Жанр: Драма
Ферма
...ся и увидел, что часы, тикающие в пустой кухне, показывают еще
только десять минут третьего. За домом, где росла такая нежная травка, что
косить ее не составляло труда, на разостланном индейском одеяле лежала Пегги в
бикини и словно бы дремала.
- Ты спишь?
- Нет.
- Хорошо тебе тут лежать?
- Так себе.
- А где моя мать с твоим сыном?
- Они собирались полоть.
- На огороде их не видно.
- Ну, еще куда-нибудь пошли.
- Ты что же, за все время ни разу не сходила их проведать?
- Я только полчаса, как вышла сюда. Мыла посуду, прибирала немножко. Во всех
углах паутина. Она хоть когда-нибудь подметает в доме?
- Этими делами очень рьяно занималась ее мать, оттого, наверно, у нее самой нет
к ним привычки.
- Всегда ты стараешься найти ей оправдание.
- Это вовсе не оправдание. Просто логическое объяснение, как сказал бы Ричард.
Моя жена лежала ничком, волосы у нее были закинуты с затылка наперед, и
казалось, будто она стремглав падает откуда-то с высоты; теперь она
перевернулась на спину, подставив живот солнцу, и заслонила глаза рукой,
покрытой легким пушком от кисти до локтя.
Губы ее приоткрылись под горячим прикосновением солнечных лучей. Я сказал:
- Люблю тебя.
Она лежала, слегка раскинув ноги, и кое-где видны были завитки рыжеватых волос.
По ее светлому телу, наготы которого почти не скрывали две узкие полоски лиловой
в горошек ткани, вдруг пробежала дрожь, как у капризного ребенка, если до него
неожиданно дотронуться. Я до нее не дотрагивался, не смел. Не сдвигая лежащей на
глазах руки, она отозвалась:
- Что-то я здесь этого не чувствую. Слишком уж ты - как бы это сказать? - занят.
Мне кажется, ты все время мысленно суетишься вокруг нас обеих, и от этого все
идет еще хуже.
- А разве что-то шло плохо?
- Очень плохо, и ты с самого начала знал, что так будет.
- Ричард, по-моему, доволен.
- Она к нему подделывается, чтобы через него добраться до меня. А вообще у меня
нет больше сигарет, и, кроме того, началось это самое.
- А тампекс у тебя есть?
- Тоже нет. Я не ждала так рано и не захватила.
- Может, у матери есть?
- Уж не такое она чудо природы, миленький мой.
Я покраснел - мне ведь просто вспомнилось, как лет десять назад, оказавшись в
подобном затруднении, Джоан всегда находила у матери все, что нужно. В приливе
царственного великодушия, не вязавшегося с моим нелепым видом в отцовском
комбинезоне, я в эту минуту готов был подарить Пегги ребенка, чтобы избавить ее
от кровотечений.
- Скажу сейчас матери, что надо снарядить экспедицию за покупками. Наверно, и
что-нибудь из еды не мешает купить.
- Мы, кажется, проезжали какую-то лавку примерно за милю до поворота сюда.
- Это компании Хертц. Заведующий там - менонит и сигаретами не торгует. Сигареты
можно достать не ближе, чем миль за пять по дороге к Олтону - у Поттейджера в
Галилее.
- В Галилее?
Повторив, она словно произнесла заклинание. Мир превратился в чашу, до краев
наполненную светом. Я поднял глаза и замер: луг, трава возле дома и все, что
росло между ними, - молодая акация, куст орешника, голубая ель, которая мне
когда-то была по плечо, - все потонуло в сверкающей тишине, совершенной, зримой
тишине, подобной коротенькой паузе в непрерывном течении жизни; каждый восковой
листок и серебряная былинка были высвечены августовским неярким солнцем так
бережно, что сердце у меня дрогнуло, как от удара. Потом, постепенно размывая
волшебное видение, стали доходить до меня голоса птиц и насекомых - вечный
аккомпанемент деревенской тишины.
