Жанр: Драма

Таежный омут (Повести и рассказы)

сторінка №4

ись овцы. Фома, измученный гнусом и ко всему
безразличный,
пересгупил через бревна и уперся рогами в поленницу. Шея его набрякла,
закровенели глаза, и на
изъеденной паутом шкуре проступили шишки. Мелкие юркие мухи облепляли быка и
травили раны.
Фома взрыл землю, рявкнул по-медвежьи и даванул поленницу. Нижняя ее часть
прогнулась, затрещало
прогнившее дранье забора, поленница дрогнула, перекосилась и с грохотом
обрушилась на Фому. Бык,
расшвыривая дрова, отскочил назад и свирепо покрутил головой. И тут на глаза ему
попала машина.
- Уберите быка! - запоздало крикнул Шмак, выглядывая из кабины.
Но в следующее мгновенье он захлопнул дверцу и прижался к стенке - Фома с
ходу пропорол
брезент, и голова его застряла между стоек.
- Что делает, а?! - старик Кулагин сорвался с места и закружился в поисках
бича. - Вот тварь!
- Счас я его! - крикнул подпасок Мишка и схватил черенок от лопаты. - Счас
он попляшет!
Фома вырвал голову из кабины и отпрянул, чтобы ударить снова.
- Попков! Отгони машину! - крикнул Горелов. - Разобьет к чертовой матери!
Попков что-то ответил из-под "газика", но его не услышали. Бык ударил рогами
в борт, промяв
облицовку, и, упершись, налег. Машина качнулась, однако не поддалась.
- Вот я тебе! Я тебе! - орал Мишка, охаживая черенком по бычьей спине. -
Куда т-т-ты, рожа?
Ку-уда?!
Черенок после нескольких ударов сломался. Подпасок отбросил его и выхватил
из травы бич.
- Иди! Иди отсюда! - прикрикнул шофер Попков и, высунув руку из-под машины,
ударил
ключом по копыту. Ключ звякнул будто о железо, но бык и ухом не повел. Мишка
распутал бич и
вытянул Фому вдоль спины.
- Я тебе!.. - забористо выругался подпасок и размахнулся для следующего
удара. Но конец бича
захлестнулся за что-то сзади, и Мишка чуть не упал.
- И его стреляйте! - неожиданно крикнул Иван Вальков и по-дурному захохотал.
- Что вы
палкой-то? Стреляйте! Шлеп - и крышка! Ну?!
- Отгоняй быка, советчик! - одернул его следователь. - Что стоишь?
- Разобьет, стерва! - горячился старик Кулагин. - Как пить дать своротит!
Веревку! Веревку
надо!
- Да что твоя веревка! - хохотал Иван. - Вы стреляйте его! Бейте! Он, поди,
тоже бешеный!
Горелов выругался и, перескочив через забор, сел на водительское место.
Заметив это, Попков на
четвереньках выбрался из-под машины и тоже заскочил в кабину. "Газик" рыкнул
мотором и лихо дал
задний ход. Фома, потеряв опору, сунулся вперед, закрутил головой. В это время к
нему подкрался
Кулагин и ловко набросил веревку на рога. Другой конец он перекинул во двор и
завязал там за столб.
Фома натянул веревку до упора и тяжко вздохнул.
- Сиди теперь, - удовлетворенно сказал Кулагин. - А то ишь разбушевался.
Иван Вальков поглядел на усмиренного быка и начал собирать щепки, сухие
коровьи лепешки и
другой мусор. Сложив все это кучкой на дороге, он развел дымокур и, сунув спички
в карман, вернулся
во двор. Бык, едва почуяв дым, всхрапнул, легко оторвал веревку и встал в
спасительную струю
дымокура. Тут же к нему примкнули две боязливые телки, потом несколько коров, и
скоро разбредшее
стадо собралось вокруг Фомы. Его толкали в бока, напирали сзади, овцы, зажатые
коровами, лезли к
нему под брюхо, но бык стоял невозмутимо и покойно жмурил глаза.
- Михайло! - позвал Вальков. - Ты мерку не забыл?
Подпасок смущенно похлопал глазами и стал сматывать бич.
- Говорил же - запоминай, - проворчал Иван. - Молодой, а памяти нету.
- Так Фома же... - растерянно сказал Мишка.
- Сам ты Фома, - рассердился Вальков. - Давай, меряй теперь сам. Учись, пока
я живой.
