Сказки для идиотов. Зеркало Сен-жермена. Гамлет. Чайка.

Борис Акунин
Сказки для идиотов.
Зеркало Сенжермена.
Гамлет.
Чайка.
Борис Акунин
Сказки для Идиотов
Страсть и долг.
Невольник чести.
Восток и Запад.
Тефа"ль, ты думаешь о нас.
Спаситель Отечества.
PTSD.
Дары Лимузины (Рождественская сказка).
Проблема 2000. (Типа святочный рассказ).
Борис Акунин
Страсть и долг.
Действительный тайный советник Гавриил Львович Курятников, запахну"в полы
подбитого ватой шлафрока - утро выдалось прохладное, - тихонько приоткрыл дверь
казенной квартиры и спустился на скоростном лифте к почтовому ящику. Повернул
ключ, вынул пачку свежих газет. нПервым делом осторожно и брезгливо, как ядовитую
змею, вытянул свежий номер "Московского богомольца" и зашуршал серыми
страницами. На первой полосе любимой москвичами газеты во весь лист красовался
заголовок вершковыми буквами: "ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ЛЮБИЛ ДОМАШНИХ ПТИЦ". И
ниже, мельче, но все равно крупно: "Скандальные показания девиц легкого
поведения против генерального прокурора Курятникова". Гавриил Львович застонал и
покачнулся, схватившись рукой за высокий лоб. Разорвать, немедленно разорвать
этот бульварный листок.
"Ведомости народных депутатов", как и подобает газете умеренного и
респектабельного направления, поместили новость на второй странице и мелким
шрифтом. Бог даст, Полинька не заметит - она всегда сразу перелистывает на
страницу светской хроники и культуры. С "Русским словом" и "Московским
созерцателем" тоже обстояло благополучно - редактора этих изданий относились к
позиции Гавриила Львовича с уважением.
Истребив пасквильного "Богомольца", его превосходительство аккуратно свернул
остальные газеты и положил их обратно в ящик. Вот проснется Полинька, выпьет
кофею и спустится за свежей прессой. Теперь можно, нестрашно. С тех пор, как
начался весь этот кошмар, телевизионные новости в доме, не сговариваясь,
смотреть перестали - только голливудский сериал "Скорая помощь" и канал
"Культура". Радио тоже не слушали.
О кошмаре в семье говорить было не принято - будто не было его, и все тут.
Первые недели Полина Аполлоновна ходила вся почерневшая и смотреть на супруга
избегала, а потом преодолела себя, поняла, что если еще и она мужа казнить
станет - сломается Гавриил Львович, не выдержит. Не то чтобы даже пожалела его,
клятвопреступника и блудодея, нет. Просто вспомнила о долге. Ведь одно дело -
Ганечка, слабости и грехи которого за долгие годы замужества она изучила слишком
даже хорошо, и совсем другое дело - генеральный прокурор Курятников,
государственный муж и человек чести. То есть, конечно, было совершенно очевидно,
что женского прощения Гавриилу Львовичу не дождаться никогда, но уважения
супруги он, по крайней мере, не утратил. Как и своего собственного.
Да, слаб и грешен. Знал это за собой всю жизнь, еще с Пажеского корпуса, когда
после вечерней молитвы лазил через забор и до рассвета пропадал в дешевых домах
терпимости на Лиговке.
Страшный, сильный бес, имя которому сладострастие, с младых ногтей терзал плоть
и душу Гани Курятникова лютым соблазном. По молодости лет справляться с напастью
Гавриил Львович не умел вовсе и не раз попадал из-за своей пылкой влюбчивости и
африканской чувственности в рискованные истории. Как только на юридическом
поприще удержался - загадка. Верно, берег Курятникова ангел-хранитель,
мощнокрылый Гавриил, от гибели, для некоей великой цели. А гибель по временам
ходила близехонько. До сих пор в сырую погоду давал себя знать кусок свинца,
засевший под правым локтем - напоминание о давней дуэли со втором секретарем
Свято-Даниловского райкома из-за золотоволосой лорелеи замзаворгсектором. Да и
позже, уже в Первопрестольной, случалось всякое - хлебнула Полина Аполлоновна,
тогда еще просто Полинька, и горя, слез, и сердечных обид.