Солнце спряталось. Пегги по-прежнему прикрывала глаза рукой. По дороге проехал
почтальон на машине, за которой вилось облако розовой пыли. Я побежал к
почтовому ящику, но там ничего не оказалось, кроме циркуляра почтового ведомства
и письма для матери от д-ра И. А. Граафа. В дальнем конце фруктового сада
показались мать с Ричардом, они шли из рощицы, которая отделяла нашу землю от
пустошей, ожидавших застройки. Я пошел фруктовым садом наперерез - отдать матери
почту и сговориться насчет покупок.
- А мы только что видели лисий помет, - объявил Ричард. - Он темный и не такой
твердый, как у сурка.
- Лис опять много развелось, - сказала мать. - У нас так: то на лис урожай, то
на фазанов, и сейчас как раз лисий период. Пять лет назад фазанов было столько,
что они иногда подходили прямо к кухонному крыльцу. - Она покосилась в сторону
дома и увидела лежащую Пегги. Надеюсь, Сэмми Шелкопф не сидит на веранде с
биноклем, - сказала она.
- Это я посоветовал ей принять солнечную ванну. Она перемыла всю посуду и
вытерла в гостиной пыль.
- Чудесно, - сказала мать с усмешкой; мой резкий тон заставил было ее
отшатнуться. - Чудесно. Я вообще за природу - чем ближе к ней, тем лучше.
- Нам нужно купить сигарет.
- Ты же как будто бросил курить.
- Я бросил. Это для Пегги.
- Скажи ей, что от табака желтеют зубы.
- А мама курит не затягиваясь, - сказал Ричард. - Папа над ней всегда смеется за
это.
- Когда это он успевает над ней смеяться? - спросил я.
- А когда приезжает за мной и когда привозит меня обратно.
- Пегги еще кое-что требуется, - сказал я матери. - По женской части.
- А-а!
- Так что кому-нибудь нужно съездить за покупками. Ты еще ездишь на своей
машине?
- Только при крайней надобности. Боюсь, после того случая, в июне, как бы вдруг
не потерять сознания за рулем. Я-то пусть, да ведь другие могут пострадать.
- Ладно, поеду сам. Что-нибудь из еды надо покупать?
- Наверно, надо. Сейчас взгляну, что есть в леднике, и посоветуюсь с Пегги.
Она назвала холодильник "ледником", и это сразу вернуло меня в мир Олинджера,
детский мир, где каждая отлучка из дому была увлекательным событием.
- Так ты займись снаряжением экспедиции, - сказал я. - Могут принять участие все
желающие. А я буду кончать покос, пока вы там собираетесь.
Мать приложила руку мне ко лбу, пробуя, нет ли жара.
- Не надо усердствовать сверх меры. Не забывай, ты ведь теперь горожанин.
- Он иногда, когда привозил меня обратно, оставался ночевать, - сообщил мне
Ричард, польщенный в простоте души тем, что его слова не были пропущены мимо
ушей. - И утром завтракал с нами.
Они пошли дальше, к дому. По дороге мать раз остановилась и, наклонясь, подняла
валявшуюся в высокой траве мотыгу. Пегги встала им навстречу. Вероятно, то было
мое воображение, но мне показалось, что она как-то бесстыдно качнула бедрами,
как-то нахально отбросила лезшие в глаза волосы. Я видел ее первого мужа только
раз: мы заезжали к нему в Нью-Хейвен за Ричардом по дороге из Труро, где прошел
наш медовый месяц - две недели, из которых десять дней лил дождь.
