Жанр: Драма
Таежный омут (Повести и рассказы)
...авсегда.
Отступать, менять свой норов он не любил, да и не умел. Будто какое-то
наваждение нашло: ни зла к
Бесу, ни неприязни Кулагин в тот момент не испытывал. А что, замирись он тогда -
пошла бы жизнь
по-другому? Да нет, видно, так бы оно все и осталось. Разве что избу чужие люди
не увезли бы. Стерег
бы ее Бес и близко никого не подпустил. А с избой-то и душа на месте была бы
сейчас...
Тогда для Кулагина и в самом деле все обошлось.
Через сутки приехала комиссия из района Стали производить экспертизу и скоро
установили
причину падежа. Вплотную со скотным двором стоял старый, оставшийся еще от
единоличной жизни
овин с проваленной крышей. Одно время в нем держали фураж, но потом из-за
негодности забросили. А
тут как-то зимой колхозный агроном, мальчишка совсем, недавно из техникума
прислали, ездил в район
на совещание и привез оттуда четыре подводы удобрений. Гордился еще, что сумел
добыть, поскольку
на район пришло совсем мало, другим агрономам только по пригоршне дали, напоказ,
а ему же тридцать
мешков отвалили на бедную чарочинскую землю. В Чарочке минеральные удобрения в
глаза не
видывали. Мужики пощупали его, в руках потерли, на вкус испытали - соль не соль,
- пожали
плечами и потеряли интерес Агроном же сгрузил мешки в старый овин и стал ждать
весны. И только
весной, перед вспашкой, поняли, что лежать удобрениям бог знает сколько времени:
не руками же
разбрасывать его по полям (хотя агроном и пробовал). К тому же в старый овин за
зиму набило снега,
который весной растаял, а вместе с ним начали таять и каменеть удобрения.
Несколько мешков
вытащили, едва разбили ломами и махнули рукой. Жили без него и проживем. Тем
более земля вокруг
овина аж почернела, даже крапива с лебедой перестали расти.
То ли скоту показалось, что это соль-лизунец, то ли на вкус им понравилось,
но едва утром пастух
выгонял со двора стадо, как коровы лезли к разрубленным мешкам у овина и лизали
удобрения. Кто бы
мог подумать, что агроном такую отраву привез?
Агроном сидел на крылечке правления колхоза и плакал.
- Как же так, дядя Митя?.. Я не хотел, я не знал... Я хотел, чтоб
урожайность поднять... Я же не
специально!
- А ничего! Вот узнаешь! - резал Кулагин. - Навез всякой заразы. Сколь из-за
тебя скота
сгубили!.. Много вас таких, которые не специально делают, вроде как дети. Зато
вон что выходит! - Он
потряс искалеченной рукой в сторону скотного двора.
Старик Кулагин попытался вспомнить фамилию агронома - не вспомнил. Перед
глазами стояло
мальчишеское веснушчатое лицо с грязными подтеками и узенький, сбившийся набок
галстучишко.
Вдруг жалко стало парня. Чего он, Кулагин, тогда так озлился на него? Зачем
кричал? Напугать хотел,
что ли? Так парнишка и так был перепуганный, от сраму весь до ушей горел.
Старик разволновался. Нет, не пугнуть хотел - сам с испугу орал, вернее, с
радости, что пронесло,
что избавила его судьба от позора и стыда. Ведь ликовало все внутри, даже злость
была ликующей: хоть
становись перед народом и кричи - чистый я! Как есть чистый!.. Эх, тогда бы ему
парнишку этого
пожалеть, может, вступиться за него. Что с ним стало? Где он нынче?..
Размышления Кулагина прервал гул и дребезг подъехавшей к дому Беса машины, с
нее начали
спрыгивать люди, много людей. Издали не разглядеть, кто, но по одежде видно,
свои, деревенские, да и
грузовик-то колхозный. Старик машинально собрал рассыпавшиеся монеты, сунул их в
карман вместе с
кисетом и заспешил на дорогу. Пойти глянуть, чего это народ пожаловал. Однако,
выпутавшись из
нагромождения трухлявых досок и плетней и оказавшись на улице, Кулагин замедлил
шаг. Неужто к
Бесу приехали? Неужто и впрямь хоронить собираются? Пожалуй, да. Так бы зачем
понесло их в
Чарочку?