Подпасок взял метр и подступил к покойному.

- Смелей! - прикрикнул Иван. - Чего трясешься?
Следователь, проводив машину, вернулся к избе и в задумчивости остановился у
калитки.
Пропотевшая на груди милицейская рубаха и вытянутые на коленях пыльные брюки
делали его
похожим на уставшего после работы мужика. Он глядел, как Мишка неуклюже суетится
возле
покойного, тер подбородок и хмурился.
- Ты чему его учишь? - заметил Кулагин, исподлобья глядя на Ивана. - Ты что
парнишку
заставляешь?
- Не твое дело, - отрезал Вальков. - Гробы учу делать. Пускай привыкает.
- Чего бы доброго, - проворчал старик. - Гробы... Мишка, бросай, рано тебе
возле покойников
ходить.
- Мишка, меряй! - приказал Иван. - Не слушай его.
Подпасок остановился в замешательстве, глядя то на одного, то на другого.
- Ну, учи, учи, - бросил старик и подошел к Горелову. - Ты его и пить научи,
учитель.
- Пить не надо учить, - сказал Иван. - Сам научится. А гроб делать надо
учить. Помрешь -
похоронить некому будет. Сельсовет хоронить будет.
- Эх, Иван, Иван, - Кулагин покачал головой. - Сам, как этот... И парнишку с
толку сбиваешь.
Мишкин отец с меня спросит.
- Что - Иван? Ну что - Иван? - взъярился Вальков. - Ты его, гли-ка, чему
научил? - Он
выдернул у Мишки бич, торчащий за поясом. - Ты-то чему обучил? - Он швырнул бич
в угол двора и
направился к бывшей кузне.
Мишка оглянулся на Кулагина и заторопился следом. На середине пути они
остановились, Иван
что-то сказал подпаску и указал рукой на омшаник. Мишка послушно скрылся в
омшанике и появился
оттуда с ведерным логушком.
- Во, видал? - спросил Кулагин следователя. - Медовуху потащили.
Горелов молчал, задумчиво отмахиваясь от липнувших к потному лицу слепней.
- Ты скажи ему, пускай дурью не мается, - посоветовал старик. - Гроб-то
теперь к чему?
- Погоди, Петрович, - тихо сказал Горелов. - Мы что-то не так распорядились.
Что-то мы не
учли. На душе тоскливо. И впрямь выпить, что ли? Помянуть старика?
Незаметный, неощутимый ветерок повернул дым в сторону избы, окурил двор,
забивая дыхание, и
разом исчез несмолкаемый звон гнуса.
А время поджимало. Шел шестой час вечера, и давно была пора закончить все
следственные
действия в Чарочке, выехать в район и доложить начальнику отдела о происшествии.
Начальник
волнуется, ждет и домой не уйдет, пока не узнает о результатах. И если Горелов
задержался, наверняка
решит, что в Чарочке убийство - преступление для района нечастое. Горелов
пожалел, что не наказал
Шмаку позвонить в райотдел и успокоить, а сам Шмак вряд ли догадается. Увлекся,
загорелся, теперь
ему ни до чего нет дела.
Не первый раз доводилось Горелову "поднимать" трупы. За пятнадцать лет
работы чего только не
было. С момента выезда на происшествие начиналась работа тяжкая и суетливая:
осмотреть место,
зафиксировать следы и опросить всех вокруг, причастных и непричастных, молодых и
старых, добрых и
злых. И все для того, чтобы разрешить один вопрос: есть ли состав преступления?
А если нет - то и
гора с плеч. Ну бывает же, люди умирают, тонут, гибнут. От этого не уйдешь, это
жизнь. Труп погрузят
на транспорт, увезут в морг или к родственникам, в зависимости от обстоятельств,
и дело закрыто.
