Жанр: Драма
Сказки для идиотов. Зеркало Сен-жермена. Гамлет. Чайка.
...еле", но это ж сорок штук баксов! Тоже, блин, нашлась
Клавдия Шиффер.
Вован подошел к щербатому зеркалу (старье, надо будет его на помойку). Посмотрел
на себя и словил кайф. Пиджачок от "Версаче" - конфетка, ботиночки "Гуччи",
морда гладкая, глаза маленькие, но объективные такие, типа с интеллектом.
Здоровенные деревянные часы с башенкой навроде офисного центра на Дербеневке
брякнули, хрюкнули и давай отстукивать: блин! блин! блин! блин!
Пакеда, Вован, - попрощался генеральный директор со своим попсовым прошлым.
Здравствуйте, Владимир Георгиевич. Поднял бокал и аккурат на шестом "блине"
чокнулся с зеркалом.
И тут случился облом. Зеркало вдруг все запотело, типа как в ванной, а когда
снова оттаяло, Вован увидел в раме какого-то чудилу с блестящими волосами,
посередке разделенными напополам, и подкрученными, как у Чапаева, усами. Хуже
всего было то, что в руке чудила держал ствол.
Ах, суки, что удумали - через дырявое зеркало достать! Выходило, что главный
птеродактор не такой уж лох, не въехал Вован, и от этого ему теперь в натуре
стало стыдно. Надо же так облажаться! По виду киллера было ясно, что он из
фраеров: в стремном черном клифте, с узким галстучком, каких уже лет десять не
носят, и воротник торчком. Обиднее всего было то, что Вована заказали такому
уроду, заказали по дешевке - откуда бы у лохов взялись настоящие бабки?
Хрен бы Вован дожил до сегодняшнего дня, если б зявился и лоховал на кипеже.
Генеральный директор "Конкретики" схватил Чапаева за руку с волыной и дернул на
себя. Киллер вылетел из рамы, но и сам Вован, не удержавшись, перелетел на ту
сторону.
3.
Константин Львович едва удержался на ногах. Резко обернулся к зеркалу -
мерцающую поверхность вновь затянуло молочной рябью. Часы достучали последний
удар и умолкли. Ночь за окном озарилась сполохами праздничных фейерверков. Он
опоздал, девятнадцатый век кончился!
Померещится же такая дребедень перед смертью. Все, пора и честь знать. Луцкий
поднес правую руку к виску и не сразу сообразил, что вместо "бульдога" его
пальцы сжимают хрустальный бокал. Понюхал - шампанское, "вев клико", ароматом
напоминает урожай 89-го, но, пожалуй, все-таки не он. Прежде чем управляющий
"Доброго самарянина" успел удивиться чудесной замене револьвера на бокал, муть в
зеркале улеглась, и Константин Львович вновь увидел перед собой давешнего хама.
Кто бы тот ни был, пусть хоть сам Люцифер, но прощать оскорбление бывший
кавалергард не привык и с размаху плеснул шампанским прямо в наглую плебейскую
физиономию.
Визави сделал точно такое же порывистое движение, и золотистый напиток богов,
пузырясь, потек по глади. Здесь в мозгу управляющего шевельнулось нелепейшее
подозрение. Константин Львович похлопал себя по щекам, оскалил зубы, даже
подпрыгнул на месте. Толстомордый в точности повторил все движения, как
дрессированная обезьяна в цирке. Сомнений не оставалось! Что за непристойная
метаморфоза!
Луцкий в растерянности огляделся по сторонам и заметил, что переменился не
только он сам, но и будуар: исчезла потемкинская кровать под балдахином и вся
прочая мебель. Напольные часы "Мозер унд мозер" странным образом потускнели и
осели набок, а в углу нивесть откуда появился дряной письменный стол с
расцарапанной крышкой. Неужто уже описали имущество? Не может быть, суда-то еще
не было!
На стене - в том самом месте, где полагалось висеть дивной картине Фрагонара,
купленной на аукционе в Париже за тридцать тысяч франков - посверкивал яркий
глянцевый листок, изображавший гейшу в кимоно. Луцкий подошел ближе и увидел,
что это календарь. Сверху было написано: "Фирма Седзи-модзи поздравляет своих
клиентов с 2000 годом!" Глупые японцы не только переврали правописание, потеряв
все "еры" и "яти", но даже умудрились перепутать год.
