Жанр: Драма
Таежный омут (Повести и рассказы)
...ись овцы. Фома, измученный гнусом и ко всему
безразличный,
пересгупил через бревна и уперся рогами в поленницу. Шея его набрякла,
закровенели глаза, и на
изъеденной паутом шкуре проступили шишки. Мелкие юркие мухи облепляли быка и
травили раны.
Фома взрыл землю, рявкнул по-медвежьи и даванул поленницу. Нижняя ее часть
прогнулась, затрещало
прогнившее дранье забора, поленница дрогнула, перекосилась и с грохотом
обрушилась на Фому. Бык,
расшвыривая дрова, отскочил назад и свирепо покрутил головой. И тут на глаза ему
попала машина.
- Уберите быка! - запоздало крикнул Шмак, выглядывая из кабины.
Но в следующее мгновенье он захлопнул дверцу и прижался к стенке - Фома с
ходу пропорол
брезент, и голова его застряла между стоек.
- Что делает, а?! - старик Кулагин сорвался с места и закружился в поисках
бича. - Вот тварь!
- Счас я его! - крикнул подпасок Мишка и схватил черенок от лопаты. - Счас
он попляшет!
Фома вырвал голову из кабины и отпрянул, чтобы ударить снова.
- Попков! Отгони машину! - крикнул Горелов. - Разобьет к чертовой матери!
Попков что-то ответил из-под "газика", но его не услышали. Бык ударил рогами
в борт, промяв
облицовку, и, упершись, налег. Машина качнулась, однако не поддалась.
- Вот я тебе! Я тебе! - орал Мишка, охаживая черенком по бычьей спине. -
Куда т-т-ты, рожа?
Ку-уда?!
Черенок после нескольких ударов сломался. Подпасок отбросил его и выхватил
из травы бич.
- Иди! Иди отсюда! - прикрикнул шофер Попков и, высунув руку из-под машины,
ударил
ключом по копыту. Ключ звякнул будто о железо, но бык и ухом не повел. Мишка
распутал бич и
вытянул Фому вдоль спины.
- Я тебе!.. - забористо выругался подпасок и размахнулся для следующего
удара. Но конец бича
захлестнулся за что-то сзади, и Мишка чуть не упал.
- И его стреляйте! - неожиданно крикнул Иван Вальков и по-дурному захохотал.
- Что вы
палкой-то? Стреляйте! Шлеп - и крышка! Ну?!
- Отгоняй быка, советчик! - одернул его следователь. - Что стоишь?
- Разобьет, стерва! - горячился старик Кулагин. - Как пить дать своротит!
Веревку! Веревку
надо!
- Да что твоя веревка! - хохотал Иван. - Вы стреляйте его! Бейте! Он, поди,
тоже бешеный!
Горелов выругался и, перескочив через забор, сел на водительское место.
Заметив это, Попков на
четвереньках выбрался из-под машины и тоже заскочил в кабину. "Газик" рыкнул
мотором и лихо дал
задний ход. Фома, потеряв опору, сунулся вперед, закрутил головой. В это время к
нему подкрался
Кулагин и ловко набросил веревку на рога. Другой конец он перекинул во двор и
завязал там за столб.
Фома натянул веревку до упора и тяжко вздохнул.
- Сиди теперь, - удовлетворенно сказал Кулагин. - А то ишь разбушевался.
Иван Вальков поглядел на усмиренного быка и начал собирать щепки, сухие
коровьи лепешки и
другой мусор. Сложив все это кучкой на дороге, он развел дымокур и, сунув спички
в карман, вернулся
во двор. Бык, едва почуяв дым, всхрапнул, легко оторвал веревку и встал в
спасительную струю
дымокура. Тут же к нему примкнули две боязливые телки, потом несколько коров, и
скоро разбредшее
стадо собралось вокруг Фомы. Его толкали в бока, напирали сзади, овцы, зажатые
коровами, лезли к
нему под брюхо, но бык стоял невозмутимо и покойно жмурил глаза.
- Михайло! - позвал Вальков. - Ты мерку не забыл?
Подпасок смущенно похлопал глазами и стал сматывать бич.
- Говорил же - запоминай, - проворчал Иван. - Молодой, а памяти нету.
- Так Фома же... - растерянно сказал Мишка.
- Сам ты Фома, - рассердился Вальков. - Давай, меряй теперь сам. Учись, пока
я живой.
