
для верности еще закреплявшийся бечевкой. Такие шляпы носят азиатские кули. И
Ричард и Пегги расхохотались, когда я ее надел. Только этой детали недоставало
моему шутовскому наряду. Мы с Ричардом пошли к недокошенному полю, лежавшему за
дорогой, там я помог ему взгромоздиться на тракторное седло и, не включая
зажигания, стал показывать, как работают педали и различные рычаги управления.
Под облачным небом он восседал на тракторе, как на троне - маленький король с
ямочками на щеках, - и был, видимо, совершенно счастлив. После окончания урока
он побежал к матери на огород. Мне видно было издали, как он ткнул ее в живот
кулаком и завязалась шуточная схватка. На одиноком проводе, по которому шел в
дом электрический ток, знаками препинания невидимой фразы чернели воробьи и
дрозды. Я сел на трактор и снова начал косить. Цикорий и златоцвет свернули свои
лепестки, словно сжались перед угрозой дождя. Луч предвечернего солнца, прорвав
клубы облаков, отбросил на землю мою карикатурную тень с огромным шаром вместо
головы. Под шляпой было темновато и уютно гудело. Я дал четвертую скорость и
пустился с дождем наперегонки. Один раз левое колесо у меня попало в нору сурка,
и от толчка я чуть не слетел с сиденья. Одинокий сарыч, неподвижно паря под
облаками, следил, как я атакую две последние вражеские фаланги, два узких
участка нескошенной травы. Но вот на плечо мне упала капля, другая стукнула в
шляпу, точно кто-то ковырнул соломинку ногтем. От одной фаланги уже оставался
только вытянутый треугольник, вторая приняла смутные очертания песочных часов. Я
направил трактор к самому острому углу треугольника, вернулся по гипотенузе и
снова поехал обратно. Большая тяжелая капля шлепнулась на капот и сразу же
испарилась. Еще одна. Ричард уже бежал по дороге к дому, но Пегги продолжала
орудовать мотыгой. Дождь, возвестив о себе, колебался, медлил; я покончил с
треугольником и принялся за песочные часы. Клочковатая дымно-сизая туча неслась
за мной по небесным просторам в переливах жемчужных полос. И вот дождь, глубоко
вздохнув напоследок, сорвался с высоты, сперва сдержанно, осторожно, словно из
пульверизатора окропил землю, но тут же забарабанил во всю мочь, и сразу шляпа
моя обвисла, комбинезон намок, беспомощно сникли закрытые чашечки цветов, трава
заблестела, клонясь под хлесткими струями. Я повел оскользающийся трактор через
перехват песочных часов, рассекая последний участок пополам, так что остались
лишь два небольших треугольника. Разворачиваясь в последний раз, я с удивлением
заметил за полем, на дороге, человеческую фигуру - Пегги стояла на ветру, под
дождем и смотрела, как я докашиваю поле. В руках у нее все еще была мотыга,
рыжие волосы прилипли к темени и прямыми прядями струились вдоль щек, а на
отважно подставленном дождю лице с полузакрытыми веками, с чуть растянутыми, как
для улыбки, губами застыла спокойная готовность, как на лицах умерших. Я с
грохотом выехал на дорогу, в том месте, где почти у самого поля проходила
глубокая колея, и закричал Пегги, что она сумасшедшая, но она даже не
улыбнулась. Она просто пошла за трактором, как скованная рабыня за триумфальной
колесницей, не поднимая глаз, осторожно переставляя сияющие босые ступни по
сине-багровой глине и камням, которые дождь мгновенно успел отточить. Я был так
взволнован ее преданным ожиданием, мыслью о ее теле, из-за меня исхлестанном
дождем, что мечтал об одном - поскорее въехать под навес и, соскочив с трактора,
схватить и повалить ее прямо на труху, на комья сухого навоза, чтобы они черными
лепешками пристали к ее мокрой белой коже. Но навеса теперь не было, а когда я
наконец загнал трактор в его узкое стойло, Пегги уже приближалась к дому,
медленно пересекая зеленую лужайку, по которой когда-то бежала под дождем моя
мать, обгоняя отца. День был окончен.