Константин Львович потер лоб, неприятно узкий и бугристый, пытаясь собраться с
мыслями. Воздуха, свежего воздуха!
Бросился к окну, распахнул форточку и вдруг замер. Что случилось с Москвой?
Откуда взялись эти небоскребы в шесть, семь, десять этажей! Эти электрические
фонари, эти приплюснутые авто, ярко освещенные окна! Все было в точности, как в
иллюстрированном очерке "Город будущего" из журнала "Созерцатель", разве что в
небе не летали воздушные дилижансы.
Желтолицые сыны микадо ничего не перепутали! Неведомая сила и в самом деле
схватила отставного штабс-ротмистра и засунула в чужую шкуру, в чужое время!
Но куда величественней было иное открытие, пронзившее душу безбожника
благоговейным трепетом. Константин Львович пал на колени и воскликнул: "Верую,
Господи, верую!" да и как было не уверовать? Всеблагий Господь внял его молитве
и уберег от смертного греха самоубийства. Не желаешь жить в двадцатом веке, сын
Мой? Как угодно - перемещу тебя сразу в двадцать первый.
Сквозь радужную пелену экстатических слез Луцкий возвел очи горе и увидел на
крыше дома, что возвышался напротив, большую афишу, подсвеченную разноцветными
лампионами:
В новом годе и новом веке снова с заботой о человеке!
Блок "Отечество"
Что за Блок такой, умильно подумал Константин Львович. Уж не Сашура ли, сынок
Сэнди Кублицкой-Пиоттух? Сэнди рассказывала, что мальчик пишет недурные стихи.
Должно быть, в двадцатом веке стал знаменитым поэтом и даже классиком - сочинил
стихотворение с патриотическим названием.
Сзади скрипнула дверь, и стали слышны звуки разухабистой музыки - чей-то
пропитой голос немузыкально выводил: "Как у-па-ительны в России вечера!"
Константин Львович обернулся. В дверях, картинно подбоченясь, стояла стройная
молодая особа в такой невозможно короткой тунике, что управляющий сразу забыл и
о Саше Блоке, и даже о вновь обретенном Господе.
4.
Спокуха, сказал себе Вован. Не мети пургу. Пушка - вот она, а значит, с
заказухой у птеродакторов вышел облом. Поживем еще.
Он вскочил на ноги, повернулся к липовому зеркалу, чтобы взять Чапаева на мушку,
но тот тоже оказался не пень лесной: успел вытащить запасной ствол и целил прямо
в Вована. Генеральный директор нажал спуск, пушка грохнула, и зеркало
разлетелось в стеклянную труху, а за ним открылась типа каменная стенка.
Е мое, сначала подумал, а потом и сказал Вован. Е мое, блин.
Хотел ухватить себя за нос, чтобы в натуре проснуться, но пальцы нащупали
жесткое, колючее. Усы! Другой рукой попробовал рвануть ворот - что-то не в
продых стало - и наткнулся на острые углы воротника!
Не иначе пацаны прикололись - сыпанули в шампуську толченого грибца, вот и
повело в загогулины. Вован дернул себя за глючный ус посильней, и заорал от
боли. Блин, ус был в натуре настоящий!
Генеральный директор попятился и приложился кобчиком об угол педоватого золотого
столика на гнутых ножках. На пол грохнулся органайзер - нет, типа папка в
крокодиловом переплете - распахнулась, и стало видно золотые буквы:
Дражайшему Константину Львовичу отъ признательныхъ сослуживцевъ въ ознаменованье
Новаго 1900 года!
Тут-то Вован наконец и въехал. Блин, проблема-2000! Та самая, про которую физмат
Лифшиц базар держал! Время, сука корявая, свинтилось с гаек и кинуло солидного
человека на сто лет назад! Ну, кто-то ответит!
Бу-бух! - звездануло в дверь чем-то тяжелым. А потом еще и еще: бу-бух! бу-бух!
Что за лажа? Вован вспомнил какое-то кино из детства: типа дворец, там за столом
шишаки с олигархами припухают, а в дверь ломят быки с винтарями и пулеметными
лентами. Типа революция. Е мое, в каком она году-то была, не в девятисотом? Хрен
вспомнишь.