Но годам к тридцати, когда другие сластолюбцы только-только начинают втягиваться
в Большой Разврат, свершилась с Курятниковым разительная перемена. Долг оказался
сильнее чувственности. Вдруг дошло до Гавриила Львовича, что человек, избравший
дорогу правосудия, должен быть безупречен и чист - иначе нет у него
нравственного права охранять белоснежную тогу Закона.
И Курятников сумел одолеть злокозненного беса. Жизнь, до тех пор мутная и
хмельная, сразу вошла в мирное, равнинное русло. Полинька ожила, помолодела,
родила мужу одну за другой двух дочек, умниц и красавиц. И с карьерой пошло на
лад: стал Гавриил Львович самым молодым в российской истории товарищем
генерального прокурора, а после, в положенный срок, был сочтен достойным
возглавить это почтенное ведомство.
И лишь одному Богу, а вернее, дьяволу известно, каких мук, какого неимоверного
напряжения воли стоило Курятникову бесстрастно взирать на стройноногих секретарш
в обтяжных мини-юбках, на сдобных, пышногрудых депутатш из фракции "Дамы
России", на министра богоугодных дел Амалию Францевну фон Безе или даже просто
на улыбчивых дикторш с канала НТВ (особенно его превосходительству нравилась
одна черненькая, с легкой косиной в милых глазках).
Достигнув пятидесяти, решил было Гавриил Львович, что все, недолго осталось ему
мучиться - скоро станет поспокойней, поутихнет неистовство гормонов, потеснится
буйная плоть и даст дорогу покойной мудрости, благословенной награде зрелого
возраста. Так ведь и вправду вроде как спокойней стало. Хотя бесстыдные,
обжигающие сны мучили по-прежнему. Ну да что сны - это, как известно, материя
безответственная и силе воле неподвластная.
И вдруг, как гром среди ясного предзакатного неба - то самое. Проклятое,
благословенное, вознесшее до райских кущ и обрушившее в адские бездны. Казалось,
все теперь отдал бы, чтобы не было той роковой ночи. А в то же время (сердце-то
не обманешь) твердо знал Курятников: не случись той ночи, и жизнь ему была бы не
в жизнь.
Произошло же вот что: действительный тайный советник Курятников, генеральный
прокурор, кавалер Ордена Подвязки и звезды "За заслуги перед отечеством" 2-й
степени, один из первейших сановников державы, влюбился сразу в двух женщин.
Даже и в юные, сумасшедшие годы такого с ним никогда не случалось, а тут на
тебе.
Гавриил Львович расследовал дело огромной государственной важности. Знал, что
ходит по лезвию бритвы. Всего можно было ожидать от злодеев: и публичной
пощечины, и клеветы, и даже яду в любимом прокуроровом коктейле "маргарита".
Однажды его превосходительство подъезжал к зданию прокураторы в своем
бронированном "даймлер-бенце". Оторвал глаза от секретной распечатки и обмер. У
ворот стояла стройная барышня в шляпе со страусовым пером и в вуалетке. Встретив
взгляд государственного человека, откинула дымчатый газ с тонкого лица, шагнула
вперед (лимузин как раз притормаживал), и у Гавриила Львовича стиснулось в груди
от мерцания ее ярко-зеленых глаз.
А в тот же день, вернее уже вечером, когда Курятников со своим швейцарским
коллегой был в "Геликон-опере" на "Сказках Гофмана", он увидел давешнюю
незнакомку в соседней ложе. Она обернулась, и генеральный прокурор ахнул: глаза
у прелестницы оказались уже не зеленые, а синие-пресиние. Гавриил Львович взял
себя в руки, вспомнив о существовании цветных контактных линз, и всецело отдался
волшебному неистовству Офенбаха.
Погибель действительного тайного советника пришла назавтра, на рауте у
английского посланника сэра Эндрю Вуда.
У мраморной лестницы, возле зеркала, Курятников увидел прекрасную незнакомку как
бы раздвоившейся. Сначала решил, что это шутки венецианского зеркала, однако,
приблизившись, понял, что девушек, действительно, две - у одной глаза были
синие, как воды Красного моря в Эйлате, а у другой зеленые, как листья мяты.