В доме пахло мокрыми волосами Пегги. Мать вишневыми поленьями растопила камин, и
моя жена, уже не в бикини, а в комбинации, отделанной кружевом сверху и снизу, с
голубым полотенцем на плечах сидела нога на ногу перед огнем и сушила волосы.
Голову она опустила так низко, что казалось, пламя вот-вот всосется в концы
свешивавшихся покрывалом волос, а пальцами вслепую массировала кожу на темени.
Поленья потрескивали, распадаясь. Ричард читал книжку; одна нога у него была
перекинута через ручку кресла и качалась, как маятник. Дождь шумно дышал за
стенами, по-хозяйски окатывал стекла окна, выходящего на задний двор, живыми
искорками сверкал в зыбкой зелени виноградной завесы над окнами, обращенными к
лугу. В кухне мать расставляла тарелки на столе.
- Может, они не захотят ужинать так рано? - спросила она шепотом, когда я
проходил через кухню к лестнице, ведущей наверх.
- Спроси их, - сказал я коротко. На огороде мать сумела одержать верх над Пегги,
заставила ее обнаружить свои слабые стороны, и это вывело меня из терпения.
Вовсе я не желал, чтобы она делала вид, будто мы с ней в заговоре против двух
чужаков. Довольно с меня этих фокусов.
Но когда я уже поднимался по лестнице, до меня донеслись голоса: мать что-то
спросила, а Пегги весело ответила ей; слов нельзя было разобрать, но я
почувствовал себя лишним, и меня прохватил неприятный холодок. В спальне я снял
с себя мокрую одежду и голый сновал по комнате среди призраков, теснившихся со
всех сторон. Вот эта стертая половица молча хранит свою тайну - на этом самом
месте моя бабушка, попытавшись встать с постели, упала и умерла. Вот из этого
окна по-прежнему видно лужайку, конюшню и дорогу, как и тогда, когда мой дедушка
смотрел в него, поджидая "неторопыгу", какой называл почтальона. В ящиках
соснового комода еще и сейчас хранятся оставшиеся после него пожитки и его
дневники, тощие красные книжицы, где он год за годом делал записи о погоде, и
почти ни о чем больше. В день рождения моей матери, чуть не стоившего жизни
бабушке, его жене, он записал только: "Родился ребенок". С отцовского
комбинезона, когда я развешивал его для просушки на двери ванной, капала мне на
голые ляжки холодная вода. Джоан все так же смотрела куда-то вверх, приоткрыв
рот с застывшей на нижней губе блесткой влаги, вечно неся в себе зачатое дитя. Я
не стал вытираться полотенцем - я люблю, когда тело просыхает, и не только из-за
самого ощущения испаряющейся влаги; мне приятно думать о том, как она легко и
свободно меняет свое материальное бытие, о сложной топографии стихий,
позволяющей воде перетекать в воздух. Даже обыкновенная пыль, взлетая над старым
диваном, кажется мне ангелом-хранителем этого дивана, а цветочная пыльца, от
которой я неудержимо чихаю, - длящимся в воздухе существованием цветка. Сухой,
большой, гладкий, под чуть косящим взглядом широко раскрытых глаз моего детского
"я" на стене, я надел белье, спортивные брюки, скользкие на ощупь, вынул носки -
Пегги аккуратно скатала каждую пару отдельно, - мокасины и чистую белую сорочку.
В сорочку была вложена серая картонка, чтобы она не мялась, но казалось, будто
наоборот, это картонка бережно завернута в сорочку.
Мать приветствовала меня возгласом:
- А вот и мой городской франт!
В торговом центре она купила стручкового гороху и теперь лущила его за кухонным
столом. Вынутые из стручка горошины мелодично звякали, падая в дуршлаг. Я подсел
к столу с другой стороны и стал помогать матери. Этим я как бы предлагал ей
мировую. Она сидела, согнувшись над горохом, и поначалу словно не замечала меня.