По прикиду выходило, что он, Вован - чистый буржуй. Сейчас эти, блин, как их,
пролетарии, его в натуре станут мочить.
Ну, падлы, задешево не возьмете. Он выставил вперед пушку, и в самый раз - дверь
соскочила с петель. В комнату влетел типа генерал с реальной, до пупа бородищей
и ломом в руках. Вован хотел уже было засадить ему дулю промеж подфарников, но
генерал согнулся напополам и культурно так:
- Так что извиняемся, Константин Львович, Анна Сазонтьевна ломать приказали-с.
А за генералом влез какой-то козлина - то есть в натуре, и даже с козлиной
бородкой на жирном хавале.
- Что за ребячество, господин Луцкий! - забазарил козлина. - По вашей милости я
должен проводить новогоднюю ночь таким диким манером! Извольте вернуть деньги! И
не вздумайте стреляться. Мы же деловые люди.
Вован понял только одно: нет, не революция - нормальный наезд. Этот чувак Костя,
за которого его тут держат, кинул козлину на бабки, а козлина оказался из
деловых - сам сказал - и затеял разборку. Сто лет прошло - ни банана не
поменялось, все те же заморочки.
Из-за козлины высунулась баруха в навороченном макси с крутейшим декольтешником.
Ручонками замахала и давай ныть:
- Констан, не делай этого! Я заложу бриллианты, возьму в долг у папа! Ты
непременно вернешь господину Солодовникову эти сорок тысяч!
Вован с нерва малость съехал и волыну убрал. За сорок штук баксов нынче мочат
только в колхозе.
- Обижаешь, братан, - сказал он деловому. - Чтоб Костька сороковник
скрысятничал? Давай по-людски края разведем. Мы ж не фраера, а бизнесмены.
Козлина захлопал глазами - видно, и сам понял, что не прав.
- Господин Луцкий, я последний раз спрашиваю: вы вернете деньги?
- Какой базар, - успокоил его Вован. - Если на счетчик ставить не будешь,
разойдемся. Недельку отслюнишь?
Надо будет поглядеть, что за брюлики у ляльки, с попом этим ее потереть, под
какой лаве ссуду дает, прикидывал на ходу генеральный директор. А там поглядим,
козлина, какой ты деловой.
- Вы не шутите? - вылупился козлина. - Вы и в самом деле вернете в кассу все
деньги через неделю? И готовы дать честное слово?
- Сука буду, - хлопнул себя по груди Вован. - Мое слово - железняк. Не такой
человек Костюха Луцкий, чтоб фуфло толкать.
- Слово дворянина?
- А то. - И Вован для убедительности еще чиркнул себя большим пальцем по горлу.
Деловой оказался чистым лохом - даже расписки не взял. Наклонил лысую башку,
повернулся и топ-топ на выход. Вован сразу передумал отдавать ему бабки. Ушился
и генерал. В комнате осталась только телка - между прочим, по лекалам сильно
богаче Клавки, да и на мордалитет пореальней.
- Констан, - сказала телка, - я требую объяснений.
5.
- Хамишь, Вован, - строго сказала удивительная особа, затягиваясь белой
пахитоской с золотым ободком. - Свалил и ничего мне не ответил. Я тебе не цыпка
по вызову, я Иняз закончила. На самом деле я ж понимаю - тебе не просто давалка
нужна, а классная герлфренд, с которой как бы не стыдно потусоваться в
престижном обществе. Престиж, Вованчик, он на самом деле хороших бабок стоит. Не
жидись.
Хороша, подумал Константин Львович, оценивающе разглядывая прелестницу и надолго
задержавшись взглядом на полуобнаженных бедрах. Хороша! Пожалуй, несколько
тощевата, но и в этой субтильности есть шарм милой, девичьей беззащитности. Как
она его назвала - Вобан? Француз, что ли? Кто вообще этот субъект, в шкуру
которого Всевышний поместил Константина Луцкого? И какого рода отношения
связывают мьсе Вобана с этой одалиской, изъясняющейся загадками?
- Cheri..., - отважился Константин Львович на вольное обращение и сделал паузу -
не вспылит ли? - Vous кtes ravissante.