Конечно, для окружающих любая смерть - событие из ряда вон, тут и родные
набегут, и знакомые,
шум, крик, слезы. И долго еще потом будут вспоминать, рассказывать и заново
переживать при этом. Но
он-то, следователь Горелов, мотался по всему району один и видел сразу все тоже
один. Пусть не
каждый день... Так уж заведено, думал Горелов, родиться человек может где
угодно: на улице, в лесу, в
лодке - и в ум никому не придет звать милицию. Но если человек умер не в своей
постели, не в
окружении родни, не в больнице - тут без милиции не обойтись. Горелова призывали
как судью, как
человека, наделенного властью, решать - "законно" или "незаконно" преставился
человек. Это
обстоятельство всегда удивляло и даже раздражало следователя, поскольку он
думал, что нет ничего на
свете законнее рождения и смерти. Живи Великоречанин в деревне, среди людей, -
милицию бы и
звать не стали. Пришел бы участковый врач, осмотрел, выдал бы точно такое же
заключение, что и
судмедэксперт Шмак, - и дело с концом. Старика бы, как полагается, обмыли,
одели, нашлись бы
старушки - отпели. И похоронили. Потом бы справили девять дней, сороковины, а
затем еще много лет
на радуницу поминали бы безродного старика вместе со своими - и это было бы в
высшей степени
гуманно и просто, по-человечески.

Но уж если следователь приехал "узаконить" смерть, то, значит, будут
хлопоты, маета с опросами,
тягомотина с бумагами, протоколом об отказе в возбуждении уголовного дела. И
родня, вместо того
чтобы, сидя возле гроба, оплакивать умершего, станет бегать по учреждениям, бить
пороги в милиции и
морге. Все бы шло своим чередом, и бегать вовсе не обязательно, да разве могут
ждать близкие, когда
такое горе? И попробуй докажи им, что ты вовсе не бездушный человек, а что на
тебя взвалили простую
и вместе с тем непомерно тяжкую обязанность - "узаконить" смерть.
Горелов взглянул на часы и медленно поднялся по скрипучим ступеням в избу.
Солнце клонилось к
горизонту, и косые его лучи стояли пыльными столбами. Расплывчатые пятна света
лежали на
скобленном добела полу, отчего стены и углы жилища казались темными и высокими.
Он подтянул
табурет и сел у порога, как садятся зашедшие на минуту гости. Старик Кулагин, не
переступив порога,
остановился в сенцах и привалился плечом к косяку. Сразу по приезде Горелов уже
заходил в избу.
Обошел, осмотрел, вещи потрогал, в подпол заглянул и ничего особенного не
заметил. Потом еще раз
заглянул - искал адрес сестры. Перетряс старый никелированный чайник, в котором
хранились
документы старика, нашел паспорт, сберкнижку, несколько желтых, истертых
справок, читать которые
даже не стал, и пачку квитанций об уплате сельхозналога. Адреса не было, а
другое его тогда не
интересовало. Теперь следовало составить опись имущества, и он было приготовился
писать, но
положил папку на постель, осмотрелся. А что он мог особенного заметить, если не
знал, как было
раньше, до смерти старика? Да, года три назад заезжал к нему переночевать.
Помнится, по
браконьерству работал. Намаялся за день по лесу, пришел и упал, как убитый, на
лавку. Даже не
поговорили как следует. Так, перебросились двумя-тремя фразами, и все. Вроде та
же деревянная
кровать у входа, лавки вдоль стен, печь русская с "железкой"-пасынком, стол,
табуретки, самодельный
бельевой шкаф с задергушками - и в опись-то включать нечего. Разве что корсет...
Почему он валяется
под кроватью? Ага, там еще чемоданы какие-то.
Следователь вытащил один из чемоданов и откинул крышку. Да какой же это
чемодан - футляр. В
футляре - аккордеон, видно, старинный, с готической надписью, клавиши
перламутровые.
- Это жена у него играла, - проговорил старик Кулагин. - Сам-то он, окромя
кувалды, ничего в
руках не держал.
- Жена?
- Ну, жена.., Померла она, еще когда деревню не переселяли.
В другом чемодане оказались вещи - белые рубахи, брюки, шитые вручную, мотки
пряжи,
тесемки, пояс с кистями и неожиданно - черный строгий костюм послевоенного
покроя из габардина и
пожелтевшая от времени рубаха с узеньким галстуком. Откуда? Почему неношеные?
Горелов обернулся
к старику Кулагину. Тот молча пожал плечами. Запихнув чемоданы под кровать,
Горелов встал и
прошелся по избе.
Он погляделся в засиженное мухами зеркало, косо висящее над столом,
поморщился.
- Ладно, криминала нет. Радоваться надо... А ну как убийство? Ночей бы не
спал, бегал бы по
округе. А если бы не раскрыл? Ого! Ты знаешь, Петрович, как у нас называют
нераскрытое дело?