Покончив с кучкой, которую я себе отсыпал, я встал и потянулся достать еще. Тут
только она подняла на меня глаза.
- Я тебя все хочу спросить - как там они все?
- Кто это "они все"?
- Дети твои, кто ж еще! Или ты уже забыл, что у тебя есть дети? Энн, Чарли,
Марта.
Зеленые, точно восковые, пухлые шарики, сдавленные чуть ли не в кубики теснотой
стручка, скатывались по моему большому пальцу и скоплялись на ладони горсточкой.
Я со звоном бросил их в дуршлаг и осторожно ответил:
- Очень хорошо. Им нравится там, в Канаде, и они очень радовались, что едут.
- Хоть и без тебя?
- Как же я мог с ними поехать? Я, кажется, собирался жениться.
- Не надо так кричать. У меня много немощей, но я еще не глухая.
- Хорошо, не буду.
- Не знаю отчего, - продолжала мать, - но мне Чарли запомнился лучше девочек.
Такой был энергичный маленький человечек.
- Был?
- Для меня - был. Вряд ли я его еще когда-нибудь увижу.
- Что за чепуха! Конечно, увидишь.
- Я думала, он будет фермером. Он прямо как создан для этого - коренастенький,
ручонки сильные, цепкие.
- Да, ростом он не вышел, но зато крепыш.
- Я и говорю. Его как поднимешь - помню, кажется, это было, когда ты с ним
первый раз сюда приезжал, я иду мимо, а он сидит в дедушкином кресле и словно
замечтался о чем-то. Я подумала: "Ах ты мой колобочек!" А подняла - он весь
выгнулся у меня в руках, да с такой силой - не понравилось ему.
Я засмеялся.
- Это было до или после того, как ты его ударила линейкой?
- Не я его, а он меня ударил. Но, кажется, это было до, хотя в тот же самый ваш
приезд - а может, и нет, не скажу наверно. Только я очень хорошо помню, как он
на меня тогда посмотрел - мол, с какой стати эта старушенция нарушает мой покой.
- Да, у него была такая странная привычка. Одна из теток Джоан считала это
признаком слабоумия, потому что нормальный ребенок не может так долго сидеть
смирно.
- Он сидел смирно, потому что думал о чем-то своем, и, значит, у него было о чем
думать. Он особенный был парнишка, я таких больше не видала.
Слово "парнишка" точно слетело с языка моего деда.
- А я?
Мать ответила не сразу.
- Нет, ты никогда не был задумчивым. Ты был чувствительным. С первого ясного
августовского дня ты как начнешь чихать, так, бывало, не перестанешь до самых
холодов. Чихаешь до того, что слезы из глаз, даже ресницы склеиваются, я просто
не знала, что мне с тобой делать. Характером Чарли больше в Джоан - та же
отпугивающая замкнутость, то же немыслимое упорство.
- Упорства в ней было много. Но упорство скорей пассивное, она никогда первая не
начинала.
Мать, почуяв опасность, рубанула ребром ладони воздух, как бы отсекая
направление, куда я попытался ее повернуть. Мне до смерти хотелось перевести
разговор на себя.
- Ох, Чарли, Чарли, - сказала она. - Я все представляла себе, как он терпеливо
ждет урожая, а когда придет пора уборки, все у него так и горит под руками,
недаром они такие сильные и цепкие. В нем есть то, что моя мать называла
живинкой. В ком этой живинки нет, как вот у моего отца ее не было, тот лучше с
фермой не связывайся. Он и постарался развязаться с ней, правильно сделал. Я ему
этого всю жизнь простить не могла, а напрасно.
- Чарли беспокоит меня, - сказал я. - Ему, видно, все это тяжелее далось, чем
девочкам.