Подпасок взял метр и подступил к покойному.
- Смелей! - прикрикнул Иван. - Чего трясешься?
Следователь, проводив машину, вернулся к избе и в задумчивости остановился у
калитки.
Пропотевшая на груди милицейская рубаха и вытянутые на коленях пыльные брюки
делали его
похожим на уставшего после работы мужика. Он глядел, как Мишка неуклюже суетится
возле
покойного, тер подбородок и хмурился.
- Ты чему его учишь? - заметил Кулагин, исподлобья глядя на Ивана. - Ты что
парнишку
заставляешь?
- Не твое дело, - отрезал Вальков. - Гробы учу делать. Пускай привыкает.
- Чего бы доброго, - проворчал старик. - Гробы... Мишка, бросай, рано тебе
возле покойников
ходить.
- Мишка, меряй! - приказал Иван. - Не слушай его.
Подпасок остановился в замешательстве, глядя то на одного, то на другого.
- Ну, учи, учи, - бросил старик и подошел к Горелову. - Ты его и пить научи,
учитель.
- Пить не надо учить, - сказал Иван. - Сам научится. А гроб делать надо
учить. Помрешь -
похоронить некому будет. Сельсовет хоронить будет.
- Эх, Иван, Иван, - Кулагин покачал головой. - Сам, как этот... И парнишку с
толку сбиваешь.
Мишкин отец с меня спросит.
- Что - Иван? Ну что - Иван? - взъярился Вальков. - Ты его, гли-ка, чему
научил? - Он
выдернул у Мишки бич, торчащий за поясом. - Ты-то чему обучил? - Он швырнул бич
в угол двора и
направился к бывшей кузне.
Мишка оглянулся на Кулагина и заторопился следом. На середине пути они
остановились, Иван
что-то сказал подпаску и указал рукой на омшаник. Мишка послушно скрылся в
омшанике и появился
оттуда с ведерным логушком.
- Во, видал? - спросил Кулагин следователя. - Медовуху потащили.
Горелов молчал, задумчиво отмахиваясь от липнувших к потному лицу слепней.
- Ты скажи ему, пускай дурью не мается, - посоветовал старик. - Гроб-то
теперь к чему?
- Погоди, Петрович, - тихо сказал Горелов. - Мы что-то не так распорядились.
Что-то мы не
учли. На душе тоскливо. И впрямь выпить, что ли? Помянуть старика?
Незаметный, неощутимый ветерок повернул дым в сторону избы, окурил двор,
забивая дыхание, и
разом исчез несмолкаемый звон гнуса.
А время поджимало. Шел шестой час вечера, и давно была пора закончить все
следственные
действия в Чарочке, выехать в район и доложить начальнику отдела о происшествии.
Начальник
волнуется, ждет и домой не уйдет, пока не узнает о результатах. И если Горелов
задержался, наверняка
решит, что в Чарочке убийство - преступление для района нечастое. Горелов
пожалел, что не наказал
Шмаку позвонить в райотдел и успокоить, а сам Шмак вряд ли догадается. Увлекся,
загорелся, теперь
ему ни до чего нет дела.
Не первый раз доводилось Горелову "поднимать" трупы. За пятнадцать лет
работы чего только не
было. С момента выезда на происшествие начиналась работа тяжкая и суетливая:
осмотреть место,
зафиксировать следы и опросить всех вокруг, причастных и непричастных, молодых и
старых, добрых и
злых. И все для того, чтобы разрешить один вопрос: есть ли состав преступления?
А если нет - то и
гора с плеч. Ну бывает же, люди умирают, тонут, гибнут. От этого не уйдешь, это
жизнь. Труп погрузят
на транспорт, увезут в морг или к родственникам, в зависимости от обстоятельств,
и дело закрыто.