- Не знаю, - хмуро отозвался Кулагин. - Я в следствии не работал.
- "Темняк" называется, - пояснил Горелов. - Или "глухарь". Это значит -
темное дело, глухое.
Начальство таких слов терпеть не может. Как зависнет дело темняком - ни сна
тебе, ни покою. С утра
до вечера - как савраска. Минуты нет, чтобы сесть и подумать вот так.
- Ну, ты думай сиди, а мне некогда, - сказал Кулагин. - Мне скотину гнать
надо, вечер...

Хозяйки беспокоиться начнут.
- Да-да, гони скотину, - вздохнув, согласился Горелов. - Распишись в описи
имущества и гони.
Он добавил к ульям и овцам аккордеон, наскоро вписал вещи, найденные в
чемодане, и подал
бумаги Кулагину. Тот, не читая, подписал их и засобирался.
- Ты уж прочитай, - остановил его следователь. - Вдруг я что-нибудь не
включил и присвою
себе. Аккордеон, к примеру. Вещь-то дорогая.
- Доверяю, - буркнул Кулагин. - Чего там...
- Нет, прочитай! - не скрывая раздражения, сказал Горелов. - Садись и читай.
Чтоб все в
наличии было. А то - "доверяю". Я вот уже себе не доверяю!
Оставив старика в избе, он вышел во двор.
Солнце дожигало остатки дня, зной ослаб, но в воздухе стало душно и парко.
Скот плотно лежал
вокруг угасшего дымокура, сморенно жевал жвачку и лениво отмахивался от реявших
над стадом
паутов. Горелов прислушался к стуку молотка в бывшей кузне и, стараясь не
глядеть на покойного,
укрытого брезентом, направился на этот звук. Иван Вальков стоял за верстаком и
сколачивал гроб, а
подпасок Мешка ходил вдоль стен с плоскогубцами и дергал гвозди. Пиленых досок у
Великоречанина
не нашлось, поэтому Иван пустил на гроб кедровые заготовки, прибереженные
стариком для ульев.
Заготовки оказались коротковаты, и посередине домовины виднелся стык, отмеченный
широкими
шляпками самодельных старых гвоздей.
- Где медовуха? - спросил Горелов, наблюдая за работой мужика и парнишки.
Вальков невозмутимо забил очередной гвоздь и буркнул, не глядя на
следователя:
- А чего тебе медовуха? Протокол? Ну давай, пиши. Только штраф платить
некому.
- Медовуха не самогон, за нее не штрафуют, - сказал Горелов и, осмотревшись,
заметил логушок
под верстаком. Иван перехватил его взгляд и попытался задвинуть медовуху
подальше.
- Не дам, - отрезал он. - Это не мое.
- Я тебя и спрашивать не буду, - бросил Горелов и, нагнувшись, достал
логушок.
Вальков отложил молоток, оперся на верстак и сощурился:
- Прошу тебя... следователь. Только не хами, понял? Я малость выпивший, а
выпивший я хамства
терпеть не могу. Самому господу в рожу дам, хоть у кого спроси.
- А я знаю, - спокойно сказал Горелов. - Пьяные все горячие. Откуда только
что берется. Зато
трезвые - как бычки на веревочке.
- Не твое дело.
- Как же не мое? - удивился следователь и взял с подоконника пустую
стеклянную банку. -
Мое, Иван. Сейчас, куда ни коснись, везде милицию зовут. Врача зовут и милицию.
У одной бабуси
поросеночек пропал, и то позвала. Муж с женой поскандалят, развод затеют -
милицию, суд,
прокуратуру на ноги поднимают. Небось на свадьбу не приглашают!
Он налил в банку медовухи, подержал ее перед собой, нахмурился:
- Что ж, как говорят, за помин души.
Иван тряхнул головой, подозрительно поджал губы, однако ничем больше
удивления не выдал.
Следователь поставил банку, утерся рукой.
- И еще на поминки не зовут, - проговорил он. - Сами являемся, непрошеными,
незваными.
Наверное, совсем крышка придет, если на свадьбы да на поминки звать станут. Как
ты думаешь, Иван,
станут звать когда, нет?
- Не знаю, - буркнул Вальков недружелюбно. - Кто знает, может, станут,
может, нет.
- Если на свадьбе драка - зовут, - вставил Михаил, со скрипом выдирая ржавый
гвоздь. - А
какая свадьба без драки-то?