Полуразрушенные ступени, вырубленные в крутой скале над полоской пляжа, казались
мне тогда лестницей Иакова, а отполированная прибоем галька - россыпью сказочных
самоцветов; в дымке тумана тела наши становились зыбкими, неосязаемыми, но
только не друг для друга, и Когда Пегги засыпала рядом со мной под шорох дождя
на крыше снятого нами домика с плетеными креслами и детективными романами
военного времени и пепельницами из раковин морского гребешка, я был безрассудно
счастлив - так счастлив, что мое сердце словно вырвалось за положенные человеку
пределы блаженства и блуждало где-то на грани подступающей безнадежности, где
всему неизбежно настает конец. Наш короткий срок уже истекал. Отец Ричарда -
Пегги никогда не называла его по имени, а только по фамилии: Маккейб - был
деканом в Йельском университете. Я приготовился его возненавидеть, но, к моему
большому смущению, он мне понравился. Не выше Пегги ростом, румяный,
застенчивый, с проглядывающей уже лысинкой, он казался типичным ученым, в
котором робость уживается с апломбом. Мать когда-то мечтала, что я стану поэтом
или на худой конец педагогом; я не оправдал ни одного из ее ожиданий. В Маккейбе
я увидел то, чем мог бы стать сам. Физически он был как-то противоестественно
молод. Теннис и бадминтон выработали у него пружинистую четкость движений.
Хорошо очерченный рот с очень яркими губами напоминал вампира - я подумал, уж не
сосет ли он кровь своих студентов. Натренированная улыбка легко появлялась на
его лице. Как у Ричарда, у него были редко расставлены зубы, и это придавало ему
что-то милое; глаза были без блеска, с поволокой; казалось, ему недолго подетски
расплакаться от огорчения. Профессиональная привычка к беседе сказалась
при разговоре с нами в том особом, напряженном внимании, с которым он слушал, и,
если Пегги вдруг нервно повышала голос, можно было заметить эту напряженность по
тому, как шевелились его руки, высовываясь из манжет. С бывшей женой он держался
просто и ласково, но был, видно, все время настороже.
После этой встречи мне настойчиво захотелось разобраться, кто же, собственно, от
кого ушел. Раньше я понимал так, что это Пегги решила, Пегги настояла, Пегги
захотела свободы и добилась ее; но какие-то искорки в круглых карих глазах
декана Маккейба заставили меня усомниться на этот счет, и подчеркнутая
горячность, с которой он мне пожал на прощание руку, еще усилила мои сомнения.
Он словно очень многое спешил вместить в это короткое соприкосновение со мною,
но я не знал что - жалость, готовность простить, стремление утвердить свое
превосходство, чувство облегчения от того, что я оказался таким безобидным,
признательность, ненависть? Из ее рассказов я никогда не мог понять, что в нем
было плохого. Мы просто не подходили друг другу, я это почувствовала первая, а у
Маккейба хватило такта согласиться со мной. Но все-таки что именно тебе в нем не
нравилось? Он был злой? Путался с другими женщинами? Нет, не то чтобы... Как это
не то чтобы? Только когда я сама его до этого доводила. А ты его доводила?
Поначалу ненамеренно, разумеется. Она откинула со лба волосы. Так, может, он
импотент? Что за глупости. Скажешь тоже, Джой. Ее протест казался
преувеличенным, машинальным, идущим от выработавшейся привычки к самозащите. Не
требовал же я от нее утверждения, что они вообще никогда не были близки. Или
меня можно было так понять? Так чем же он тебе не угодил в конце концов? Не
знаю. Не могу объяснить. С ним я никогда не чувствовала себя до конца женщиной.
А со мной? С тобой - да. Но почему? Ты со мной обращаешься как со своей
собственностью, и это замечательно. Но мужчина не может быть таким по желанию.
Просто вот ты такой. А он нет? Он был слишком занят собой и оттого нерешителен.
Я ему была в тягость. Он любил книги, любил мужское общество. Потому он и не
женился больше? Ей достаточно было сказать "да", но она сказала: потому, а кроме
того - с довольной усмешкой - ему кажется, что он все еще любит меня.
Я косил, и в облаках, плывших надо мною, видел облака, которыми для меня был
окутан этот развод. Небо из государства, окруженного цепью укреплений, и арены
политической борьбы превратилось в место, где шло вскрытие одного погибшего
брака: то словно длинная рука легла во сне на чью-то исковерканную грудь; то
темные дождевые облака сбились в кучу, точно адвокаты в пылу препирательств; а
из пятиугольного голубого просвета мне вдруг явственно послышался резкий голос
Пегги. Изо всех сил я гнал от себя мысль, еще подогретую матерью, что я дурак,
что Маккейбу я был жалок и смешон. Если она спала с ним после того, как они
разошлись, даже после официального развода, это может значить только одно: она
старалась вернуть его, а он так и не захотел.