Он не мог оставаться один, когда где-то собирался народ. Его тянуло к людям,
иногда помимо своей
воли. Он, как пчела, всю жизнь тянулся к своему улью и где-то глубоко в душе
побаивался отстать или
заблудиться. Кулагин шел не торопясь и все спрашивал себя: как же это получится?
Всю жизнь с Бесом
на ножах жили, а теперь он к нему на похороны, на поминки идет. Смущало старика
не то, что люди
скажут, подумают или кто-то глаза ему колоть станет, припомнив ненависть к
покойному. Поражало и
неприятно настораживало другое: как же это люди-то к Бесу собрались? Вроде не
звал никто. Кому
звать-то? А ведь собрались, вон и печь затопили, похоже, к поминкам на стол
готовят. Давно ли
чарочинские говорили: мол, чего Бес один живет, как сыч, людей сторонится. Ехал
бы в деревню и жил,
как все. Что он там, деньги копит? Так деньги с собой в гроб не положишь...
До избы оставалось несколько шагов, когда Кулагин увидел, как выносят гроб.
Что-то толкнуло
старика с дороги, заставило свернуть в сторону, в лопухи и крапиву брошенного
двора. Замерев, он
глядел, как односельчане суетятся у ворот, шумно переговариваются и, слышно,
причитают. Бабий
голос стонет, тянет на одной ноте неразборчивые слова - озноб прохватывает,
слеза наворачивается...
Слушая обрывки малопонятных фраз, нагромождение голосов, воплей и шума, Кулагин
неожиданно
вспомнил давнее, полузабытое ощущение, когда его за что-нибудь наказывали и
загоняли под кровать.
Он лежал на полу, в пыльной теснине, так же слушал шум и гам многодетной семьи,
сидящей либо за
столом, либо за ручной зимней работой, и ему становилось не по себе. Гудение
голосов, казалось, идет
издалека, со света, а он, вырванный из привычной обстановки, лежит в темноте,
будто под землей, и
лишь жадно слушает, как где-то кипит жизнь. И самое обидное было то, что там,
наверху, словно
забыли о нем и очень просто обходились без него. Тогда ему хотелось умереть,
чтобы вся семья сразу
забегала, заохала вокруг и отец пожалел, что в гневе наказал сына. Но он не
умирал, а вылезал из-под
кровати и бежал скорее просить прощения у матери с отцом, у старших братьев и
сестер, только чтобы
не быть оторванным.
И сейчас бы побежать туда, к воротам бесовского дома, окунуться в похоронные
хлопоты, говорить,
может, командовать, однако уже было поздно. Односельчане разобрались в жидкую
колонну и
двинулись по дороге. Старик Кулагин сунулся глубже в лопухи и неожиданно съехал
в заросшую
крапивой яму. Выругавшись, он выбрался наверх и в этот момент увидел оскаленную
пасть
застреленного следователем пса - колючий озноб ворохнулся под рубахой.
- Тьфу т-ты... - выругался старик. - Нашли место, куда бросить...
Он выбрался из лопухов и торопливо зашагал к избе. Во двор, где хлопотали
бабы, Кулагин сразу не
пошел. Облокотясь о жердяной забор огорода, он долгое время стоял, наблюдая, как
выносят столы и
готовят сиденья из чурок и досок, потом сел курить на бревна у ворот и все никак
не мог избавиться от
чувства, что он здесь лишний, что односельчане как-то без него обходятся.
Сколько сил положено было,
сколько трудов и стараний, чтобы с народом всегда быть, да не просто своим,
сельским мужиком, а
заметным, известным человеком. В его-то годы кто бы заставил деревенское стадо
пасти? А он пасет,
тянется, все по доброй воле, только б не отстать, не оторваться...
Кулагин докурил самокрутку и начал сворачивать другую. Газета в пальцах
рвалась, табак сыпался
на колени. С горем пополам слепив цигарку, старик полез в карман за спичками и
тут увидел свой бич.
Он лежал на видном месте, вытянувшись во всю длину, и надо было быть слепым,
чтобы не найти его.
Кулагин собрал его в кольцо и положил рядом. Хоть в одном нынче удача; потерял,
да нашел...