- И девочкам тоже нелегко далось, - возразила мать, - только они это лучше
сумели от тебя скрыть. Ты себе почему-то забрал в голову, что женщинам приятно
страдать. Не знаю, откуда у тебя эта идея, не от меня, во всяком случае. Так
вот, вовсе им это не приятно. Просто их меньше жалеют, чем мужчин, а почему -
потому что женщина рожает детей, и когда она кричит от боли, то всем кажется, да
и ей самой, пожалуй, тоже: зато будет ребенок, а раз ребенок, значит, это так и
надо. А почему, собственно, так и надо, я не знаю.
- Мне кажется, - сказал я, - из всех троих на меня больше всего похожа Энн.
Ее лицо, лицо Энн, некрасивое, но прелестное своей ясностью, ее длинные прямые
ноги, манера восторженно разевать рот на бегу - все вдруг точно ожило в моей
памяти после долгого наркотического забытья, хотя я никогда ее не забывал, ни
имени ее, ни дня рождения, ни того, что она вообще есть на свете. И Чарли тоже
вдруг глянул на меня. Что это он делает - ест мороженое? В его темных
мальчишечьих вихрах каждый волосок серебрился как шелковинка (Энн дразнила его
Мускусной Крысой). А серые глаза смотрели настороженно, и в складочках по углам
глаз была недетская умудренность, но полные губы подрагивали, готовые улыбнуться
на шутку, хотя, судя по выражению его лица, я то ли разбранил его, то ли
огорошил чем-то неожиданным; он, мой сын, всегда склонен был верить в лучшее,
воспринимать все неприятности - разбитые коленки, приставанья сестры, мои
отъезды - как случайные нарушения налаженного порядка вещей. Он любил порядок,
аккуратно складывал свои вещи и вообще обращался с ними не в пример бережней,
чем Энн. А Марта, моя малышка, - эту я не столько мысленно видел, сколько ощущал
тяжесть ее тела, когда я, бывало, выну ее, сонно виснущую у меня на руках, из
новенькой голубой кроватки, и смятая ночная рубашонка, бумажная ткань которой
кажется шелковой от близости к ее коже, завернется до пояса, открывая то, что
под нею, светлое, как молодая луна. Я нес ее в ванную, подпирая плечом никнущую
головку, сажал на горшочек, а сам, присев на край ванны рядом, чтобы она могла
положить голову мне на колени, ждал, когда раздастся журчанье и потом негромкий
всплеск.
- Бедная Марта, - сказал я.
- А что Марта - она, пожалуй, самая боевая из всех.
- Будет наливать в постель.
- Ничего подобного. Она умница. Они все трое умницы, прекрасные дети - верно,
Пегги?
Моя жена вошла в кухню и подошла ко мне. Я поднял на нее глаза; снизу она
казалась необыкновенно высокой, рос у нее был немножко крючком, сырые еще волосы
висели более длинными прядями, чем обычно.
- Да, ребята славные, - ответила она матери. - Мне тоже очень грустно о них
думать.
- И напрасно. Мы, напротив, разговариваем о них с большим удовольствием.
- Джой весь измотался из-за детей. - Мое слово "измотался" вышло у матери
невыразительным, как будто она сознавала, что повторяет чужое.
Пегги продолжала:
- Вы меня простите, но я не понимаю, зачем было поднимать этот разговор. Джою
нужно отдохнуть.
- Отдохнуть от мыслей о собственных детях?
- Хорошо, скажу яснее: пожалуйста, не затевайте разговора о детях, так как вы
это делаете, чтобы задеть меня. А Джою это очень тяжело.
- Что за выдумки! Если я говорю о детях, Пегги, так лишь потому, что я вздорная
старая грымза, и потому что теперь, когда я не могу их видеть, мне ведь только и
остается, что говорить о них. А мне так нравилось быть бабушкой, для меня это
было утешением, я даже не думала никогда, что способна на такое чувство, сама не
знаю почему. А теперь мне только и остается, что говорить о них. Отец может
поехать к ним, когда ему захочется, но я-то уж не надеюсь когда-нибудь еще их
увидеть. Ни здесь, на бабушкиной ферме, ни в другом месте.
