Жанр: Драма
Таежный омут (Повести и рассказы)
...чего мужик, - ответил старик Кулагин, удерживая рукой
дергающуюся щеку. -
Когда тверезый - ничего. Это когда выпьет - дурной, а так ничего.
Щека не унималась. Обычно при расстройстве старик научился быстро
справляться с неприятным
подергиванием - сядет, погладит щеку, подумает о чем-нибудь хорошем, про внуков,
например, -
глядишь, и отпустило. Сейчас же начинало перекашивать глаз, голову тянуло к
левому плечу - не
хватало еще, чтобы его коробило на людях. Приступ начался сразу после выстрела,
едва в воздухе
запахло жженым порохом. Однако дым уже разнесло, рассеяло, но сковывание,
стягивание мышц не
прекращалось. Он заметил в траве закоптелую стреляную гильзу, вдавил ее сапогом
в землю, растоптал,
как топчут что-то отвратительное и гадкое. Освобождения не было. Кисловатый
запах пороха забивал
нос. Ко всему прочему шофер Попков, оттащив пса за огород, вернулся во двор и
сел рядом со стариком
чистить пистолет.
- Ты это... ты уйди, а? - попросил Кулагин. - Не могу...
Попков удивленно покосился на старика, пожал плечами и ушел в кабину
"газика". Старик
зажмурился, как мог крепче сжал кулаки - это тоже иногда помогало, - но стоило
приоткрыть глаза,
как взгляд упирался в лежащего на крыльце Сашку-Беса, и щека прыгала сильнее.
Стараясь отвлечься,
он пробовал смотреть на коров, бродящих по поляне, разглядывал никелированного
козла на капоте
машины, видневшегося через проем калитки, однако упорно возвращался к крыльцу.
Труп притягивал
взгляд и мысли. Старик Кулагин представил себе, как падал с крыльца Сашка:
наверное, прошел по
двору - согбенный, механически переставляющий ноги и палку, - стал подниматься
по ступенькам и
уже ступил на последнюю, но тут с ним что-то случилось. Он замер, согнулся и
начал падать. Палка
отлетела в сторону, руки потянулись к перилам и, не достав их, повисли в
воздухе, он опрокинулся
навзничь, да так и застыл...
От этих мыслей Кулагину стало совсем нехорошо. Он почуял какую-то боязнь,
словно в детстве,
когда бегал на кладбище смотреть похороны. Боязно и любопытно. Однако он тут же
открестился - вот
еще, ему ли бояться мертвых? На фронте такого насмотрелся - не приведи бог.
Отца-мать схоронил, а
сколько друзей-фронтовиков? Да и сам он теперь в таком возрасте, что стыдно
бояться. Сохатый на что
уж зверь дикий да пугливый, а и то в старости ничего не боится. Бывало, на коне
подъедешь в упор, он
же стоит, смотрит на тебя и ухом не ведет. Сохачьи телята тоже непугливые,
другого и поймать можно,
погладить, но они-то не боятся, потому что не понимают еще, ребятишки.
Кулагин мог и уйти куда-нибудь, чтобы не расстраивать себя, его никто не
держал. Что из того -
понятым записали? Все равно протокол потом дадут прочитать. Да и что здесь можно
написать
лишнего? Он не первый раз попадал в понятые и обязанности знал хорошо. Выйти
хотя бы вон на
улицу, поглядеть коров, заодно подождать своего подпаска Мишку, однако старик
сидел под забором на
вросшем в землю тележном передке и будто сам врос.
Попков вычистил пистолет и, вернувшись во двор, присел рядом со стариком.
Он, похоже, томился
от безделья и жары и не знал, куда себя деть.
- Слышь-ка, а правду говорят, будто он власть над конями имел? - неожиданно
спросил шофер.
- Будто любой конь как увидит его, так и стелется, так и увивается?
Кулагин не ответил. Попков заметил, что старик держится за щеку, и участливо
спросил, не зуб ли
мучает, а если зуб, то можно спросить у доктора какого-нибудь лекарства. Кулагин
снова промолчал, и
шофер стал смотреть на Горелова, который дописывал уже четвертую страницу.
- Вот работа, - вздохнул Попков, имея в виду следователя. - Штаны украли -
дергают, человек
помер - дергают. А писанины-то сколько - мать моя-а!.. А еще я слыхал, будто Бес
в трубу вылетал.