Загудел клаксон.
По дороге ехал старенький отцовский "шевроле", которым правила мать. Я остановил
трактор прямо среди поля и отряхнул труху с сорочки. Рядом с матерью сидел
Ричард. Я спросил:
- А Пегги где?
- Она решила не ехать. Неохота переодеваться.
- А ты ее ласково звала?
- Очень ласково - правда, Ричард? - Мать отодвинулась, уступая мне место за
рулем.
- Она сказала, если мы можем без нее обойтись, она лучше побудет дома, - сказал
Ричард.
Мне их объяснения не внушали доверия.
- Не слишком любезно. А ничего, что она тут останется одна?
- Господи боже мой, - сказала мать. - Мы всего-то четверть часа проездим. И
собаки - надежная охрана. Я здесь уже семь лет днем всегда одна, а последний год
и днем и ночью; и никто меня ни разу не тронул.
- Но...
- Хочешь сказать, что с меня взять нечего? - Она разошлась и уже не могла
остановиться. Я хотел ее успокоить, но она не слушала. - Пожалуйста, оставайся с
ней, а мы с Ричардом вдвоем съездим, не знаю только, что люди подумают, если я
вдруг войду в магазин и спрошу тампекс. А впрочем, не все ли равно - в Галилее и
так считают, что я не в своем уме. Но если хочешь знать, Пегги, по-моему, больше
нас всех способна постоять за себя.
Я уселся рядом с ней и включил сцепление. Я не успел перестроиться после
трактора, и старый "шевроле" неуклюже рванулся у меня сразу вперед. Как будто он
был приучен отцом к бестолковой, оголтелой езде и эта привычка въелась в металл.
Мы выехали проселком на узкую мощеную дорогу, а по ней добрались до главного
шоссе штата, по которому ехали вчера после того, как свернули с автострады. За
поворотом шоссе шло дальше на Олтон. Примерно через милю знакомая мне с детства
неширокая асфальтовая лента развернулась в современное четырехрядное шоссе с
разделительной полосой из серо-голубой щебенки. По сторонам стояли белые мачты с
рефлекторами, пригнутыми над проезжей частью наподобие свода. Немного спустя
шоссе врезалось в гору, которую старая дорога огибала. Мы промчались между
гладко стесанных стен красноватой породы и поехали дальше совершенно неизвестным
мне путем. Машина шла, будто не касаясь земли.
- Не пойму, где это мы едем, - сказал я.
- Сейчас мы на задах фермы Бенджи, - ответила мать. Бенджи Хофстеттер был наш
родственник. - Штат заплатил ему немалые деньги, - добавила она с гордостью.
Угодья, по которым отец столько раз возил меня из школы и в школу, теперь
остались в стороне, и если раньше наш паломничий путь разворачивался как свиток,
в извечном порядке открывая глазу курчавые перелески, уютные прогалины,
заклеенные плакатами стены домов, то теперь по обе стороны мелькал однообразный
пейзаж пустырей - пожухлая трава и размокшая глина. Мать, в отличие от меня, это
ничуть не смущало, и она оживленно объясняла мне, что по новой дороге до
торгового центра в олтонском предместье не дальше, чем до Галилеи, которая
прежде была на полпути.
По ее настоянию мы поехали в торговый центр. Крикливый избыток товаров, звучащая
отовсюду музыка, сюрреалистическое засилье автомобилей - среди всего этого,
выйдя из пыльного отцовского "шевроле", я почувствовал себя выходцем с того
света. На этом месте в давние годы была городская свалка, в зарослях сорной
травы ржавого цвета тлели одинокие зловонные костры. В магазине самообслуживания
ничем не пахло, потому что каждая репка лежала аккуратно завернутая в целлофан,
и в воздухе разлита была ровная, чуть кисловатая синтетическая прохлада. Я
злился, видя, как жадно мать и Ричард шныряют по проходам с моими деньгами. Я
хотел поскорее вернуться к Пегги, мне было страшно: вдруг какой-то чудовищный
зигзаг времени сделал ее старухой или вовсе смахнул в небытие и я останусь один
в настоящем, один с этой зловещей тенью моей матери, этим голодным ребенком -
моим двойником, этими акрами разноцветных суррогатов, всем этим омерзительным
изобилием.