Отдохнувший от гнуса бык Фома лениво поднялся от затухшего дымокура и,
вперив в землю
красные глаза, подался к коровам. Паут к вечеру пропал, однако бык шел, по
привычке нахлестывая себя
толстым, репьистым хвостом.
Мужики возвращались с кладбища, а Кулагин все еще сидел на бревнах и изводил
махорку. Во рту
горчило, жгло пересохшее от дыма горло, но кроме курева заняться было нечем.
- Эй, Петрович! - окликнул его Федор Малышев. - Ты чего там сидишь? Давай за
стол.
- Успею... - отозвался Кулагин.
Поминки были торопливые, хотя и за столом успели насидеться, и прошлую жизнь
повспоминали
всласть. Бабы после первой стопки спохватились, разобрали подойники, ведра и
побежали к орущей
скотине. Давно не было, чтоб вот так все стадо руками подоить, да и коровы,
привычные к аппаратам,
молоко отдавали не сразу, с натугой. Однако бабы доили и похваливали, дескать,
что ни говори, а от
ручной дойки молока больше. Все фляги заполнили, впору хоть за молоковозом
посылай. Тем временем
мужики, собравшись потеснее, опрокинули по другой да по третьей стопке. Кто-то
вздохнул тоскливо
- эх, гармонь бы сейчас! И заговорили густо: "Так вроде была у Сашки гармонь. У
его Марии была.
Правда, не гармонь - аккордеон".
- Да вы что это, плясать вздумали? - ахнула старуха Малышева. - От еще не
хватало - на
поминках играть.
Но мужики раззадорились.
- Чего бы не играть? - спрашивал Иван Вальков. - Александр-то Тимофеевич,
покойничек,
любил, когда пели да плясали. Самому не пришлось, а глядеть любил!
Горелов молча сходил в избу и принес аккордеон. Мужики поглядели, пощупали
клавиши, но
играть никто не решился.
- Дайте я, - попросил Мишка-подпасок. - Я же маленько умею.
- Куда тебе! - заспорили мужики. - Это, брат, не хромка, тут надо голову
иметь. Инструмент
серьезный.
- Так я же к нашему учителю хожу, - не сдавался Мишка. - Он меня учит. У
него дома свой
аккордеон есть.
Наконец выпросил-таки. Мишке поставили на колени инструмент и приказали
играть Он долго
примеривался, щупал клавиши, трогал регистры и, собравшись с духом, заиграл.
Выходило-то ничего,
но уж так нудно, будто неграмотный по слогам нерусское слово читает. Тянул,
пилил, сбивался, однако
мужики за столом помалкивали. Хоть так, если никак...
Горелов протиснулся к старику Кулагину и, чтобы не мешать музыке, тихо
сказал:
- Петрович, я тут из описи аккордеон вычеркнул... Пускай в деревне
останется.
Кулагин на это ничего ответить не успел, потому что следователь встал из-за
стола и откланялся.
- Мне пора. Служба... А ты играй, парень, - он похлопал Мишку по плечу. -
Учись играть. Пока
у тебя только для поминок игра... Аккордеон себе оставь. Все-таки хоронить
помогал, гроб делал... По
обычаю...
После его отъезда засобирался и Кулагин. Бабы и так ругаться будут. Пока
пригонишь - ночь, а
хорошая хозяйка разве уснет, если корову не подоит да не уберет?
Его никто не удерживал, будто и не заметили, как он поднялся из-за стола.
Сидели, слушали
унылый крик аккордеона и молчали, как молчат на поминках.
Кулагин, повесив бич на плечо, шел к стаду. Солнце висело над самым
горизонтом, и длинная тень
от Кулагина все еще доставала до избы и ворот покойного. "А ко мне придут ли? -
подумал на ходу
старик. - Чтоб вот так - незваные, неприглашенные?.. Придут ли ко мне, помянут
ли?.."
Он уходил, и бич его змеился следом по белесой от солнца траве.