Один мужик рассказывал. Говорит, заехал к нему переночевать. Ну, легли спать, а
мужик этот возьми и
трубу-то закрой. Ночью слышит - грохот, сажа посыпалась. Спичку зажег, а Бес
стоит у печи, чумазый
весь, и голову чешет. Вдарился об вьюшку... Врал, конечно. Это какую трубу надо,
чтоб его
протолкнуть?
Между тем Горелов позвал Шмака и велел начинать медицинский осмотр трупа.
Шмак вынул из
пакета резиновые перчатки, со скрипом натянул их на руки. Вдвоем с Попковым они
расстелили
брезент, переложили труп, и шофер вызвался писать под диктовку эксперта акт
медицинского осмотра.
- На вскрытие повезем? - спросил Горелов.
- Нет смысла, - осматривая тело, сказал Шмак. - У него просто остановилось
сердце. Да и
возраст... Тем более жара такая, пока привезешь...
Кулагин снова закрыл глаза, напрягся, скорчившись в неудобной позе, - на
секунду полегчало.
"Жил бы среди людей, так помогли бы, - подумал он, - а то, конечно, здесь-то
упал - и поднять
некому..." Старик неожиданно вспомнил, как видел Сашку последний раз живым. Дело
было весной,
как раз выпала очередь Кулагину пасти деревенское стадо, и он, помня, что в
Чарочке трава должна
подрасти, пригнал сюда скотину. Распустил стадо вот так же по поляне, а сам
подъехал к избе. Хозяин
сидел на скамейке возле калитки: на плечах драный, засаленный дождевик, на ногах
опорки от валенок.
Незнакомый человек и напугаться может.
- Сидишь? - не здороваясь, спросил Кулагин.
- Сижу, Митя, - проронил он. - А что мне еще делать? Сижу да сижу.
Кулагин за полдня, пока гнал скот, намолчался в одиночку. Кричал, конечно,
много, до хрипоты
наорался: молодняк весной в стаде не удержишь. Чуть отвернулся, замешкался - и
разбежались по
кустам, задрав хвосты. Да ведь это ругань одна. Можно было поговорить с Сашкой,
хотя бы про пасеку
спросить - как перезимовала, будет ли нынче взяток (как-никак, у самого пять
колодок) - или уж
просто посидеть с ним, покурить. Однако старик Кулагин даже с коня не слез.
- Ну и сиди, - бросил он и уехал на бережок. Там спешился и, пока коровы
паслись, вздремнул на
солнцепеке, потом пообедал всухомятку, на полую речную воду посмотрел.
Великоречанин тоже
выходил на берег, только немного подальше. Остановился у обрыва и, опершись на
костыль, долго
стоял, изредка поглядывая в сторону Кулагина. Ветер хлопал лохмотьями дождевика,
трепал длинные
седые волосы: чужим глазом посмотреть - бес, да и только...
- Пиши, - скомандовал Шмак. - Смерть наступила около двадцати часов назад,
то есть
двадцатого июня между двенадцатью и тремя часами ночи... Есть?
- Есть, - сказал Попков. - А что его ночью понесло? Может, и правда летал?
Он хохотнул, однако его шутки никто не поддержал. Горелов посмотрел на
шофера, чему-то
вздохнул и стал читать протокол.
- Дальше, - продолжал Шмак. - При внешнем осмотре трупа никаких повреждений
не
обнаружено. Кости рук и ног целы. На голове имеется старый шрам величиной...
пять сантиметров,
расположенный в затылочной части.
У Кулагина заныла раненая рука. Боль сначала нешибко дернула покореженные
пальцы, но потом
закрутила, словно перед непогодой. Старик поморщился и здоровой рукой нащупал
кисет в кармане.
Горелов заметил, что Кулагин закуривает, и подсел к нему.
- Эх, давно махорочки не курил! - вздохнул он. - Насыпь-ка и мне, Петрович.
И на вот, читай и
расписывайся.
Он положил протокол на колени старику и взялся сворачивать цигарку. В это
время прискакал
Мишка-подпасок. У лошади ходуном ходили бока, с крупа валилась пена - видно,
торопился, гнал, не
жалея. В другой раз Кулагин поругал бы парнишку, но сейчас безразлично глянул на
запаленного
меринка и уткнулся в протокол. Мишка отпустил коня и осторожно вошел во двор.