Мать и Ричард не торопились, у контрольных касс стояли длинные очереди, а когда
все покупки наконец были снесены в машину, я решил, что Пегги с удовольствием
выпила бы вечером джину с лимонадом. Винный магазин, принадлежавший штату,
находился по другую сторону автомобильной стоянки. Белые линии отметок
расползлись на обмякшем гудроне. Мать пошла с Ричардом в аптеку купить ему
солнечные очки. Наша поездка нестерпимо затягивалась. Было уже ясно, что мы
пробудем в отсутствии не меньше часу. Когда я гнал машину в обратный путь по
широкой белой дороге, в которой не видел уже теперь ничего чудесного, мне все
представлялась моя жена в страдальческих позах. Я думал о том, о чем предпочел
бы накрепко забыть, - как она целых два года промучилась из-за моей
нерешительности, терпя и обиды и унижения. Вспоминал то воскресное, озаренное
бледным мартовским солнцем утро, когда мы встретились в парке после моего
первого тягостного объяснения с Джоан, происшедшего накануне. Ричард, виляя из
стороны в сторону, разъезжал по аллее на велосипеде, который она подарила ему к
рождеству; из экономии велосипед был куплен на вырост. Я рассказал ей, что
обещал Джоан выждать полгода, прежде чем принимать окончательное решение; и
уговор был такой, что эти полгода мы с Пегги не должны видеться. Она слушала и
кивала, все кивала головой, словно говоря, что согласна, что иначе и быть не
может, что она понимает и ценит мою честность, и мое благородство по отношению к
Джоан, и мое душевное бескорыстие - и вдруг бухнулась мне в плечо головой и
выкрикнула прямо в ворс моего пальто: Иди, Джой, иди! - и шею мне обжег поток
слез, стремительный, точно атака, и я понял, что вовсе она не умилена моей
победой над любовью к ней, потому что она сама и была эта любовь, жила для себя
только в моей любви и уже видела себя отвергнутой, покинутой, видела, как
навсегда разлучает нас ускользающая вечность (серые аллеи, черные среди
мартовской слякоти фигуры немногих прохожих, торопящихся в церковь, деревья, на
которых уже набухают первые почки, нянюшки-негритянки в прозрачных ботиках), - а
я ничего этого не видел и не знал. И дальше мне вспоминалось: вот она полусидит
на постели, голая, облокотясь на подушку, ее плечи и стройная шея темным
силуэтом выступают на фоне распущенных волос, сквозь которые просвечивает сияние
городских огней за окном с голубоватыми стеклами; и вдруг раздается ее
непривычно тоненький голос: А ты меня не забудешь? Когда это было? Тогда ли,
когда я уехал якобы в Сент-Луис, а наутро проснулся в Нью-Йорке и увидел, что
идет снег? На другой стороне улицы рос платан, доходивший до высоты ее окон, и
каждый зародыш почки на его оголенных ветвях украшен был белым венчиком. Начав
одеваться (синхронно с моим двойником в Сент-Луисе, торопившимся, чтобы поспеть
на девятичасовой самолет), я поставил на проигрыватель пластинку, которую
подарил ей накануне, но любовь не дала нам времени послушать ее. Это был Бах в
исполнении вокального джаза. Во-де-о-у-ула-ла ла-ла-ла. Звенящая тарабарщина
накладывалась на барочную партитуру, и словно бы в такт прихотливым ритмам этой
музыки ветер гнал за окном мокрый снег, а Пегги заперлась в ванной, и слышно
было, как там льется вода; в брюках и чистой белой сорочке, казалось, чуть
липкой от духоты южного города, который на самом деле был далеко, я стоял
босиком в центре мягкого боливийского ковра, не раз заменявшего нам постель, -
стоял и, как зачарованный, не сводил глаз с окна; там, за подоконником, рябым от
насыпанных для воробьев крошек, сразу же начинался другой, близкий город; снег,