Узел
1
Доктор пасся в километре от разведочного участка, в густых молодых
осинниках, вымахавших
после пожара. На шее Доктора бренчало самодельное ботало, подвязанное брючным
ремнем, однако
глуховатый звук жестянки можно было услышать за сотню метров, не больше. А в
дождливую погоду да
в таких зарослях скорее лбом в круп коня врежешься, чем услышишь. С тех пор, как
жеребец
начальника партии Жорина сломал передние ноги на курумнике, лошадей на участке
путать не стали. А
те, почувствовав свободу, иногда забирались так далеко, что работавшему первый
сезон коноводу
Сычеву приходилось брать пару булок хлеба на дорогу и отправляться на поиски.
Бывало, находил.
Бывало, терялся, тогда искали и Сычева и коней.
Вся эта седельно-вьючная сила на участке числилась списанной. Таков тут был
порядок аренды:
взяли на сезон конягу в местном совхозе и тут же бумагу написали - копыта, мол,
отбросила, заездили
геологи. Как это, например, случилось с начальниковым жеребчиком - Несчастным.
Несчастный
выполз на коленях к лагерю, ржал тоненько, жалостно. Жорин не выдержал, погладил
стриженую челку
лошади и добил из револьвера в ухо. Потом повар несколько дней готовил отбивные
и даже пельмени.
Что поделаешь!..
Если коню удавалось пережить весь ад походной жизни, его возвращали в
совхоз, а бумагупохоронку
уничтожали.
Доктор принадлежал участковому геологу Сереге Лиходееву и работал в поле
второй сезон.
Приходилось Сереге возить на нем грузы, и ходить в маршруты, и даже таскать
резиновые лодки по
реке. Доктор, хотя и имел звучное имя, на вид был страшноватый: на ходу задними
ногами ступал не в
"колею", ходил чуть бочком, шея короткая, голова здоровая и вечно опущенная. Но
сообразительность
имел докторскую: с пустыми руками - подходи и хоть обнимайся, с уздой - в
мгновение
поворачивался задом и прижимал уши. День вокруг него протопчешься - не поймаешь.
Признавал
только Серегу да еще повара, словно чувствуя в нем будущего распорядителя своих
останков. Когда
Серега первый раз надел Доктору ботало, тот подозрительно прислушался к звону,
отковылял в
сторонку, лег на бок, ловко зацепил копытом веревку, порвал ее, и ботало,
звякнув, укатилось. Затем
встал и спокойно ушел в тайгу. Утром Серега собрался уж пешком маршрут кончать,
вылез из-под
полога, а конь стоит в десятке метров от него, честно стоит, ждет, когда его
заседлают и рюкзак на
хребет взвалят. А до геологов ездил на Докторе совхозный врач, он же ему и
кличку такую дал, и к
свободе приучил.
За два сезона Доктор приноровился к порядкам геологов. Идет дождь - можно в
лагерь не
приходить, все равно маршрутов не будет. Сильный ветер - тоже. Кстати, от ветра
он однажды
пострадал. Пасся на том же горельнике, трава густая, хорошая, гнуса нет. И вдруг
обгорелая сосна
рухнула и вершиной зацепила по крупу. С тех пор и стал ходить он бочком. Тоже
сначала пристрелить
хотели, да Серега пожалел.
Сейчас Доктор бродил в осинниках, лениво щипал траву; прилизанная дождем
рыхлая шерсть
лоснилась от сырости, и вокруг шеи явственно проступали твердые шишки от
паутовых укусов. А
Серега Лиходеев в промокшей и стоящей колом брезентухе продирался через заросли,
матерился себе
под нос и время от времени, остановившись, звал Доктора, прислушивался: не
зазвенит ли где? Это был
редкий случай, когда Серега искал коня. Приспичило, надо! И не ему, а начальнику
партии Жорину.
Две недели стояла непогода: то дождь, то низкая облачность. Вертолет с
инкассатором для съемки
добытого золота не прилетел. Золота скопилось многовато - пуд. Партия
одновременно работала по
двум проектам: поиски и разведка плюс добыча. И повезло. Россыпь хорошую
зацепили, второй месяц
на ней ковыряются, а она и не кончается. Серега на днях в бригаде ручного
бурения был - интересно!
Может, и на месторождение "россыпуха" вытянет... И как на зло - навесили
обязанность (еще в начале
сезона) инкассировать золото на случай нелетной погоды. Парень, говорят,
честный, молодой,
разворотливый - справится. Сложного, конечно, ничего нет: расписался в сорока
бумагах, кинул в
рюкзак опечатанные мешки и кати на здоровье Да вот беда: катить-то до базы две
сотни верст и все по
тайге. Рысью не поедешь, шагом всю дорогу, по речным косам, распадкам да
болотам. В оба конца -
неделя. Вызвал утром Жорин и говорит:
- Принимай груз.