Гавриилу Львовичу вспомнилась картина Джона Эверетта Миллеса "Осенние листья",
и, хотя Курятников знал, что любить прерафаэлитов - признак неважного вкуса (как
раз об этом на последней встрече в Кремле он разговаривал с премьер-министром),
но именно эта картина, на которой изображены две загадочные девушки с
пленительными и тревожными глазами, еще с детства наполняла его душу
неизъяснимым томлением.
Он сам подошел к сестрам-близнецам, никто его на аркане не тянул. Завязался
разговор. Одна назвалась Одилией, другая Нормой. Ни фамилий, ни места службы
своих новых знакомых Гавриил Львович не узнал - постеснялся спросить. Конечно,
при его должности и почти неограниченных сыскных возможностях ничего не стоило
бы выяснить такие пустяки, но слежка за дамами, да еще из личных видов,
противоречила представлениям Курятникова о чести.

И началось наваждение. Гавриилу Львовичу снилась то зеленоглазая Одилия, то
синеокая Норма, а иногда - и это было всего сладостней - обе сразу.
Развязался узел неожиданно.
Однажды, тому с полгода, секретарша принесла конверт. В нем - записка, пахнущая
духами "Кэнзо" (младшая дочь генерального прокурора, студентка историкофилологического
факультета РГГУ, пользовалась точно такими же). В записки ни
единого слова - только адрес, вразлет начертанный алой губной помадой.
А слов было и не нужно. Гавриил Львович завернулся в плащ, надел широкополую
шляпу и один, без свиты, даже без телохранителей, что было чистейшим безумием,
вышел на окутанную сизыми сумерками Большую Дмитровку. По дороге терзался
догадкой: которая? То хотелось, чтобы это непременно оказалась Норма, а потом
вдруг начинал шептать: "Одилия, Одилия, Одилия".
Дверь открылась навстречу сама собой, когда палец в желтой лайковой перчатке еще
только тянулся к звонку.
За распахнутыми створками чернел благоуханный мрак. "Иногда я жду тебя", -
чарующе выпевал голос Алсу, любимой певицы действительного тайного советника.
Курятников шагнул вперед, и его обняли невидимые обнаженные руки - но не две, а
четыре, и даже будто не четыре, а много больше. В объятьях этой тысячерукой,
тысяченогой богини Гавриил Львович провел сладостнейшую ночь своей жизни.
Ну, а дальнейшее что ж - дальнейшее известно: гнусный шантаж, видеопленка,
запросы в парламенте и тягчайшее, незаслуженнейшее оскорбление - высочайший
рескрипт об отстранении от должности.
Застрелиться - конечно же, таков был первый порыв: умереть, уснуть, и знать, что
с этим сном исчезнут все волненья сердца, тысячи страданий...
Пустить себе пулю в лоб - это было бы простительной слабостью, но о чем Гавриил
Львович не думал ни минуты, так это о добровольной отставке. Пренебречь долгом,
не довести до конца важнейшее расследование, от которого зависело будущее не
только России, но и всего человечества! Нет, нужно было проявить твердость,
нести свой крест до конца.
От опального генпрокурора отвернулись многие, очень многие. Но не все, потому
что для российского чиновничества слово "честь", слава богу, - не пустой звук.
На запросы сенаторов и депутатов Гавриил Львович отвечать отказался, потому что
благородный человек не рассказывает публично о своих женщинах, даже если они
повели себя недостойно. А если уж сказать всю правду, до сегодняшнего утра в
бедном сердце его превосходительства теплилась робкая, почти безумная надежда: а
может быть, Одилия и Норма тоже стали жертвами чудовищной интриги? И тогда
приходил на помощь священный принцип, имя которому Презумпция.
И вот сегодня новый удар. "Скандальные показания девиц легкого поведения"...
Как там, в финале "Короля Лира": "Разбейся, сердце. Как ты не разбилось?"
Тихо ступая, Гавриил Львович миновал гостиную и остановился у входа в спальню
жены.
Полинька, светлый ангел, еще спала
Борис Акунин
Невольник чести
Вошел в студию на негнущихся, деревянных ногах, словно поднимался на эшафот.
Если только можно, Авва Отче, эту чашу мимо пронеси.
Не пронесет - нельзя.