- Не про то разговор, Михайло, - оборвал его Иван. - Про принцип.
- Я вот тоже не знаю, - вздохнул Горелов.
- Ты помянул? - помолчав, неожиданно спросил Вальков. - Если помянул - иди.
Иди своим
делом занимайся. Не мешай нам.

- Я свое дело сделал, - сказал Горелов. - Один маленький пустячок остался.
- Иди делай пустячок, - бросил Иван и начал выпрямлять гвозди. - У тебя
работа такая, и
пустяки все серьезные.
- Тихо-тихо... - проговорил следователь. - Хозяин нашелся.
- И хозяин! - подхватил Иван. - И может, даже родня.
- Хорошо, мы чужие, - согласился Горелов. - Наскочили по случаю - и нет нас.
А вы здесь
вроде как свои. Ну а как же Дмитрий Петрович? Он ваш, местный, однако собрался
скот в деревню
гнать. Он что - тоже чужой?
- Ой, дядь Вань, мне пора! - спохватился Мишка. - Дед ругаться будет.
Одному-то со стадом...
- Сиди! - обрезал Вальков. - Если хочет, пускай один гонит. Это его дело. Мы
ему не указчики.
Мишка послушно взял плоскогубцы, примерился к очередному гвоздю, но дергать
не стал.
- Ты, следователь, старика Кулагина не трожь, - посоветовал Иван. - И
следствия здесь не
наводи. Он человек нервный, больной. Пускай живет как знает. Пытать его мы и
правов-то не имеем.
- Я, однако, пойду, - сказал Мишка.
- Погоди, Михайло, останься, - попросил Вальков. - Александра Тимофеича
устроим -
пойдешь. А то скоро солнце на закат, успеть надо. После заката не хоронят. Нам
же еще яму копать. Но
ничего, здесь земля мягкая, песок, мы ее быстро, Михайло.
Он выпрямил гвоздь, вживил его в доску и двумя ударами засадил по шляпку.
- А ты иди, иди, - неожиданно спокойно сказал он Горелову. - Если помянуть
еще хошь, вон
стоит. И иди. Вишь, торопимся. Доярки там совсем изойдут...
Горелов молчал, вертел в руках ржавый, с насеченными заусеницами самоковный
гвоздь.
Если бревно не трухлявое, такому гвоздю скорее шляпку открутишь, чем
вырвешь...
Возле "своей" полосы дорога кончалась. Дальше, куда ни ступи, - посевы:
впереди лен, густой,
ноги путает, по сторонам конопля стеной поднимается. А до черемухи рукой подать.
Замешкавшись на
секунду, Сашка шагнул с дороги и пошел напрямую: ничего, лен еще молодой, едва
цвести начал,
значит, выправится, поднимется, его не шибко-то истопчешь.
Под черемухой он остановился и теперь уже хорошо разглядел человеческую
фигуру, идущую
следом. Не Марейка ли? А ну если мать заподозрила что и послала глянуть?
Великоречанин стоял в тени
куста, и следивший, видно, потерял его, потому что затоптался на месте,
осматривая издали черемуху.
- Эй! Чего надо? - крикнул Сашка. - Чего ходишь? Пошел отсюда!
Человек пугливо метнулся назад, но замер и, помедлив, тихо двинулся к кусту.
- Овечка пропала, - услышал он знакомый голос с немецким акцентом. - Овечка
домой не
пришла...
Анна-Мария вышла на узкий клин залога - непаханую землю вокруг черемухи - и
положила на
траву брошенный им корсет. Сашка в сердцах пнул его под куст и отвернулся. Он
понял, что никакой
пропавшей овечки нет, что немка выслеживала его, видимо догадавшись, зачем его
понесло в лес на
ночь глядя. Сама-то, может, не сообразила, мать, поди, Кристина, подтолкнула:
иди, мол, покарауль,
кабы с собой чего не сделал. Баба она дошлая, глаз острый - все заметит.
- Хоть помереть дайте спокойно, - проговорил Сашка. - Хватит меня пытать.
Живого места уж
нету.
Немка села в траву, подвернув под себя ноги, и поглядывала на него
испуганно, словно каждое
мгновение ждала удара. Он покрутил в руках веревку, выругался.
- Как человека прошу, иди отсюда. Все равно не скараулишь.
- Мать всю войну по тебе плакала, - тихо сказала Анна-Мария. - Теперь
плакать не будет -
сразу помрет.