- Увидишь ты их, очень скоро увидишь, - поспешил я сказать, испугавшись, что она
сейчас расплачется. - Я их к тебе привезу в начале осени, как только мы все
окончательно вернемся в город.
- Твоя жена будет против, - возразила мать. Казалось, от застрявших в горле слез
слова у нее выходят какими-то сдавленными. - А в Писании сказано: прилепись к
жене твоей.
- Я и прилепился, - сказал я. - Но тем не менее я вполне уверен, что ты увидишь
моих детей.
- У меня такой уверенности нет, и, уж если на то пошло, Джой, я даже не уверена,
что ты сам еще сюда приедешь. - Она повернулась к Пегги и добавила: - А за этот
раз, Пегги, спасибо. И ты очень хорошо справилась с прополкой.
- Может быть, я ошибаюсь, - сказала Пегги. Ее наработавшиеся руки тяжело висели
вдоль бедер, касаясь кружевной оторочки. - Но я хорошо знаю, как Джой грызет
себя из-за детей, потому и не могу слышать о них спокойно.
Мать посмотрела на меня, потом на мою жену, потом опять на меня. Потом,
вздохнув, уперлась ладонями в стол и встала так медленно, что, казалось, она
постепенно вырастает над своим стулом. Вот так, при перемене позы, ей иногда
случается найти неожиданные слова, которыми она сразу может снять, если захочет,
гнетущую меня тяжесть.
- Что ж, - сказала она, - мои родители всю жизнь прожили вместе, хоть не были
счастливы, но, сказать по правде, не так уж я им благодарна за это.
Она отвернулась к плите и занялась стряпней. Пегги предложила свою помощь, но
мать сказала, что ей совестно взваливать всю работу на гостью. Что-то в ней
показалось мне странным, когда она стояла у плиты - грузная, вся обмякшая, в
лице никаких красок; я подумал, может быть, у нее что-то болит. Мне всегда было
трудно представить себе, что родители могут испытывать боль, так же, как трудно
вообразить жизнь в других мирах, за пределами нашего мира. Дождь сек, ласкал,
обнимал дом, заставлял откликаться все его деревянные части, скорлупкой пускал
его по волнам блестящей травы. Я стоял у окна и смотрел на ближнюю рощу. В той
стороне, откуда вчера доносилось уханье совы, урчал гром. На клумбах запущенного
цветничка побитые дождем флоксы роняли, как монетки, белые лепестки, а в траве,
разросшейся вокруг блеклой мальвы, висели маленькие оранжевые штучки, похожие на
бумажные фонарики; я с тех пор, как уехал из Пенсильвании, нигде таких цветов не
встречал. На мой вопрос, как они называются, мать сказала: "Не знаю. У нас они
назывались японскими фонариками, а во время войны стали говорить - китайские
фонарики. Теперь, наверно, они опять японские". Это окно выходило на самую тихую
сторону, где днем Пегги принимала солнечную ванну на мягкой травке, и на
подоконнике раскинулся целый игрушечный город из коробок с корнфлексом,
собачьими галетами и кормом для птиц; а городскими воротами служил керамический
столовый судок, пятнадцать лет назад присланный мной в подарок из Кембриджа и ни
разу не бывший в употреблении. Оттого что мне редко приходилось смотреть в это
окно, оно приобретало волшебные свойства. По стеклу амебами ползли капли,
сливались, и вновь разливались, и толчками стекали вниз, а на проволочной сетке
от насекомых дождь выложил прихотливую мозаику из крохотных кусочков прозрачной
смальты, похожую на недоконченный узор для вышивания или решаемый невидимым
любителем кроссворд. Какое-то физически ощутимое просветление вдруг снизошло на
меня и заставило отойти от окна. Я старался не попасться на глаза матери, потому
что мое лицо, ничего не умеющее скрыть, опять бы выдало меня ей целиком. Обойдя
сторонкой плиту, на которой что-то успокоительно квохтало, я пошел в гостиную.