Серега оптимистично стал предсказывать хорошую погоду в скором времени, но
Жорин сунул
вместе с кипой сопроводительных бумаг сводку погоды до конца месяца, и Серега
сник.
- С кем ехать? - вяло спросил он.
- Сычева возьмешь, больше некого послать. Пусть идет коней ловит.
- Ладно...
- Отвезешь ненужные карты и возьмешь новые, я тут переписал какие, - Жорин
вручил два
десятка карт и список.
- Бу сделано...
- И вот что. Буровики просили деньги на сберкнижки положить. Тут шесть тысяч
всего. Сделай, а?
- уже попросил начальник. - Здесь все, - и он отдал объемистый пакет.
- Некогда мне будет по сберкассам таскаться, - хотел отказаться Серега, но
Жорин его упросил:
- Я обещал мужикам. Сделай.
Собрал Серега полевую сумку, набил ее картами и деньгами, туда же засунул
жоринский револьвер,
золото уложил в рюкзак и, оставив все это у начальника, отправился к Сычеву.
Коновод Сычев лежал у себя в палатке, волосатая мощная грудь бугром
вздымалась от глубокого
дыхания, жесткая ядреная борода торчала вверх, из-под бороды виднелся крупный
угловатый кадык.
Серега с Сычевым встречался редко, мельком, когда тот привозил в лагерь продукты
и кое-что по
заказам: лучок, огурчики и всякую мелочь. Всегда Сычев какой-то одинокий,
хмурый. Позовут его
мужики выпить подпольной бражонки - откажется. Уйдет к себе в палатку, сядет,
молчит, думает.
Рассказывали, что когда он в одиночку ведет караван по тайге - всю дорогу поет,
а как в лагерь
пришел, так замолчал - слова не вытянешь.
Серега с минуту рассматривал спящего. Лицо словно забрызгано синими
чернилами: пожалуй, с
сотню мелких точек-наколок. "Чем это его так?" - подумал Серега и тронул Сычева:
- Вставай, поедем.
Сычев сразу проснулся.
- Куда это? - недовольно спросил он.
- Надо, понял?
- Не поеду, - отрезал Сычев. - Я день как сюда пришел. Отдохнуть хочу. Две
недели по отрядам
мотался...
- Жорин сказал тебя взять.
- Каво везти-то?
- Драгметалл. Со мной вместе.
- Золото? - с любопытством переспросил Сычев и уставился на Серегу.
- Ну...
Сычев секунду размышлял и вдруг согласился:
- Поехали!
Серега вышел из палатки, заглянул на кухню, отломил там кусок хлеба и,
засунув его в карман,
нырнул в гущу насквозь промокшего леса. Он не заметил, как из-под откинутого
клапана палатки за ним
пытливо наблюдает мрачноватый Сычев.
Выехали после обеда и весь остаток дня ехали молча. Сычев па поджарой
тонконогой кобылке шел
передом. Его широкая спина в зеленом дождевике и островерхий капюшон, из
которого черным
клочком торчала борода, до самого вечера маячили перед Серегиными глазами.
Коновод, пока тащились
по чистой пойме реки, дремал на ходу, его фигура, подрагивая, клонилась к
лошадиной шее, он сползал
в седле чуть набок, кобыла тоже, словно в дреме, убавляла шаг, и когда казалось,
вот-вот свалится
человек на землю, Сычев дергался, просыпаясь, хлестал концом повода по конскому
заду и ворчал:
"У-у! Скотина! Спишь на ходу!" К кому это относилось, Серега так и не понял.
Серегин Доктор, раньше никогда не подававший признаков любопытства к молодым
кобылкам,
здесь вдруг, с самого начала пути, проявил безудержный интерес к стройной
"особе" впереди. Вскинул
тяжелую голову и шел уже не опуская ее, а иногда еще настораживался и неожиданно
звонко и
отрывисто ржал. Сычевская кобылка тоже выражала беспокойство и раза два
пробовала пойти в рысь.