- Нахватался по верхам, - фыркнула чаровница. - Валенок раменский, произношения
никакого.
По привычке Луцкий не вслушивался в то, что говорят хорошенькие женщины, а
следил лишь за интонацией и выражением глаз. Тон, которым разговаривала с ним
красавица, был ледяным, но в глазах поигрывала этакая чертовщинка, подававшая
надежду. Очень вероятно, что за внешней холодностью сей лорелеи таилась пылкая,
чувственная натура. А что если попробовать кавалерийским наскоком?
- Бывали ли вы в Отрадном, мадемуазель? - галантно спросил он. - Там отличное
катание. Вы любите быструю езду?
- Будет тебе и катание, и езда, - пообещала непреклонная. - Такая быстрая, что
тебе и не снилось. С сертификатом качества. Но сначала гони тачку.
- Куда? - Константин Львович охотно выполнил бы любую прихоть очаровательницы,
даже такую экстравагантную, но в этот миг варварская музыка, доносившаяся из
соседнего помещения, оборвалась, раздался топот и громкие голоса, причем
отчетливо донеслось страное выражение "козел моченый".
Кто-то крикнул:
- Вован, шухер! Пыпа из "Евросервиса" наехал!
Красавица взвизгнула и проворно спряталась за спину Луцкого.
6.
- Констан, ты же клялся, что это больше не повторится! Я поверила тебе, простила
гнусную интрижку с той развратной актриской! А теперь еще цыганка! Ты чудовище!
А Костик-то, видать, ходок, сообразил Вован, разглядывая пузырящуюся биксу. Типа
жена или так, подруга бойца?
- Все, довольно! - заистерила костькина матрешка. - Мы расстаемся! Я уезжаю в
Биарриц, а ты... а ты живи, как хочешь.
- Не понял! - вскинулся Вован. - Минуту, киса! Ты че вешаешь? Как это в натуре
"ухожу"? А кто тут гнал про брулики, про башли? У нас не Африка, цыпа, - у нас
за базар отвечают. Отстегивай сорок штук и вали.
- Какая Африка? При чем тут базар? - наморщила лоб бареха. - Ты говоришь
загадками. В последние месяцы тебя словно подменили!Я совсем перестала тебя
понимать!
- Я тебя за язык не тянул, - отрезал Вован. - Обещала - башляй. Ты че, хочешь,
чтоб меня козлина этот завалил? Гони мани, киска, пенендзы.
Тут фишка наконец проскочила.
- Ты о деньгах? - Стала вся розовая, чисто омар на блюде. Дерг из ушей висюли, с
шеи цепуру, с пальца перстак. - На, заложи это, низкий человек. Боже, какое
ничтожество!
Типа зарыдала, порулила на выезд, но в дверях тормознула. Плечи трясутся -
переживает.
Вован цацки взял, посмотрел. Брулики были адекватные - пудов на сто зеленки. На
крайняк хватит с тем козлиной разойтись, и еще останется. Жалко, конечно, что из
кадра уплывала такая суперная бабца, но уговор есть уговор.
- Окей, мадам, - вежливо попрощался Вован. - Малина нас венчала, а зона развела.
Гуд бай, май лав, гуд бай.
Сделал ляльке ручкой и стал присматривать, куда бы понадежнее заныкать цацки.
Может, под плинтус? Или в койку, под матрас?
Бикса все телилась, не уходила.
- Констан... - Голос закумаренный, как с отходняка. - Ты в самом деле готов со
мной расстаться? Ты меня больше не любишь? Совсем? Но ты сказал 'my love'...
Вован посмотрел повнимательней в ее глаза цвета "мокрый асфальт", и у него вдруг
арбуз заклинило. Блин, какие глаза! Лох однозначный этот Костик, что от такой
евроматрехи в театр "Ромэн" закосил. Да и Клавка против нее - сявка драная.
Вована круто заколбасило, да так что он забыл и про заморочки с временем и про
то, что эта блонда ему в натуре в прабабки тянет. Чисто по песне: "Любовь, как
финка, в грудь его вошла".
Чумовой взгляд тянул его, как магнит булавку. Вован уронил брулики на пол и сам
не врубился, как его подкатило к двери. Крепко взял любашу за буфера и, кошмарно
стремаясь от чувств, просипел:
- Тащусь от тебя, как вошь по гребешку. Типа перепихнемся?