- Что - убийство? - зловещим шепотом спросил он старика.
Тот поднял голову и неожиданно рассердился.
- Ну-ка, иди отсюда1 Живо! Маленький еще смотреть. Иди вон собирай стадо,
скоро гнать.
Подпасок Мишка покорно вышел на улицу и, спрятавшись за воротами, стал
глядеть сквозь щель.
- Пишите, - командовал Шмак. - На тыльной стороне ладони правой руки трупа -
наколка...
так, сейчас... цифры "6281". Заметны следы вытравливания, в виде сетки мелких
шрамов.
Из омшаника неожиданно донесся какой-то грохот, возня, затем неразборчивый,
ворчливый голос.
Через минуту оттуда появился Иван Вальков. Он смел с головы паутину,
встряхнулся, будто разгоняя
озноб, и замер, уставившись на Шмака с Попковым.
- Чего это вы? - спросил он испуганно. - Вы чего с ним делаете?
Шмак диктовал шоферу и на Ивана не обратил внимания.
- Петрович! Это чего они с ним делают? - Вальков глянул на старика, затем на
следователя
Горелова.
- Уже выпил где-то, - спокойно сказал Горелов. - По лицу вижу - выпил.
- Ну, выпил, - согласился Иван. - А что? Я старика помянул, Александра
Тимофеича. По
христианскому обычаю положено... А чего они с ним делают?
- Эх ты, горе-понятой, - протянул Горелов. - Читай протокол и расписывайся,
пока совсем не
развезло. А то на жаре быстро...
Вальков пошарился в карманах и, звякнув мелочью, подошел к Шмаку,
склонившемуся над телом.
Постоял, раздумывая и копаясь в кармане, потом вдруг оттолкнул эксперта и присел
возле головы
покойного.
- Вы что?! - возмутился Шмак, едва удержавшись на ногах. - С ума сошли?
- Отодвинься, - буркнул Иван. - Не мешай.
Вальков закрыл Сашке глаза и, не найдя пятаков, положил двадцатник и трынку.
Лицо Ивана
вытянулось от напряжения, руки крупно подрагивали.
- Товарищ капитан! - озлился Шмак. - Уймите вы его! Он мне не дает работать!
- Вальков! - окликнул следователь. - Иди сюда. Читай и расписывайся... Где
выпить-то успел?
- Не ваше дело, - отрубил Иван. - Я старика помянул.
Он взял протокол, не читая, перелистал и сунул Горелову.
- Не буду.
- Что "не буду"? - удивился следователь.
- Подписывать не буду. Пошли вы все...
- Вальков, ты что развоевался? Ты сначала прочти, - Горелов протянул бумаги.
- Здесь чисто
формальный протокол.
Старик Кулагин, слушая перепалку, вспомнил еще одну встречу с Бесом... Лет
восемь назад
Кулагин поехал в Чарочку на рыбалку. Время было осеннее, разбитый проселок
замерз шишками, и
телегу так трясло, что зубы стучали. Да еще конь попался молодой, пугливый, от
любого куста
шарахается. А километрах в трех от деревни встал, и ни с места. Ушами прядает,
храпит, будто зверя
чует. Кулагин соскочил с телеги, взял его под уздцы, хотел в поводу провести, но
куда там! Брыкаться
начал, из оглобель выпрыгивает, на дыбки становится. Кулагин разозлился и по
морде жеребчика раз да
другой. В сердцах-то по сторонам не поглядел, а тут слышит, кто-то окликает его
негромко. Обернулся,
и нехорошо сделалось - Бес на дороге стоит, опершись на палку, и смотрит на
Кулагина. Котомка за
спиной, дождевик и валяная шляпа - видно, издалека идет.
- Митя, не бей скотину, - попросил он. - Поиграет да отойдет. Молодой...
Жеребчик и впрямь успокоился, пошамкал окровавленными губами и ткнулся
Кулагину в плечо.
- Носит тебя... - проворчал старик Кулагин. - Кони шарахаются...
Он сел в телегу, поправил сползший набок обласок и поехал. Однако за
поворотом остановился,
дождался Беса и предложил сесть. Тот охотно забрался на телегу и неожиданно
похвастался:
- А я, Митя, из района иду. Пенсию мне колхозную дали, двенадцать рублей!