Серега обычно ездил, привязав поводья к седлу, тут же, из-за редкой прыти
Доктора, приходилось
держать сырой и скользкий повод в руках.
Ближе к вечеру свернули в редколесный распадок, и сонливость как рукой
сняло. То и дело надо
было уворачиваться от рогатых сучьев или отяжелевших от воды пихтовых лап.
Паутинные нити,
обросшие изумрудными мельчайшими каплями и оттого казавшиеся толщиной в хороший
шнур,
неприятно липли к лицу, висли на бровях и ресницах. Несколько раз Серегу окатило
лавиной воды с
густых вершин пихтача, и он, догнав Сычева, сказал:
- Давай ночевать. Нитки сухой нет... - и выжал берет, как тряпку.
Сычев медленно развернулся в седле, остановил коня и уставился на Серегу.
Диковатые, словно не
управляемые, глаза выглядывали из-под капюшона. Такие глаза бывают у человека,
если нечаянно
прервешь ход его глубочайших мыслей... "Тебе хорошо... Ты сухой, черт!" -
подумал Серега, глядя на
удобный (чем не палатка?) дождевик Сычева.
Наконец коновод сообразил, что от него хотят, быстро-быстро поморгал и
сказал нехотя:
- Ночевать так ночевать... мне што... место только тут хреновое. Давай на
горушку.
Доктор, почуяв кобылицу рядом, косил глаз и целился ткнуться ей мордой в
шею.
- Уйди! - махнул длинным рукавом Сычев. - Ишь, приспичило!
Поехали рядом, и Серега услышал странный жулькающий звук, будто вода в
сапоге...
- Что это? - спросил Серега.
- Селезенка екает.
- У кого?
- Не у меня же! - зло ответил Сычев.
Серега приотстал, придержав коня, и подумал: "Ну и жук. Будто мне хочется в
такую слякость по
тайге ломиться. Чего психует? За эту прогулку Жорин наверняка ему дополнительный
наряд выпишет.
Рвач. Набежали сюда как саранча, кроме как о рублях, ни о чем не думают. Едет в
дождевике, получает
больше меня да еще недоволен. Эх, народ!"
На горе остановились, расседлали коней. Сычев, пока Серега укладывал рюкзак
с драгметаллом под
седло, чтобы не замочило, достал длинную веревку и привязал кобылку к дереву.
Доктор же,
обрадовавшись свободе, буквально заплясал вокруг кобыленки. Она же нервно ржала,
словно
подсмеиваясь над неуклюжим ухажером.
Торопливо растянули тент, укосом на ветер, нарубили толстого гниловатого
коряжника, натесали
щепок со смолевого пня для растопки - запалили костер. Сычев, шурша дождевиком,
с чайником в
руках отправился искать воду. Серега забрался под тент, стянул штормовку,
повесил ее на кольях у огня.
Потом снял влажный свитер и, приладив его на длинном стволе сычевской берданки,
стал сушить в
вихре горячего воздуха над костром - так намокшая шерсть сохнет быстрее. От
свитера валил густой
пар, а на обшлагах свисающих рукавов шерсть с треском плавилась, сворачиваясь в
шарики. Серега
отдергивал берданку, стряхивал рукой рыжий налет с подпаленного ворса. В
очередной раз спасая
рукава и щурясь от дыма, Серега глянул в сторону и замер в неудобной позе. Там,
где кончается свет и
начинается увеличенная огнем махровая тьма, как изваяние возник Сычев. Пламя
высвечивало его лицо
и руку с чайником, будто он высунулся из темноты, как из-за черной занавески.
Свет плясал на рябых
щеках, а настороженные глаза смотрели на Серегу, следили за каждым его
движением. Серега не
слышал, когда Сычев подошел, хотя незаметно приблизиться на такое расстояние в
гремящем, как
жесть, дождевике очень трудно. Серега, привыкший считать себя в тайге как дома,
обязательно должен
был услышать или почувствовать приближение Сычева. Легкий холодок пробежал по и
так уже
промерзавшей спине. Неприятно вот так вдруг обнаружить, что кто-то за тобой
наблюдает. Он сорвал
свитер со ствола, бросил под тент берданку и развернулся спиной к костру. Сычев
скоро подошел,
деловито пристроил на поленьях чайник и грузно уселся рядом.