Конечно, для окружающих любая смерть - событие из ряда вон, тут и родные
набегут, и знакомые,
шум, крик, слезы. И долго еще потом будут вспоминать, рассказывать и заново
переживать при этом. Но
он-то, следователь Горелов, мотался по всему району один и видел сразу все тоже
один. Пусть не
каждый день... Так уж заведено, думал Горелов, родиться человек может где
угодно: на улице, в лесу, в
лодке - и в ум никому не придет звать милицию. Но если человек умер не в своей
постели, не в
окружении родни, не в больнице - тут без милиции не обойтись. Горелова призывали
как судью, как
человека, наделенного властью, решать - "законно" или "незаконно" преставился
человек. Это
обстоятельство всегда удивляло и даже раздражало следователя, поскольку он
думал, что нет ничего на
свете законнее рождения и смерти. Живи Великоречанин в деревне, среди людей, -
милицию бы и
звать не стали. Пришел бы участковый врач, осмотрел, выдал бы точно такое же
заключение, что и
судмедэксперт Шмак, - и дело с концом. Старика бы, как полагается, обмыли,
одели, нашлись бы
старушки - отпели. И похоронили. Потом бы справили девять дней, сороковины, а
затем еще много лет
на радуницу поминали бы безродного старика вместе со своими - и это было бы в
высшей степени
гуманно и просто, по-человечески.
Но уж если следователь приехал "узаконить" смерть, то, значит, будут
хлопоты, маета с опросами,
тягомотина с бумагами, протоколом об отказе в возбуждении уголовного дела. И
родня, вместо того
чтобы, сидя возле гроба, оплакивать умершего, станет бегать по учреждениям, бить
пороги в милиции и
морге. Все бы шло своим чередом, и бегать вовсе не обязательно, да разве могут
ждать близкие, когда
такое горе? И попробуй докажи им, что ты вовсе не бездушный человек, а что на
тебя взвалили простую
и вместе с тем непомерно тяжкую обязанность - "узаконить" смерть.
Горелов взглянул на часы и медленно поднялся по скрипучим ступеням в избу.
Солнце клонилось к
горизонту, и косые его лучи стояли пыльными столбами. Расплывчатые пятна света
лежали на
скобленном добела полу, отчего стены и углы жилища казались темными и высокими.
Он подтянул
табурет и сел у порога, как садятся зашедшие на минуту гости. Старик Кулагин, не
переступив порога,
остановился в сенцах и привалился плечом к косяку. Сразу по приезде Горелов уже
заходил в избу.
Обошел, осмотрел, вещи потрогал, в подпол заглянул и ничего особенного не
заметил. Потом еще раз
заглянул - искал адрес сестры. Перетряс старый никелированный чайник, в котором
хранились
документы старика, нашел паспорт, сберкнижку, несколько желтых, истертых
справок, читать которые
даже не стал, и пачку квитанций об уплате сельхозналога. Адреса не было, а
другое его тогда не
интересовало. Теперь следовало составить опись имущества, и он было приготовился
писать, но
положил папку на постель, осмотрелся. А что он мог особенного заметить, если не
знал, как было
раньше, до смерти старика? Да, года три назад заезжал к нему переночевать.
Помнится, по
браконьерству работал. Намаялся за день по лесу, пришел и упал, как убитый, на
лавку. Даже не
поговорили как следует. Так, перебросились двумя-тремя фразами, и все. Вроде та
же деревянная
кровать у входа, лавки вдоль стен, печь русская с "железкой"-пасынком, стол,
табуретки, самодельный
бельевой шкаф с задергушками - и в опись-то включать нечего. Разве что корсет...
Почему он валяется
под кроватью? Ага, там еще чемоданы какие-то.
Следователь вытащил один из чемоданов и откинул крышку. Да какой же это
чемодан - футляр. В
футляре - аккордеон, видно, старинный, с готической надписью, клавиши
перламутровые.
- Это жена у него играла, - проговорил старик Кулагин. - Сам-то он, окромя
кувалды, ничего в
руках не держал.
- Жена?
- Ну, жена.., Померла она, еще когда деревню не переселяли.
В другом чемодане оказались вещи - белые рубахи, брюки, шитые вручную, мотки
пряжи,
тесемки, пояс с кистями и неожиданно - черный строгий костюм послевоенного
покроя из габардина и
пожелтевшая от времени рубаха с узеньким галстуком. Откуда? Почему неношеные?
Горелов обернулся
к старику Кулагину. Тот молча пожал плечами. Запихнув чемоданы под кровать,
Горелов встал и
прошелся по избе.
Он погляделся в засиженное мухами зеркало, косо висящее над столом,
поморщился.
- Ладно, криминала нет. Радоваться надо... А ну как убийство? Ночей бы не
спал, бегал бы по
округе. А если бы не раскрыл? Ого! Ты знаешь, Петрович, как у нас называют
нераскрытое дело?
- Не знаю, - хмуро отозвался Кулагин. - Я в следствии не работал.