- Это за что же тебе дали? - спросил Кулагин.
- Как за что? Я ведь работал, - рассмеялся Сашка счастливым смешком.
Кулагин замолчал и за всю дорогу словом не обмолвился. Перед самой Чарочкой
телегу подбросило
на колдобине, обласишко хряпнулся о мерзлую землю, и корма его расшиперилась,
как рачья клешня.
Кулагин позеленел от досады, схватил топор и в минуту изрубил, испластал облас в
щепки. Что теперь
делать без обласа? Только назад, домой, отрыбачил...
- Поехали, Митя, я тебе свой дам, - предложил Сашка. - Я все одно сейчас не
рыбачу.
Ведь была мысль - не связываться, не брать, но не выдержало сердце: на
озерах перед ледоставом
весь карась на плаву, так и бродит, так и чмокает в водорослях. Взял, расставил
сети, а ночевать решил
остаться в пустующей избе на краю бывшей деревни. Только печь затопил - Бес вот
он, пришел к себе
звать. Кулагин отказался, и тогда тот сходил домой и принес литр водки.
- Давай, Митя, выпьем мировую.
- Вон ты что! - догадался Кулагин. - Умасливать пришел!
В этот же день он снял сети, забросил их в телегу и на ночь глядя стал
запрягать коня.
- Зря ты, Митя, - тянул Бес, печально глядя на сборы. - Жизнь-то на закат
пошла... Зря.
- Чтоб я с тобой - мировую? Да ни в жисть! - резал старик Кулагин.
- Жестокосердый ты, Митя, - вздыхал Сашка. - Такую войну прошел, а
жестокосердый...
- Потому что вот где у меня война! Вот! - старик похлопал раненой рукой по
своей шее. - Я
здоровье на ней положил! - Он сел в телегу и погнал коня.
Бес что-то кричал вслед и все повторял: Митя, Митя, Митя...
Кулагина же всегда раздражал его говорок. Хоть бы раз по-мужски выматерился,
возмутился. А то
все просит, молит, уговаривает, в глаза норовит заглянуть - будто собака хвостом
виляет. Научили его
в плену лебезить, думал Кулагин, не мужик, а баба бесхарактерная. И голос, как
вернулся из плена, стал
какой-то писклявый...
Горелов не стал больше упрашивать Ивана подписать протокол. Вот-вот должен
был подъехать
председатель сельсовета, человек ответственный и серьезный. Иван сел на крыльцо
и тупо уставился на
Шмака.
- У него родные есть близко? - спросил Горелов. - Имущество надо вывозить
отсюда. Растащут
еще, наделают хлопот...
- Где там, - отмахнулся Кулагин, - сестра есть, так кто знает, где живет?
Убегом из колхоза
ушла, без паспорта. Сразу после войны и ушла.
- А дети?
- Откуда у него дети? - бросил старик. - Нету.
- Мужики, а правду говорят, он кладеный был? - неожиданно спросил Попков и
перестал писать.
- Будто его немцы в плену...
- Не отвлекайтесь, - оборвал шофера Шмак. - Пишите: дыхательные пути
свободны. На левой
стороне груди трупа имеется шрам величиной два сантиметра...
- Что ж, придется составлять опись имущества, - решил Горелов. - Передадим в
сельсовет. И
хоронить сельсовету придется... Вот так, жил-жил человек, и чужие люди хоронить
теперь будут.
- Я буду хоронить, - отрубил Иван. - Я ему сам и гроб сделаю, и похороню. Я
ему не чужой, -
он обвел взглядом всех и остановился на Кулагине. - Это ты, Петрович! Все ты! -
крикнул он. - Ты
ему в Чарочке житья не давал! И Марейка из-за тебя убежала!
- Почему это из-за меня? - возмутился старик. - Я Марейку словом не обидел.
Она девка
хорошая была. И ты на меня не тычь! Сопляк еще! Марейка ко мне сколь раз
прибегала, совета
спрашивала!
- Успокойся, Дмитрий Петрович, - Горелов взял его за рукав и повлек за
собой. - Пошли со
мной, поможешь составить опись. А то я в пасеках не разбираюсь. Пойдем.
Вальков выругался и, сбежав с крыльца, сшиб ногой подпорку на стайке. Овцы
гурьбой высыпали
во двор и прямым ходом устремились на улицу.