Сашка про себя согласился - помрет. Вся надежда ее в нем, и вера вся в нем.
За день раза три в
кузню прибежит, накормит, напоит, между делом подсобить норовит. А то Марейку
пришлет. Девке
надо на вечерку, к подружкам, к парням - замуж пора, - она ж ее в кузню гонит,
Сашке помочь.

Сейчас, поди, хватилась уже, искать бросилась...
- Думаешь, нам поначалу легко было? - продолжала Анна-Мария. - От стыда
голову не
поднимешь. Люди мимо идут - не здороваются, не замечают... Сейчас и в колхоз
приняли, и
разговаривать не брезгуют. Но до сих пор совестно. Русские погибли, а нас,
получилось, от войны
спасли. Мой отец в военкомате просился, но только на трудовой фронт разрешили.
Они долго молчали. Временами становилось так тихо, что из деревни слышались
гармонь и
протяжные песни. В сумеречном небе беззвучно скользили нетопыри, изредка
вскрикивали ночные
птицы и где-то далеко чуть слышно трещал козодой. Сашка обошел вокруг черемухи,
попробовал на
вкус твердые, зеленые ягоды, отплевал вяжущую горечь - противно. Потом вдруг
обнаружил, что весь
облеплен давлеными, с кровью, комарами, и ощутил, как зудится искусанное тело, а
в позвоночник
глухими толчками стучится боль. Он подобрал корсет, расправил ремешки, распутал
шнуровку и стал
надевать. Анна-Мария, заметив это, проворно вскочила, помогла застегнуть новые,
необмятые ремни и
будто невзначай смахнула с его груди раздавленных и засохших комаров. Он ощутил
ее жесткую,
крепкую ладонь, отшатнулся, недовольно шевельнул плечами.
- Тебя как лучше звать-то: Анна или Мария? - спросил он, выдержав неловкую
паузу. - Чудное
имечко тебе дали.
- Зови, как хочешь, - проронила она. - Хоть Анной, хоть Марией.
- Мария лучше, - сказал Сашка, - красивше.
Великоречаниха с Марейкой встретились им на дороге. Заголосили обе,
вцепились в руки, повисли.
Мария отпрянула к деревьям, затаилась.
- Ну чего вы? Чего? - хмуро спросил он. - Чего ревете-то? Гулять я ходил, с
Марией вон. Уж и
шагу из дому нельзя...
Рано утром Сашка засобирался на работу. Великоречаниха подоила корову,
выгнала ее в стадо и
принесла сыну кружку парного молока. Он выпил молоко залпом и пошел к двери.
Сашка заметил, что
мать порывается спросить о чем-то, но таится, не смеет. Верно, Кристина
проболталась, как он вчера
метался сам не свой, вот теперь и боится мать. Шевельнулась мысль возвратиться и
успокоить ее,
однако Великоречаниха догнала его сама и заговорила полушепотом:
- Шурка, послушай меня. Может, посватаемся к соседям-то? А?.. Девка она
хорошая, работящая. И
родители у нее обходительные, душевные. Ты не гляди, что немцы они. И немцы, и
русские разные
бывают. Анна-то на тебя давно поглядывает. Я же вижу, а? Шурка?
- Перестань, мать, - отмахнулся он. - Какой из меня жених? Калека я,
инвалид.
- Так нынче мало кто не инвалид, - отпарировала Великоречаниха. - Что же,
теперь и жизнь
замрет? Нет, Шурка. Тебе край жениться надо. Глядишь, и легче станет. И тебе, и
мне... Хошь, я нынче
же с Кристиной поговорю? Тебе как Анна-то?.. Ей ведь тоже жениха в деревне ой
тяжело найти! Она ж
здоровше всех парней, только тебе и пара.
- Иди домой, мать, иди, - вздохнул он. - Я еще жизнь эту толком не
понимаю... Не привык еще
жить, чудно мне... Чудно и больно.
Поджидая молотобойца, он раздул горн и присел у огня. Давно ли, очутившись в
кузне, он испытал
счастье, и, казалось, ничего больше не надо ему. И за это всю жизнь можно
благодарить судьбу, что
позволила вернуться и занять свое бывшее место. Но много ли времени прошло, а
уже этого мало, уже
тесна кузня. Наверное, оттого и рискнул вчера пойти на гулянку и попробовать
вернуть еще одно место.