- "Темняк" называется, - пояснил Горелов. - Или "глухарь". Это значит -
темное дело, глухое.
Начальство таких слов терпеть не может. Как зависнет дело темняком - ни сна
тебе, ни покою. С утра
до вечера - как савраска. Минуты нет, чтобы сесть и подумать вот так.
- Ну, ты думай сиди, а мне некогда, - сказал Кулагин. - Мне скотину гнать
надо, вечер...
Хозяйки беспокоиться начнут.
- Да-да, гони скотину, - вздохнув, согласился Горелов. - Распишись в описи
имущества и гони.
Он добавил к ульям и овцам аккордеон, наскоро вписал вещи, найденные в
чемодане, и подал
бумаги Кулагину. Тот, не читая, подписал их и засобирался.
- Ты уж прочитай, - остановил его следователь. - Вдруг я что-нибудь не
включил и присвою
себе. Аккордеон, к примеру. Вещь-то дорогая.
- Доверяю, - буркнул Кулагин. - Чего там...
- Нет, прочитай! - не скрывая раздражения, сказал Горелов. - Садись и читай.
Чтоб все в
наличии было. А то - "доверяю". Я вот уже себе не доверяю!
Оставив старика в избе, он вышел во двор.
Солнце дожигало остатки дня, зной ослаб, но в воздухе стало душно и парко.
Скот плотно лежал
вокруг угасшего дымокура, сморенно жевал жвачку и лениво отмахивался от реявших
над стадом
паутов. Горелов прислушался к стуку молотка в бывшей кузне и, стараясь не
глядеть на покойного,
укрытого брезентом, направился на этот звук. Иван Вальков стоял за верстаком и
сколачивал гроб, а
подпасок Мешка ходил вдоль стен с плоскогубцами и дергал гвозди. Пиленых досок у
Великоречанина
не нашлось, поэтому Иван пустил на гроб кедровые заготовки, прибереженные
стариком для ульев.
Заготовки оказались коротковаты, и посередине домовины виднелся стык, отмеченный
широкими
шляпками самодельных старых гвоздей.
- Где медовуха? - спросил Горелов, наблюдая за работой мужика и парнишки.
Вальков невозмутимо забил очередной гвоздь и буркнул, не глядя на
следователя:
- А чего тебе медовуха? Протокол? Ну давай, пиши. Только штраф платить
некому.
- Медовуха не самогон, за нее не штрафуют, - сказал Горелов и, осмотревшись,
заметил логушок
под верстаком. Иван перехватил его взгляд и попытался задвинуть медовуху
подальше.
- Не дам, - отрезал он. - Это не мое.
- Я тебя и спрашивать не буду, - бросил Горелов и, нагнувшись, достал
логушок.
Вальков отложил молоток, оперся на верстак и сощурился:
- Прошу тебя... следователь. Только не хами, понял? Я малость выпивший, а
выпивший я хамства
терпеть не могу. Самому господу в рожу дам, хоть у кого спроси.
- А я знаю, - спокойно сказал Горелов. - Пьяные все горячие. Откуда только
что берется. Зато
трезвые - как бычки на веревочке.
- Не твое дело.
- Как же не мое? - удивился следователь и взял с подоконника пустую
стеклянную банку. -
Мое, Иван. Сейчас, куда ни коснись, везде милицию зовут. Врача зовут и милицию.
У одной бабуси
поросеночек пропал, и то позвала. Муж с женой поскандалят, развод затеют -
милицию, суд,
прокуратуру на ноги поднимают. Небось на свадьбу не приглашают!
Он налил в банку медовухи, подержал ее перед собой, нахмурился:
- Что ж, как говорят, за помин души.
Иван тряхнул головой, подозрительно поджал губы, однако ничем больше
удивления не выдал.
Следователь поставил банку, утерся рукой.
- И еще на поминки не зовут, - проговорил он. - Сами являемся, непрошеными,
незваными.
Наверное, совсем крышка придет, если на свадьбы да на поминки звать станут. Как
ты думаешь, Иван,
станут звать когда, нет?
- Не знаю, - буркнул Вальков недружелюбно. - Кто знает, может, станут,
может, нет.
- Если на свадьбе драка - зовут, - вставил Михаил, со скрипом выдирая ржавый
гвоздь. - А
какая свадьба без драки-то?