- Ты что делаешь? - крикнул Горелов. - Овец пересчитать надо!
- Скотина голодная, - бросил Иван и направился в кузню, где у Великоречанина
была столярка.
- Тверезый - ничего, но выпьет - дурак дураком, - сказал Кулагин. - Завтра
прощенья
просить придет.
- Мишка! - вдруг позвал Иван. - Нечего за воротами отираться. Айда со мной.
Александру
Тимофеичу гроб делать будем.
Мишка бочком прошел мимо трупа, задержался на секунду, тараща глаза на
покойного, и догнал
Валькова.
Когда Горелов с Кулагиным ушли в леваду считать ульи, Шмак с Попковым
перевернули мертвого
и сняли рубаху. Шмак сосредоточенно ощупал позвоночник и встал, опустив руки.
- Что? - настороженно спросил Попков.
Не отвечая ему, Шмак с треском содрал перчатки и, опустившись на колени, еще
раз прощупал
позвоночник.
В июне, когда в Чарочке отсеялись, а покосы еще не поспели, один за другим
стали возвращаться
фронтовики. В деревне стихийно вспыхивали развеселые, с гармонями, плясками, с
воспоминаниями и
слезами, гулянки. Столы накрывали во дворах, но когда сбегалась вся Чарочка,
открывали ворота, и
застолье вытягивалось на улицу. Народ ходил на гулянку со своей едой и питьем,
тащил табуретки,
столы и скатерки. Ели-пили мало, зато пели да плясали легко. И плясали до
полуночи, и пели до
рассвета, и ходили ватагами из конца в конец деревни. Бывало, что вся гулянка
утром шла на ферму и,
управившись с коровами, вновь садилась за столы.
На первые встречины Великоречанин не пошел. Мать с Марейкой уговаривали -
пойдем,
нехорошо в избе сидеть, когда миром гуляют или работают. Он отказался и просидел
весь вечер на
крылечке, слушая, как веселится отвыкший за войну от праздников народ. А возле
кузни сидела немка
Кристина с дочерью Анной-Марией. Обе рукодельничали, что-то там шили-кроили, но
тоже слушали и
провожали глазами поющие ватаги односельчан. Второй раз за Сашкой пришел Федор.
Марейка на шее
повисла - пойдем да пойдем, и мать уговаривала: мол, привыкать надо, что же, так
и будешь теперь от
народа прятаться?
- Так не звали меня, - возражал он. - Что ж я, незваным пойду?
- А туда никого не зовут! - заверил Федор. - Гулянка-то общая, и праздник
наш общий.
Не удержался, пошел. Сел на самом краю, подальше от фронтовика, руки на
коленях сложил -
хоть послушать, хоть про себя попеть-подтянуть. Справа - мать, слева - Марейка,
напротив - Федор.
Застолье гудит, попервости-то будто и внимания на него не обратили. Вернее, шло
все, словно так и
надо. Кто-то даже поздоровался, председатель колхоза про сенокосилку спросил: к
Сашке уже
привыкали, но только не за столом, а в кузне. На следующий день после
возвращения он даже в
правление не зашел, а прямым ходом отправился в колхозную кузницу. Хотел
поглядеть, но встал к
наковальне и лишь к вечеру едва оторвался. Накопилось работы без кузнеца - и за
год не переделать.
Чуть застучал молоток - и народ повалил. Заметно было, многих любопытство
разбирает, так и
вертится на языке спросить, однако люди помалкивали. День прошел, неделя -
новость, что Бес с того
света вернулся, помаленьку стареть начала. Да и здесь, за столом, что на него
пялиться, когда
фронтовичок вот он, сидит во главе стола, смеется, медалями побрякивает.
Но поднялся Дмитрий Кулагин, тряхнул головой, гимнастерку под ремнем
расправил.
- А что? Если б мы таким миром на немца не поднялись, так, пожалуй, и не
одолели бы, а? А мы
вот поднялись да одолели! Миром-то и тятьку бить легче!
И поглядел долгим взглядом на Сашку. Сощурился, будто прицелился, прикусил
губу. Застолье же
еще пуще загудело. Великоречанин опустил голову, а Кулагин вдруг кулаком по
столу:
- Подыми голову! В глаза смотри!
Народ чуть притих, завертели головами, а Дмитрий рывком опрокинул стакан,
утерся рукавом.