Пегги снова сидела, скрестив ноги, перед камином. Она посмотрела на меня
слезящимися от жары глазами. Ричард захлопнул книгу и перестал качать ногой.
- Чудной конец, - сказал он.
- Это что, все тот рассказ про мальчика, у которого был гигантский КУС?
- Да. В три года он заново открыл всю геометрию, потом вообще всю математику
открыл заново и, наконец, спросил кого-то, сколько нужно времени, чтобы линия,
проведенная вверх, вернулась к своему началу снизу. Это из теории
относительности, понимаешь?
- Неужели?
- Точно. Эйнштейн доказал кривизну пространства.
- Да, до этого своим умом дойти - дело нешуточное. Так что же случилось с тем
мальчиком?
- Я же говорю, конец чудной. Он стал кретином. Просто сидел и не двигался с
места, ни на что не смотрел, и на последней странице его мама радуется, что он
научился держать вилку и класть ею пищу в рот.
- Как та линия, что вернулась сверху к своему началу.
- Это мне не пришло в голову.
- Брось, пожалуйста, эту книжку, - сказала Пегги из-под завесы просыхающих
волос. - Такое чтение вредно отзывается на психике.
- Когда-то я то же самое говорила Джою, - крикнула из кухни мать.
- Однако психика у меня вполне здоровая! - крикнул я в ответ.
Пегги расхохоталась.
Ужин появился на столе раньше, чем можно было ожидать: горошек, отварной
картофель, посыпанный зеленью петрушки, и консервированная ветчина, которую мать
попросила меня нарезать. Нож оказался на удивление острым. Отец всегда держал в
порядке ножи и всякий свой инструмент; вероятно, из него вышел бы добрый мастер,
займись он каким-нибудь ремеслом, но, как и мне, ему предназначено было всю
жизнь иметь дело с неосязаемыми ценностями. Когда я всех оделил ветчиной, мать
спросила Ричарда, кем он хочет быть.
- Как это? Я не совсем понимаю.
- Ну, когда вырастешь. Хотел бы ты жить в Нью-Йорке и заниматься тем, чем
занимается Джой? Мне, правда, не очень-то ясно, что он делает, никак не добьюсь,
чтобы он толком объяснил.
Я ей объяснял много раз. Я служу в фирме, которая разрабатывает для корпораций
программы по таким вопросам, как сокращение налоговых платежей, заокеанские
капиталовложения, получение правительственных подрядов или автоматизация. Моя
специальность - финансовая реклама, что шире можно определить как создание
идеального образа корпорации в целях привлечения средств. Матери хотелось, чтобы
я стал поэтом, вроде Вордсворта. Она редко читала стихи, но у нее было четкое
догматическое представление о важности поэзии. Вопреки настояниям отца, чтобы я
шел в инженерный колледж, меня отправили в Гарвард, так как по числу вышедших из
его стен поэтов, от Эмерсона до Элиота, Гарвард стоит среди американских
университетов на первом месте. Бедный мой папа, он не знал, что в нашем мире,
если взяться за дело с умом, скоро можно будет зарабатывать на изучении древних
саг больше, чем зарабатывают рядовые инженеры. Сам не знаю, в какой момент своей
жизни я отказался от притязаний на поэтическую карьеру - и отказался ли
полностью. Во всяком случае, в моей женитьбе на Джоан немалую роль сыграло то
обстоятельство, что при первой нашей встрече, когда она выехала на велосипеде из
осенних сумерек парковой аллеи, легкая, нездешняя, вся словно ушедшая в себя,
она мне напомнила девушку из "Одинокого жнеца", а при ближайшем рассмотрении
оказалась похожей на бледную Люси, чью кончину я бы мог достойно воспеть.
- Его отец принадлежит к академическому кругу, - сказала Пегги.
- Ты хочешь сказать - он ученый? - Не дожидаясь ответа, мать уверенно
продолжала: - Склонность к науке у Ричарда есть. Меня в его годы тоже, бывало,
от книги не оторвешь,
...Закладка в соц.сетях