- Не про то разговор, Михайло, - оборвал его Иван. - Про принцип.
- Я вот тоже не знаю, - вздохнул Горелов.
- Ты помянул? - помолчав, неожиданно спросил Вальков. - Если помянул - иди.
Иди своим
делом занимайся. Не мешай нам.
- Я свое дело сделал, - сказал Горелов. - Один маленький пустячок остался.
- Иди делай пустячок, - бросил Иван и начал выпрямлять гвозди. - У тебя
работа такая, и
пустяки все серьезные.
- Тихо-тихо... - проговорил следователь. - Хозяин нашелся.
- И хозяин! - подхватил Иван. - И может, даже родня.
- Хорошо, мы чужие, - согласился Горелов. - Наскочили по случаю - и нет нас.
А вы здесь
вроде как свои. Ну а как же Дмитрий Петрович? Он ваш, местный, однако собрался
скот в деревню
гнать. Он что - тоже чужой?
- Ой, дядь Вань, мне пора! - спохватился Мишка. - Дед ругаться будет.
Одному-то со стадом...
- Сиди! - обрезал Вальков. - Если хочет, пускай один гонит. Это его дело. Мы
ему не указчики.
Мишка послушно взял плоскогубцы, примерился к очередному гвоздю, но дергать
не стал.
- Ты, следователь, старика Кулагина не трожь, - посоветовал Иван. - И
следствия здесь не
наводи. Он человек нервный, больной. Пускай живет как знает. Пытать его мы и
правов-то не имеем.
- Я, однако, пойду, - сказал Мишка.
- Погоди, Михайло, останься, - попросил Вальков. - Александра Тимофеича
устроим -
пойдешь. А то скоро солнце на закат, успеть надо. После заката не хоронят. Нам
же еще яму копать. Но
ничего, здесь земля мягкая, песок, мы ее быстро, Михайло.
Он выпрямил гвоздь, вживил его в доску и двумя ударами засадил по шляпку.
- А ты иди, иди, - неожиданно спокойно сказал он Горелову. - Если помянуть
еще хошь, вон
стоит. И иди. Вишь, торопимся. Доярки там совсем изойдут...
Горелов молчал, вертел в руках ржавый, с насеченными заусеницами самоковный
гвоздь.
Если бревно не трухлявое, такому гвоздю скорее шляпку открутишь, чем
вырвешь...
Возле "своей" полосы дорога кончалась. Дальше, куда ни ступи, - посевы:
впереди лен, густой,
ноги путает, по сторонам конопля стеной поднимается. А до черемухи рукой подать.
Замешкавшись на
секунду, Сашка шагнул с дороги и пошел напрямую: ничего, лен еще молодой, едва
цвести начал,
значит, выправится, поднимется, его не шибко-то истопчешь.
Под черемухой он остановился и теперь уже хорошо разглядел человеческую
фигуру, идущую
следом. Не Марейка ли? А ну если мать заподозрила что и послала глянуть?
Великоречанин стоял в тени
куста, и следивший, видно, потерял его, потому что затоптался на месте,
осматривая издали черемуху.
- Эй! Чего надо? - крикнул Сашка. - Чего ходишь? Пошел отсюда!
Человек пугливо метнулся назад, но замер и, помедлив, тихо двинулся к кусту.
- Овечка пропала, - услышал он знакомый голос с немецким акцентом. - Овечка
домой не
пришла...
Анна-Мария вышла на узкий клин залога - непаханую землю вокруг черемухи - и
положила на
траву брошенный им корсет. Сашка в сердцах пнул его под куст и отвернулся. Он
понял, что никакой
пропавшей овечки нет, что немка выслеживала его, видимо догадавшись, зачем его
понесло в лес на
ночь глядя. Сама-то, может, не сообразила, мать, поди, Кристина, подтолкнула:
иди, мол, покарауль,
кабы с собой чего не сделал. Баба она дошлая, глаз острый - все заметит.
- Хоть помереть дайте спокойно, - проговорил Сашка. - Хватит меня пытать.
Живого места уж
нету.
Немка села в траву, подвернув под себя ноги, и поглядывала на него
испуганно, словно каждое
мгновение ждала удара. Он покрутил в руках веревку, выругался.
- Как человека прошу, иди отсюда. Все равно не скараулишь.
- Мать всю войну по тебе плакала, - тихо сказала Анна-Мария. - Теперь
плакать не будет -
сразу помрет.