- Сумасшедший... Совсем такой, как прежде...
Она обхватила Вована обеими цапками за шею так, что он аж захрипел.
7.
В будуар неспешной походкой вошел плечистый господин в коротком, выше щиколоток,
пальто и белом шарфе через плечо. Обрюзгшим, брыластым лицом и короткой бородкой
он напоминал Генриха VIII с портрета кисти Ганса Гольбейна Младшего. За
неприятным господином вошли двое молодых людей крепкого телосложения и встали по
обе стороны двери.
Не поздоровавшись и даже не поклонившись даме, Генрих VIII сказал:
- Борзеешь, Вовчик? Пыпу запомоить хочешь? Пыпу еще никто не помоил, а кто
пробовал - долго плакал.
- С кем имею честь? - неприязненно осведомился Константин Львович, разглядывая
странного гостя в упор.
Генрих VIII зло улыбнулся одними губами.
- Ах, ты по понтам? Зря, Вован. Твои быки у моих на мухе. Так что давай без
геморроя.
Прелестное создание, очаровательно прижимавшееся упругим телом к спине
Константина Львовича, пролепетало с дрожью в голосе:
- Мальчики, вы тут разбирайтесь, а я пойду, ладно?
- Стой, где стоишь, лярва, - шикнул на нее Генрих VIII. - И без базара, а то
ноги выдерну.
У Луцкого потемнело в глазах. В его присутствии никогда еще так не оскорбляли
даму!
Константин Львович шагнул вперед, отвесил наглецу две звонких пощечины и тихим
от ярости голосом процедил:
- За такое платят кровью! Я пришлю вам своих секундантов. Завтра же.
Наглый господин схватился за битую щеку и весь побелел.
- Ты че беспредельничаешь? Че кошмаришь? - воскликнул он и попятился. - Кровью,
блин. Мочилов пришлю... Из-за паршивой аренды? Неадекватно себя ведешь, Вова.
Судя по всему, принимать вызов этот жалкий трус не собирался.
- Как угодно, - пожал плечами Константин Львович, глядя на противника с гадливым
презрением. - Но вам придется извиниться перед дамой.
- Не бери в падлу, цыпа, - немедленно обратился Генрих VIII к чаровнице. - Типа
ай эм сорри.
- А теперь вон отсюда, - бросил ему Луцкий и отвернулся.
Барышня восхитительнейшим манером преобразилась - ее необычайно длинные и черные
ресницы трепетали, а глаза светились таким восторгом, что было бы просто глупо
не воспользоваться моментом. Константин Львович наклонился и жарко поцеловал
тонкую белую руку. И - великий признак - красавица ее не отняла. О!
- Хрен с ним с бартером, - сказала она звонко. - Едем в твое Отрадное, Вовик!
Только давай сначала где-нибудь как бы поужинаем, а то я жутко голодная - на
самом деле за вечер только одну канапешку цапнула.
Полчаса спустя стремительное авто доставило Константина Львовича и Клавдию
Владленовну (так звали умопомрачительную барышню) в ресторацию, где играла
экзотическая музыка, а по потолку скользили красивые разноцветные пятна.
Луцкий принялся осторожно выведывать у спутницы, как сложилась история отечества
в двадцатом столетии.
- Валенок ты раменский, - ласково молвила Клавдия Владленовна, глядя на него
влюбленными глазами. - Чему тебя только в школе учили? Ничего, я сделаю из тебя
человека.
И порассказала про минувший век такое, что Константин Львович мысленно
возблагодарил Господа, Который в щедром Своем милосердии перенес раба Божьего
Луцкого из 1900 года сразу в 2000-ый.
Время от времени Константин Львович прерывал импровизированный урок истории,
целуя Клавдии Владленовне ручку. Во время очередного восхитительного антракта до
него донесся обрывок разговора двух немцев, сидевших за соседним столиком.
- А вы говорили, герр профессор, что "новые русские" грубы и неотесаны, - сказал
один.
Второй ответил:
- Очевидно, герр Штубе, это один из так называемых "новых новых русских". Я
читал о них в "Франкфуртер альгемайне".
8.