Ведь раньше, до кузни, этого места вдоволь и допьяна хватало там, под черемухой.
Сегодня же
подсказанная матерью мысль о женитьбе вовсе уже не была лишней и недосягаемой.
А еще раньше, когда он отзывался на номер и, по сути, был этим номером,
хватало одной мысли -
выжить... И не так ведь и давно для всей деревни Сашка считался погибшим. Его
оплакали, он же
обманул слезы и пришел живым, но с пятном, с меткой плена. Выход ему оставался в
одном - в
искуплении. А какое же искупление в смерти?..

Работа в этот день шла легко, хоть и думалось ему тяжко. Раза два до обеда
заглядывал в кузню
Федор Малышев. Великоречанин опасался, что тот начнет успокаивать: мол, не держи
зла на Кулагина,
что с ним поделать, такой уж человек... Однако Федор помалкивал и будто стыдился
за вчерашнее.
В разбитой за войну сенокосилке напрочь износились шестерни, а токарного
станка в Чарочке
испокон веков не было. Тут-то и пригодился отцовский хлам возле старой кузни.
Шестерни попадались
часто, но либо втулка не подходила, либо зуб не тот. Оставалось еще посмотреть
на чердаке кузни, и
Сашка, осторожно войдя в "предбанник", стал карабкаться по углу. Помнится, одним
махом когда-то
заскакивал, а тут застрял, повис на руках - ногу поставить некуда: Шнары какихто
полок наделали,
горшков наставили. Он нечаянно зацепил ногой полку и обрушил посуду. Когда
загрохотало, из кузни
выскочила Мария, и Сашка аж зажмурился - сейчас попадет. Однако Мария неожиданно
рассмеялась
и, схватив его за ноги, подсадила на чердак. Пока он, смущенный, искал
шестеренку, Мария убрала
черепки, поправила полку и исчезла.
Он возвращался домой в сумерках. На берегу уже горел костер, доносился
гусгой разноголосый
гомон молодежи, изредка вспыхивал смех, лихо наигрывала гармошка.
Сашка постоял возле калитки, послушал гармонь Не заходя в избу, скинул
рубаху и стал мыться
нагретой за день водой из бочки. Мать принесла полотенце и засуетилась с ужином.
Переодевшись, он
хотел простирнуть грязную рубаху, но тут во дворе появилась Марейка и молча,
отстранив брата,
взялась за стирку.
- Ты чего дома сидишь? - спросил Сашка, привыкнув, что сестру вечером днем с
огнем не
сыщешь.
Марейка не ответила и, показалось, всхлипнула.
- Шурка, садись ужинать, - вмешалась мать. - Голодный, поди... Председатель
сегодня хвалил
за сенокоску.
- А что Марейка-то? - он кивнул на сесгру. - Обидел кто?
- Сама что-то не пошла, - отмахнулась мать. - И пускай. Хоть с братом
побудет. А то не
загоняется...
Выстирав рубаху, Марейка ушла за перегородку и больше не показывалась.
После ужина Великоречанин вышел на крыльцо и вдруг услышал тихую, грустную
мелодию.
Гармошка на берегу помалкивала, да и не умела так играть однорядка: будто сидит
человек с хорошим
голосом, но запеть в полную силу стесняется, вот и напевает тихонько, для себя.
Он спустился с
крыльца и увидел Марию возле старой кузни. Мария играла на аккордеоне, положив
голову на
инструмент и словно прислушиваясь. Ему показалось, что сейчас стукни
неосторожно, скажи громкое
слово - и она убежит, спрячется, как зверек в норку. Стараясь не шуметь, он
подошел к Марии и сел
рядом. Играть она не перестала, а наоборот, чуть-чуть добавила звуку. Пальцы
ходили по клавишам
неторопко и как-то боязливо, будто придерживали мелодию и опасались, что сила,
заключенная в
большом меху, сама собой вырвется и раздует огонь.
- А "Катюшу" умеешь? - тихо спросил Сашка.
Мария на секунду отняла пальцы от клавишей, заиграла "Катюшу". Сашка
заслушался, вспомнив,
как всю дорогу от Берлина - в поездах, на станциях и разъездах, в деревнях и на
дорогах - всюду
играли и пели эту песню. Первый раз он услышал ее, когда смешавшаяся колонна
бывших
военнопленных вырвалась за ш

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.