Сашка про себя согласился - помрет. Вся надежда ее в нем, и вера вся в нем.
За день раза три в
кузню прибежит, накормит, напоит, между делом подсобить норовит. А то Марейку
пришлет. Девке
надо на вечерку, к подружкам, к парням - замуж пора, - она ж ее в кузню гонит,
Сашке помочь.
Сейчас, поди, хватилась уже, искать бросилась...
- Думаешь, нам поначалу легко было? - продолжала Анна-Мария. - От стыда
голову не
поднимешь. Люди мимо идут - не здороваются, не замечают... Сейчас и в колхоз
приняли, и
разговаривать не брезгуют. Но до сих пор совестно. Русские погибли, а нас,
получилось, от войны
спасли. Мой отец в военкомате просился, но только на трудовой фронт разрешили.
Они долго молчали. Временами становилось так тихо, что из деревни слышались
гармонь и
протяжные песни. В сумеречном небе беззвучно скользили нетопыри, изредка
вскрикивали ночные
птицы и где-то далеко чуть слышно трещал козодой. Сашка обошел вокруг черемухи,
попробовал на
вкус твердые, зеленые ягоды, отплевал вяжущую горечь - противно. Потом вдруг
обнаружил, что весь
облеплен давлеными, с кровью, комарами, и ощутил, как зудится искусанное тело, а
в позвоночник
глухими толчками стучится боль. Он подобрал корсет, расправил ремешки, распутал
шнуровку и стал
надевать. Анна-Мария, заметив это, проворно вскочила, помогла застегнуть новые,
необмятые ремни и
будто невзначай смахнула с его груди раздавленных и засохших комаров. Он ощутил
ее жесткую,
крепкую ладонь, отшатнулся, недовольно шевельнул плечами.
- Тебя как лучше звать-то: Анна или Мария? - спросил он, выдержав неловкую
паузу. - Чудное
имечко тебе дали.
- Зови, как хочешь, - проронила она. - Хоть Анной, хоть Марией.
- Мария лучше, - сказал Сашка, - красивше.
Великоречаниха с Марейкой встретились им на дороге. Заголосили обе,
вцепились в руки, повисли.
Мария отпрянула к деревьям, затаилась.
- Ну чего вы? Чего? - хмуро спросил он. - Чего ревете-то? Гулять я ходил, с
Марией вон. Уж и
шагу из дому нельзя...
Рано утром Сашка засобирался на работу. Великоречаниха подоила корову,
выгнала ее в стадо и
принесла сыну кружку парного молока. Он выпил молоко залпом и пошел к двери.
Сашка заметил, что
мать порывается спросить о чем-то, но таится, не смеет. Верно, Кристина
проболталась, как он вчера
метался сам не свой, вот теперь и боится мать. Шевельнулась мысль возвратиться и
успокоить ее,
однако Великоречаниха догнала его сама и заговорила полушепотом:
- Шурка, послушай меня. Может, посватаемся к соседям-то? А?.. Девка она
хорошая, работящая. И
родители у нее обходительные, душевные. Ты не гляди, что немцы они. И немцы, и
русские разные
бывают. Анна-то на тебя давно поглядывает. Я же вижу, а? Шурка?
- Перестань, мать, - отмахнулся он. - Какой из меня жених? Калека я,
инвалид.
- Так нынче мало кто не инвалид, - отпарировала Великоречаниха. - Что же,
теперь и жизнь
замрет? Нет, Шурка. Тебе край жениться надо. Глядишь, и легче станет. И тебе, и
мне... Хошь, я нынче
же с Кристиной поговорю? Тебе как Анна-то?.. Ей ведь тоже жениха в деревне ой
тяжело найти! Она ж
здоровше всех парней, только тебе и пара.
- Иди домой, мать, иди, - вздохнул он. - Я еще жизнь эту толком не
понимаю... Не привык еще
жить, чудно мне... Чудно и больно.
Поджидая молотобойца, он раздул горн и присел у огня. Давно ли, очутившись в
кузне, он испытал
счастье, и, казалось, ничего больше не надо ему. И за это всю жизнь можно
благодарить судьбу, что
позволила вернуться и занять свое бывшее место. Но много ли времени прошло, а
уже этого мало, уже
тесна кузня. Наверное, оттого и рискнул вчера пойти на гулянку и попробовать
вернуть еще одно место.