- Задубел, парень? - мирно спросил он.
- Есть маленько... - Серега натянул недосохший свитер.
Сычев достал пробный мешочек, приспособленный под кисет, и закурил. Терпко
запахло
махорочным дымком, и Сереге тоже захотелось покурить, хотя он и не курил.
Чай заварили купеческий, пачку на чайник. Но когда припахивающий распаренным
веником бурый
напиток разлили по кружкам и Серега, размешав сахар, приготовился отхлебнуть
глоток, послышался
вдруг тупой удар и резко, пронзительно в стороне заржал Доктор. Серега чуть не
выплеснул чай на
колени, а невозмутимый Сычев прокомментировал:
- Как она его, а! Не дается, тварь. Вишь, время не пришло.
Громко расхохотался и добавил:
- Торопиться-то к чему? Всему свое время!
Отставил кружку, достал пару банок тушенки и, пропоров ножом отверстия в
крышках, поставил в
костер. "Ну и охранника мне подсунули, - подумал Серега, разглядывая
короткопалые грязные руки
Сычева. - С таким только и возить золото по тайге... Что от кого охранять -
неизвестно".
- На чаю до утра тоскливо будет, - объяснил Сычев, показывая на банки, и
неожиданно спросил:
- Ты-то женатый или нет?
- Женат, конечно, - ответил Серега.
- И дети, поди, есть? - сощурил угрюмые глаза Сычев,
- Нет еще.
- Это хорошо! - обрадовался коновод. - Морока с ними потом будет. Жена-то
где живет? В
поселке небось?
- В Красноярске. Студентка она еще, на пятом курсе.
- А-а! И это хорошо. Тут-то она с тоски бы... того, а там ниче, люди вокруг
все-таки. Помогут какникак,
утешат, если что...
- Да мы переписываемся часто. Она и не скучает. Обещала приехать скоро.
- Никудышная работенка у вас. Да и опасная.
- Кому как! - рассудил Серега. - А нам с женой нравится.
- Болтайся по тайге туды-сюды, - продолжал Сычев. - С золотом еще... Народ
разный тут
шастает... А много везем-то?
- Пуд. Народ спокойный. А потом, ты же не так просто со мной поехал, а для
охраны...
Сычев, выхватывая горячие банки из костра, буркнул:
- Знаю. Приходилось уж охранять. Зарплату на рудники сопровождал.
- Тем более!
Разговорился молчун Сычев, и Сереге стало спокойнее. "Вид у него свирепый, а
так мужик ничего",
- выбирая куски мяса из банки, думал Серега... А коновод все рассказывал и
рассказывал. То про
Колыму, где он жил с одной бабой и сына завел, да сволочь баба не уберегла,
помер мальчишка. И о
том, как падал однажды на вертолете, не разбился, правда, но с тех пор больше не
летает на них, потому
и подался в коноводы. И как однажды, когда работал в другой партии, вез продукты
на двух лошадях и,
пока разыскивал в тайге отряд, - сам съел половину, а вторую половину угробил,
выкупавшись в реке.
А тот несчастный отряд полтора месяца на двух вертолетах искал, в свою очередь,
Сычева с караваном.
Серега, увлеченный рассказами, спросил, показывая на синюю рябь по лицу:
- А это... откуда?
Сычев нахмурился, погладил пальцами рябую кожу на щеке, вздохнул и нехотя
сказал:
- Да было дело... Угольной крошкой в шахте посекло.
И замолчал. За весь вечер слова не сказал. После ужина вынул кусок тряпки,
долго и старательно
чистил берданку, смазал затвор и зарядил.
- С нее на три метра с подбегом... - попробовал разговорить Сычева Серега.
Но тот стрельнул
глазами в его сторону и промолчал.
Дождь усиливался. А недалеко, раскатисто и тревожно, ржали лошади.
На следующий день с утра прошли километров тридцать и остановились обедать.
Сомнений не
было: сычевская кобылка явно "гулялась", и коновод, вытягивая ее вдоль спины
кнутом, материл сам
себя, что угораздило-де его ехать на кобылке, жеребец покоя не даст всю дорогу.
На привале, как обычно, Сычев привязал свою лошадь, только теперь не
веревкой
...Закладка в соц.сетях