- Че, и бубль-гама у вас нет? - недоверчиво спросил Вован, почесывая мохнатый
бампер (не свой, Костяшкин - свой, с татухой, остался дома, в двухтысячном
годе).
- Что, милый? - не въехала Анька, елозя щекой по его плечу.
Он задвигал челюстями, типа жует, потом чпокнул губами, типа лопанул пузырь, но
она все равно не врубилась - засмеялась тоненько так, звонко, как пейджер, и у
Вована внутри потеплело. Он зацепил пальцем ее сиротский чулочек, свисавший с
койки, и жалостно поцокал языком:
- Как бомжиха - в шкарпетках на ленточке. Че я, в натуре на колготки не
набашляю?
- На что, на что?
Блин, у них тут и колготок не было! Вообще ни хрена моржовича: ни баночной
жбанки, ни лифчиков, ни "марса" со "сникерсом". Полный голяк.
Мазы открывались такие, что дух захватывало. На каждом углу лохотронов
понаставить - это перво-наперво, пальцевал сам с собой Вован. Пацанов найти без
проблем, у них тут пролетариев до утопа. Потом - "макдональдсов" понатыкать: ну
там типа квас, булка с колбасером, туда-сюда. Народ небалованый, схавают. А
после можно и заводик чипсовый забабахать.
Так, спокуха, тормознул себя Вован, чтоб не зарываться. Где взять бабок на
раскрутку?
- У твоего попа в натуре сбашлять можно? - спросил он Нюську. - Скажи ему,
Костяха не крысятник, не соскочит.
Бабца была, конечно, супер, но на мозги не хакамада - простой вопрос, а долго не
догоняла. Зато когда усекла, здорово Вована обнадежила:
- Если я скажу, что деньги нужны для дела, папа, разумеется, даст. Только он
считает, что вкладывать капиталы в российскую промышленность неразумно. У нас в
империи слишком неспокойно. Папа опасается революции и хочет перевести дело в
Америку.
- Какая, блин, революция! - зауродило Вована. - Тут такие бабки ломятся! Не
пузырься, Анька, прорвемся. Короче, тут у вас пахан один есть, в большом
авторитете, кликуха - Ильич. Не слыхала? Чуть что не по нем, на БМП залазит и
все, такая идет мочиловка - сливай воду, я по телеку видел. Забью с ним стрелку,
обкатаем вопрос, сговоримся насчет лаве. Буду отстегивать его пацанам сколько
положено. На кой им революция, они ж не лохи. Держись Костика, Нюсек, за ним не
пропадешь.
- Обожаю тебя безумно, - сказала умотная Нюрка и всосала Вовану чмоку прямо в
губешник.
Борис АКУНИН
ЗЕРКАЛО СЕН-ЖЕРМЕНА
Святочная история в двух действиях
Посвящается Ю. М.
Действующие лица
Константин Львович Томский,
Управляющий кредитно-ссудным
Товариществом "Добрый самарянин"
Вован,
Генеральный президент
Инвестиционно-маркетингового холдинга
"Конкретика"
Зизи,
Жена Томского
Клавка,
Секретарша Вована
Вениамин Анатольевич Солодовников,
Председатель совета пайщиков
"Доброго самарянина"
Колян,
Первый вице-президент "Конкретики"
Птеродактор
Пыпа,
Председатель правления банка "Евросервис"
Буревестник
Хранитель Музея
Господин в парике
Телохранители, мастеровые, грузчики, слуги
Сцена разделена на две части. Две комнаты, очень похожие одна на другую с
лепниной и барельефами. Собственно, это одна и та же комната старинного
особняка, разделенная одним столетием.
Слева - интерьер 1900 года: письменный стол с креслом, секретер. В углу
напольные часы XVIII века. На стене картина в золотой раме: некий господин с
весьма примечательным лицом, в пудреном парике и с орденом Золотого Руна на шее.
В окне, расположенном напротив зала, чернота там зима, ночь.
Справа современная комната: голые стены, никакой мебели, на полу валяются
листки бумаги. На стене покосившийся портрет Ахматовой. В окне сияет
подсвеченный сталинский небоскреб. Мигают электронные часы.
На перегородке, разделяющей сцену, боком к зрителю, видна профилем пышная
бронзовая рама зеркала, вернее, двух зеркал, висящих на одном и том месте, но по
разные стороны перегородки.