Ведь раньше, до кузни, этого места вдоволь и допьяна хватало там, под черемухой.
Сегодня же
подсказанная матерью мысль о женитьбе вовсе уже не была лишней и недосягаемой.
А еще раньше, когда он отзывался на номер и, по сути, был этим номером,
хватало одной мысли -
выжить... И не так ведь и давно для всей деревни Сашка считался погибшим. Его
оплакали, он же
обманул слезы и пришел живым, но с пятном, с меткой плена. Выход ему оставался в
одном - в
искуплении. А какое же искупление в смерти?..
Работа в этот день шла легко, хоть и думалось ему тяжко. Раза два до обеда
заглядывал в кузню
Федор Малышев. Великоречанин опасался, что тот начнет успокаивать: мол, не держи
зла на Кулагина,
что с ним поделать, такой уж человек... Однако Федор помалкивал и будто стыдился
за вчерашнее.
В разбитой за войну сенокосилке напрочь износились шестерни, а токарного
станка в Чарочке
испокон веков не было. Тут-то и пригодился отцовский хлам возле старой кузни.
Шестерни попадались
часто, но либо втулка не подходила, либо зуб не тот. Оставалось еще посмотреть
на чердаке кузни, и
Сашка, осторожно войдя в "предбанник", стал карабкаться по углу. Помнится, одним
махом когда-то
заскакивал, а тут застрял, повис на руках - ногу поставить некуда: Шнары какихто
полок наделали,
горшков наставили. Он нечаянно зацепил ногой полку и обрушил посуду. Когда
загрохотало, из кузни
выскочила Мария, и Сашка аж зажмурился - сейчас попадет. Однако Мария неожиданно
рассмеялась
и, схватив его за ноги, подсадила на чердак. Пока он, смущенный, искал
шестеренку, Мария убрала
черепки, поправила полку и исчезла.
Он возвращался домой в сумерках. На берегу уже горел костер, доносился
гусгой разноголосый
гомон молодежи, изредка вспыхивал смех, лихо наигрывала гармошка.
Сашка постоял возле калитки, послушал гармонь Не заходя в избу, скинул
рубаху и стал мыться
нагретой за день водой из бочки. Мать принесла полотенце и засуетилась с ужином.
Переодевшись, он
хотел простирнуть грязную рубаху, но тут во дворе появилась Марейка и молча,
отстранив брата,
взялась за стирку.
- Ты чего дома сидишь? - спросил Сашка, привыкнув, что сестру вечером днем с
огнем не
сыщешь.
Марейка не ответила и, показалось, всхлипнула.
- Шурка, садись ужинать, - вмешалась мать. - Голодный, поди... Председатель
сегодня хвалил
за сенокоску.
- А что Марейка-то? - он кивнул на сесгру. - Обидел кто?
- Сама что-то не пошла, - отмахнулась мать. - И пускай. Хоть с братом
побудет. А то не
загоняется...
Выстирав рубаху, Марейка ушла за перегородку и больше не показывалась.
После ужина Великоречанин вышел на крыльцо и вдруг услышал тихую, грустную
мелодию.
Гармошка на берегу помалкивала, да и не умела так играть однорядка: будто сидит
человек с хорошим
голосом, но запеть в полную силу стесняется, вот и напевает тихонько, для себя.
Он спустился с
крыльца и увидел Марию возле старой кузни. Мария играла на аккордеоне, положив
голову на
инструмент и словно прислушиваясь. Ему показалось, что сейчас стукни
неосторожно, скажи громкое
слово - и она убежит, спрячется, как зверек в норку. Стараясь не шуметь, он
подошел к Марии и сел
рядом. Играть она не перестала, а наоборот, чуть-чуть добавила звуку. Пальцы
ходили по клавишам
неторопко и как-то боязливо, будто придерживали мелодию и опасались, что сила,
заключенная в
большом меху, сама собой вырвется и раздует огонь.
- А "Катюшу" умеешь? - тихо спросил Сашка.
Мария на секунду отняла пальцы от клавишей, заиграла "Катюшу". Сашка
заслушался, вспомнив,
как всю дорогу от Берлина - в поездах, на станциях и разъездах, в деревнях и на
дорогах - всюду
играли и пели эту песню. Первый раз он услышал ее, когда смешавшаяся колонна
бывших
военнопленных вырвалась за ш
...Закладка в соц.сетях