и музыка Баха, и шум воды, льющейся в ванной, пересекались в одной точке, и к
этой точке пригвождено было мое сердце. Никогда еще я так остро не чувствовал,
что счастлив, и никогда так ясно не сознавал всей хрупкости этого чувства,
неверного, как бред. Наконец я собрался уходить, уже облачась в свой солидный
костюм делового человека (мой беспорочный двойник летел в это время с юга на
север), - и тут она неожиданно взмолилась: Не приходи больше. Мне слишком тяжело
каждый раз с тобой прощаться. Не сердись, я не виновата, я хотела быть тебе
необременительной, приятной любовницей, но ничего у меня не выходит. Я слишком
собственница. Ступай, вернись к Джоан и постарайся не обижать ее. Не надо бы мне
в тебя влюбляться, это все осложнило. Но когда я впервые - и раньше, чем
следовало, - сказал, что готов уйти от Джоан к ней, она закричала: Нет, нет! А
твои дети? Мне никогда не искупить такой вины перед тобой! Образы наплывали в
моей памяти, болезненно искаженные, как отражения в воде. При встречах с Джоан
лицо у нее каменело в испуге, поздней переходившем в вызов, при расставанье оно,
краснея, подергивалось от слез; когда мы снова оказывались вместе, я видел это
лицо бледным и утомленным, и не раз, ложась со мною в постель, она принимала
меня в свое тело, как принимают неотвратимый удар; вспоминая все это, я сам
удивлялся, как я мог ее столько мучить, по какому праву заставил пройти через
этот придуманный мною искус. А теперь она где-то там одна, беззащитная, может
быть ставшая жертвой насилия - ведь у бога свои причуды, и его не смутит, что
положенную ей долю страданий она уже вынесла.
Рядом испуганно вскрикнула мать. В мыслях спеша на помощь к Пегги, я превысил
дозволенную скорость. Мать в машине всегда нервничала, точно молоденькая;
странно было видеть, до чего дорога ей жизнь.
Выписав все петли очередной клеверной развязки - есть что-то театральное в их
замысловатости, - мы съехали с широкого белого шоссе на старое, черное, потом
тряслись несколько минут по мощеной дороге, наконец свернули на наш проселок - и
тут я даже засмеялся от облегчения: Пегги, по-прежнему в бикини, полола
огородные грядки.
От непривычки она делала много лишних движений, чересчур энергично ударяла
мотыгой, и это еще подчеркивало ширину ее бедер, линию, плавно сбегавшую к
щиколоткам, а потом, казалось, терявшуюся в земле. Мы остановили машину под
старой грушей, в тени немногих еще живых ветвей, на которые приходилось все
бремя ее урожая. Мы вышли из машины. Голова у меня была тяжелая и болела.
- Что ты во мне нашел смешного? - спросила Пегги.
- Не обращай на него внимания, Пегги, - сказала мать. - Ты очень мила сейчас.
Обычная мужская манера: заставляют женщин за себя работать, а потом еще смеются
над ними.
Громче всех смеялся Ричард.
- Мам, ты как-то неподходяще одета, - сказал он.
Мать заметила:
- Смотри только не выдирай вместе с сорняками бобы, у них корни очень неглубоко
сидят.
- Я стараюсь, чтобы у меня получалось так, как у вас, - сказала Пегги и грязной
рукой откинула с лица волосы. Меня донельзя тронул вид ее босых ног с розовыми
от лака ногтями, плоско стоявших на земле и до щиколоток облепленных грязью, как
у ребенка или у цыганки; должно быть, проснувшееся во мне желание обдало ее
волной, как может обдать волной тепла или запаха, потому что она вдруг
беспокойно поежилась, и я понял, что словно выставил напоказ ее наготу,
подчеркнул несообразность ее костюма.
- Что-то у меня голова болит, - сказал я, чтобы отвлечь внимание матери. - Не
найдется ли в доме старой отцовской шляпы?