Действие происходит попеременно то в левой, то в правой половинах сцены,
которые, соответственно, освещаются или затемняются.
ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Репарация и сатисфакция
(1900 год, т.е. комната слева)
Доносятся звуки романса "Ямщик, не гони лошадей", сопровождаемые
граммофонным поскрипыванием. Потом, придушенным фоном, "Вечерний звон". На
письменном столе бутылка шампанского и бокал. Томский (щеголь с подкрученными
усами а-ля Бисмарк, с набриллиантиненным пробором посреди головы) и Солодовников
(пухлый господин купеческой наружности, с бородой веником) стоят перед
письменным столом.
Солодовников: Да-с, Константин Львович! А вы думали, Солодовников шутит?
Нет, время шутки шутить кончилось. И если я в канун Нового года (тычет пальцем
на часы, стрелки которых недалеки от полуночи), да не какого-нибудь, а
особенного, 1901-го, вместо того чтоб пребывать в кругу любящего семейства,
нахожусь здесь, на то имеется одна-единственная причина. Чаша моего терпения
переполнилась, я жажду отмщения. Вы растратили из кассы "Самарянина" сто тысяч.
Сто тысяч! Вот постановление об аресте вашего имущества! (Машет бумагой с
печатями.) Не скрою, я намеренно распорядился вывезти из вашего дома мебель
именно в этот день и час. Вы отравили мне своим мотовством, своей
безответственностью долгие месяцы, а я испорчу вам встречу Нового года!
Шампанское приготовили? Дудки-с! Сидючи на полу выпьете! Будь проклят день,
когда мне пришло в голову пригласить пустоголового лейб-гусара на должность
управляющего ссудно-кредитным товариществом!
Томский: Будь проклят день, когда я поддался на ваши посулы! Две тысячи
жалованья! Выезд четверкой! Служебный особняк! Тьфу, презренная Мамона! Если б
не вы, я б уже в полковники вышел, эскадрон получил!
Входят двое мастеровых, выносят секретер. Возвращаются за креслами.
Солодовников: И не думайте, сударь мой, что вы отделаетесь от меня этими
деревяшками! Я получу с вас все положенные репарации, до последней копейки-с! А
нет, так извольте в тюрьму! На каторгу! В Сибири вам усишки-то нафабрят!
Воротнички-то накрахмалят! А не хотите извольте репарацию, да-с!
Томский: Помилуйте, Солодовников, где я вам возьму сто тысяч? Я же вам
честно-откровенно, как мужчина мужчине! Вы должны меня понять! Тут вопрос
страсти лютой, нерассуждающей, африканской!
Солодовников: Где возьмете? У супруги вашей, Зинаиды Аркадьевны. Пусть
драгоценности свои заложит. Или у папеньки попросит.
Томский: Никогда! Это бесчестно! Лучше на каторгу!
Рабочие выносят письменный стол, предварительно сняв с него и поставив на
пол бутылку с бокалом. Со стола падает увесистый адрес в кожаном переплете.
Солодовников: А растрата честно? На денежки пайщиков цыганок в Отрадное
возить честно? Так порядочные коммерсанты не поступают. Выбирайте: Сибирь или
полная репарация.
Томский: Ре-па-ра-ция. Словечко-то какое мерзкое. Так и несет двадцатым
веком. (Тоже тычет пальцем на часы.) В нашем, девятнадцатом в ходу все больше
было слово "сатисфакция". Ну хорошо: я, Константин Томский, чересчур вольно
обошелся с кассой, вы, председатель совета пайщиков ссудно-кредитного общества
"Добрый самарянин" почитаете себя оскорбленным и жаждете отмщения. Отлично!
Вызовите обидчика на дуэль, как это принято у благородных людей. Так нет же
судебным постановлением размахиваете, каторгой грозите! Купчишка, жалкий
арифмометр!
Мастеровые подходят к зеркалу, берутся за раму.
Томский: Не сметь! (Отталкивает мастеровых.) Хамскими руками! Не позволю!
Это зеркало Сен-Жермена! Подарок графа моей прапрабабке Анне Федотовне! Оно
волшебное! У нас в роду верят, что, если в Новый год на шестом ударе часов
чокнуться с зе
...Закладка в соц.сетях