- Поднялись, да не все... Нашелся один. Все под пулю - а он в плену
отсиделся. А теперь за наш
стол победы пришел!
- Митька, брось! - сказал Федор.
И стало совсем тихо. Лишь ребятишки, виснувшие на заборе, продолжали о чемто
спорить, но и то
вполголоса. Сашка поднялся из-за стола и пошел в ворота. Он старался не волочить
ноги, не хромать
по-утиному, но земля качалась, не держала...
- Чего ты начал-то? - за спиной спросил фронтовик. - Тоже нашел время...
- Ты еще ничего не знаешь! - отпарировал Кулагин. - Он, знаешь, где был,
когда мы с тобой...
- Да знаю, - перебил его фронтовик. - Нехорошо получилось.
Люди за столом молчали, виновато отворачивались.
- Верно Митька говорит! - поддержал Кулагина кто-то из раненых фронтовиков.
- Если б все,
так легче было...
- Моего-то убили, а этот живой ходит! - раздался женский голос и тут же
сорвался на
причитание.
- Его тоже убивали... - вмешался Федор. - Да не один раз...
Застолье опять заговорило вразнобой, задвигалось, и отставленная гармонистом
однорядка
тоненько пропела запавшим голосом...
Он вернулся домой, сел на крыльцо. Вечер морил духотой, раскаленная за день
земля исходила
жаром. Лето выдалось теплым: то проливные дожди, то зной. В огородах рано
зацвела картошка, поздно
сеянные хлеба выгнали колос, трава на лугах по пояс выдурила. Всю войну Чарочка
страдала от
неурожаев. Ранние заморозки и дожди гноили картошку, хлеб если и вызревал на
сиротском подзоле, то
уходил под ранний снег. А тут, словно в благодарность за муки, за бабьи
мытарства, худая земля
уродила так, что хоть камушек урони - и тот прорастет.
Сашка слушал отдаленный шум застолья, и мысли приходили дурные, тоскливые.
Неужто теперь
так и придется ему глядеть на чужое веселье со стороны, а своего не будет? За
этим выживал он, за этим
возвращался домой? На глаза попалась свитая в кольца веревка, она висела тут же,
на стене у крыльца.
Вспомнился капитан Панченко. Легко ушел капитан, не захотел выжить. А ему вот
пришлось не
только выжить, но и жить!
Он осмотрелся. Немка Кристина с дочерью сидели на своем месте, возле
кузницы, и что-то опять
шили. Сашка поймал взгляд Анны-Марии и отвернулся. Немцы прижились в Чарочке,
собираются избы
свои ставить. Как-то Кристина подошла к нему с разговором: дескать, муж со
сплава придет - дом
строить будем. Место нам возле вашей усадьбы поглянулось, есть где огород
распахать. Ты не против,
если рядом построимся?.. Обе немки вели себя с ним уважительно, по имениотчеству
величали, а
разговаривали как-то виновато, все боялись стеснить либо еще какие хлопоты
доставить. Муж
Кристины, чтобы лишний раз не ходить через двор, с разрешения Великоречанихи,
калитку новую
сделал, прямо у кузни. Народ в деревне привык к немцам. Говорят, поначалу-то, в
войну, всяко бывало.
Косились на них, ребятишки их детям проходу не давали. Однако какую колхозную
работу ни возьми -
немцы не отстают. И уж что сделают - стога ли сметают, полосу ли вспашут, -
любо-дорого
посмотреть. Глядишь, и совсем приживутся немцы, и избы поставят, и скотину
заведут. Деревня
работящих да хозяйственных любит.
Сашка снял веревку, намотал ее на кисти рук, потянул, попробовал на
прочность. Ничего,
выдержит. Ему стало душно, он стащил рубаху, расшнуровал корсет на пояснице.
Все, хватит. Видно,
судьбе так угодно было: сходил в отпуск с того света на этот, поглядел, как люди
живут, а сейчас пора
назад, нагостился. Можно сказать, ему счастье выпало узнать, чем дело кончилось.
Не каждому такое
позволено.