- Говорила я, что у тебя будет солнечный удар, - встревожилась мать. - Больше ты
косить не будешь.
- Надо же кончить.
- Надо-то надо, но все хорошо в меру. Не коли мне глаза тем, что надо.
Свалишься, так твоя жена скажет, я виновата.
- Солнце уже клонится к закату, мама. Пятый час.
- Пегги, правда ведь не стоит ему сегодня продолжать? Вот так, бывало, его отец
- заупрямится и не уйдет с поля, а потом его рвет всю ночь. Ни себе, ни другим
не радость.
- На когда же откладывать? - сказал я. - Завтра ведь воскресенье.
- Ну и что ж, что воскресенье? - спросила Пегги, отмахиваясь от комаров.
- Мама никому не позволит работать в воскресенье, - ответил я.
- Так, так, - сказала мать. - Смейся над старухой и ее предрассудками.
Пегги спросила:
- Вы в самом деле считаете, что в воскресенье нельзя работать?
На этот раз я как будто выставил напоказ мать. Она сказала:
- В наших местах это не принято. Но, впрочем, заросшее травой поле глупой
старухи подобно...
- Подобно чему? - спросил Ричард.
- Это из Библии, - сказала ему Пегги.
Мать продолжала:
- Словом, как хочешь, Джой. Но, по-моему, ты уже довольно поработал. Остальное
доделает Сэмми, или, если тебе уж так хочется кончить самому, можешь в будущую
субботу приехать еще раз.
- Но это же глупо, - возразила Пегги, встревоженная такой перспективой.
Мать сердито обернулась к ней.
- Глупо или не глупо, а когда у моего сына такое лицо, значит, пора ему кончать
работу.
- Какое это у меня лицо? - спросил я.
- Бледное, воспаленное.
- Уж что-нибудь одно - или воспаленное, или бледное. Будет дождь; я хочу кончить
хотя бы большое поле, пока он не полил. Не лишай меня возможности погордиться
делом своих рук. Мне только нужна отцовская шляпа.
- Отец никогда не носил шляп. Как ты мог позабыть это?
- Дайте я буду косить, - сказала Ричард.
- А что в самом деле, - сказала мать. - Пусть мальчуган пройдет ряд-другой. Ты
ему покажи управление, а сам сядешь под грушей и будешь за ним присматривать.
- Ни в коем случае, - сказала Пегги.
- Ой, ну мам! Позволь! Я осторожно.
- Зачем ты его дразнишь? - сказал я матери. - Вот теперь он не успокоится.
- Я и не думала дразнить. Если я в пятьдесят лет могла выучиться, Ричард и
подавно может. Ездить на велосипеде в нью-йоркской толчее куда мудренее.
Я возразил:
- Велосипед останавливается, как только ты захотел остановиться. А для трактора
требуется целая система новых рефлексов.
- Ой, ну пожалуйста, пожалуйста. - Ричард весь трясся, как крышка на котле, в
котором закипела вода; в его умоляющем взгляде, обращенном к Пегги, я уловил
смесь робости и нетерпения, напомнившую мне его отца.
- Зря только расстроили мальчика, - сказала матери Пегги. - Об этом и речи быть
не может.
Мать скривила рот в коротеньком смешке, всегда служившем ей самозащитой.
- Любой деревенский мальчишка его лет - уже давным-давно работник в доме.
- Он не деревенский мальчишка, - вставил я.
Мать охотно обратилась ко мне в попытке извернуться, задав совсем уж нелепый
вопрос:
- Как же Ричард будет справляться с нашим семейным святилищем, если он даже
трактор водить не умеет?
Но тут вмешалась Пегги:
- Ричарду ни с чем таким справляться не придется. Не рассчитывайте сделать из
него второго Джоя.
Жестокость этого отпора была неожиданной и ненужной. Мать сразу сникла, видя,
что хитрость не удалась, и сказала тихо:
- Милая Пегги, мне и одного Джоя довольно.
- Мне, пожалуй, тоже, - подхватил я.
Но ни та, ни другая не засмеялась, ни та, ни другая не взглянула на меня.
Ричард слушал
...Закладка в соц.сетях