"Только уйти надо, - подумал он. - Нехорошо здесь-то... Мать с Марейкой
перепугаются". И, не
медля больше, он встал и пошел прямиком к лесу, мимо кузни, через огород - тем
же путем, каким
пришел. В лесу голое тело облепили комары, но Сашка уже не чувствовал их. Идти
было легко, ноги
двигались свободно, лишь расшнурованный корсет вихлялся на пояснице и мешал
ходьбе. Он на
секунду остановился, снял ненужный груз и швырнул его на дорогу. За спиной чтото
ворохнулось,
треснул сучок. В сумеречном свете леса ему почудилось, будто за ним кто-то
крадется. Он прислушался:
в деревне орала гармошка и визгливые женские голоса выговаривали частушки.
Он попытался бежать, но после нескольких шагов ослабел, ухватился за дерево.
И сзади,
показалось, тоже кто-то бежал. Успокоив себя - дескать, это ему лишь кажется, -
Великоречанин
двинулся дальше без оглядки. Дорога, выворачиваясь из леса, тянулась полями,
вела меж цветущих
хлебов к одинокой черемухе среди отцовой полосы...
Шмак уже заканчивал осмотр, когда из левады вернулись Горелов и старик
Кулагин. Следователь
направился было в избу, однако Шмак жестом остановил его и показал на покойного.
- Взгляните, товарищ капитан.
Горелов откинул брезент, выпрямился. Позвоночник Великоречанина напоминал
ствол
изуродованного ветром дерева, широкие росчерки шрамов покрывали всю спину.
- Двойной перелом позвоночника, - объяснил эксперт, дописывая акт
медицинского
освидетельствования. - Один из них - с большим смещением. По логике вещей,
спинной мозг должен
был порваться. Случай уникальный.
- Когда это было? - спросил Горелов.
- Скорее всего, в войну...
- В войну? - Следователь обернулся к Кулагину: - Ты что-нибудь слыхал,
Петрович?
- Да слыхал, - проронил старик. - Разное болтали...
- В местах переломов вживлен металл, - продолжал Шмак. - Похоже, для
фиксации дуг и
отростков. Короче, здесь много непонятного.
- Он что же, от этого и умер? - Следователь накрыл покойного брезентом и
отошел к крыльцу. -
Вот так штука...
- Нет, по всей видимости, внезапная остановка сердца, - сказал Шмак. - А
проще - старость.
Надо бы показать его товарищам из райбольницы - случай особый.
- Значит, придется везти в город, - вздохнул Горелов. - По такой жаре...
Покойник ждать не
будет...
- Ничего! - бодро сказал эксперт. - Давайте вашу машину.
- Вы знаете что, мужики, - вдруг вмешался шофер Попков, - оставьте-ка эту
затею.
- Вас не спрашивают, - бросил эксперт. - Идите в машину, сейчас поедем.
- Слушай, а может, в самом деле оставим? - предложил Горелов.
- Я же вам объяснил, - удивился эксперт. - Это уникальный случай.
Попков что-то пробурчал и направился к машине.
- Да, конечно, я вам напоминаю этакого капризного мальчика! - вдруг
разозлился Шмак. - Вы
поймите, наконец, это не прихоть!
- Ладно тебе, - поморщился Горелов. - Езжай... Только быстро. И председателя
сельсовета
пошевели там. Пускай едет, надо же имущество куда-то определить.
Шмак порывисто вышел со двора и сел в машину.
- Поехали! - распорядился он.
- Не понукай, не запряг еще, - проворчал из-под машины Попков. - Горячий
больно. Гляди,
шею на повороте не сломай...
- Езжай, Попков! - крикнул следователь. - Нечего тянуть!
- Какие вы шустрые! - огрызнулся шофер. - Господа нашлись: Попков туда,
Попков сюда! А у
меня кардан болтается! Сделаю - поеду.
В это время из бывшей кузни появился Иван Вальков с подпаском Мишкой. Они
остановились
возле покойного, Иван достал складной метр и начал обмер.
- Запоминай, Михайло, - командовал Вальков, - Длина - сто девяносто. С
напуском
положим... двести десять. Теперь ширина... с напуском будет сто в плечах и...
пятьдесят в ногах.
- А в вышину? - спросил Мишка без прежнего испуга в голосе.
- В вышину две доски делают, понял? - Иван отряхнул волосы от стружки.
- Понял, чего там не понять, - деловито сказал подпасок и вскинул голову,
выглядывая через
забор.
Бык-производитель Фома с утробным ревом подходил к избе. Шарахнулась в
сторону угодившая на
его пути телка, веером рассыпал
...Закладка в соц.сетях