Пока не включили камеру, Ипполит Вяземский, ведущий самой рейтинговой из всех
информационно-аналитических программ Императорского телевидения, сидел, закрыв
лицо руками, и думал: вот бы сейчас остановилось сердце. Откинуться назад,
опрокинуться вместе с креслом и никогда, никогда больше не видеть этого
массивного чиппендельского стола с батареей бутафорских телефонов, этого
слепящего света, этого ненавистного серебристого задника с размашистой надписью
"Честно говоря".

Взял себя в руки, выпрямился, по привычке проверил безупречность крахмальных
воротничков. До эфира оставалось десять секунд, уже пошла заставка: мужественный
красавец с трехдневной щетиной на волевом подбородке и рассыпавшейся пшеничной
прядью вкось (он самый, Ипполит Вяземский) тянет микрофон прямо к белым губам
умирающего драгуна, а вокруг разрывы смертоносной шимозы, чмоканье о землю
разрывных пуль дум-дум, и видно, как за Тереком гарцуют немирные горцы в папахах
и черкесках с газырями. Разумеется, монтаж. Никогда в жизни Ипполит не совершил
бы такой подлости - интервьюировать человека, которому предстоит вот-вот
встретиться с вечностью. Но опросы показали, что с новой заставкой рейтинг
передачи стал на ноль целых восемь десятых выше. Основной зритель программы -
мелкие чиновники, приказчики и мастеровые, самый костяк электората, а им,
согласно исследованиям специалистов по массовому сознанию, нравится мелодрама с
латентными садо-мазохистскими коннотациями.
"Господи Боже, прости и укрепи", - мысленно поправил Ипполит молитву
нобелевского лауреата и твердым, красивым баритоном начал, сурово глядя в
круглое дуло объектива:
- Здравствуйте, дамы и господа. В студии ваш покорный слуга Ипполит Вяземский.
Вы снова смотрите честную и беспристрастную передачу "Честно говоря". Сегодня
нас с вами ожидает любопытнейшая экскурсия в некие интимные чертоги, куда не то
что царь, но даже и сам столичный генерал-губернатор ходит исключительно пешком.
Визажисты и имиджмейкеры не раз говорили Ипполиту, что он держится перед камерой
не совсем правильно, слишком уж напряжен и неподвижен лицом. Поначалу множество
нареканий вызывало и обыкновение ведущего держать левую руку под столом - это
было неверно с точки зрения мимопсихологии. Но потом выяснилось, что телезрители
к этой манере привыкли и даже полюбили ее, а обозреватели стали писать, будто
Вяземский держит руку под столом нарочно, как бы намекая, что главный козырь он
припрятывает на будущее.
О, если б они знали, что пальцы невидимой для камеры руки намертво стиснуты, а
ногти впиваются в ладонь, так что после эфира остаются кровавые стигматы -
особенно в те дни, когда приходится говорить чудовищные гнусности. Как,
например, сегодня.
Ипполит привык на своей тошнотворной службе ко всякому, но испытание, выпавшее
на его долю нынче, превосходило все мыслимые и немыслимые пределы. С мерзостью
приготовленного материала не шли ни в какое сравнение ни позорнейший
спецрепортаж о педофилии в стенах Святейшего Синода (пришлось расплачиваться
нервным срывом и тремя неделями бессонницы), ни даже фальшивая сенсация о
перемене пола председателем коммунистической партии, достойнейшим человеком и
образцовым семьянином (коммунисты, разумеется, проиграли императорские выборы,
но с Ипполитом случился микроинфаркт).
Вчера Вяземского вызвал Шеф и в своей всегдашней задушевной манере сказал:
- Ипа, золотко, горю. На тебя вся надежда. Выручай. ГубоК наехал - по всему
меню: банки, шманки, офшоры, хуеры. Понял, гнида лысая, куда ветер дует. Дедушка
снова в отключке, вот псы и борзеют. Сделай Губка, как ты умеешь. В нокаут, в
кашу. Без интеллигентских соплей. Ты ж волк, а не какой-нибудь слюнявый ДоренкоПидоренко.
Шеф коротко хохотнул, а Ипполит болезненно улыбнулся - его покоробил грубый
выпад в адрес уважаемого коллеги.
Когда же он просмотрел полученные от Шефа видеоматериалы, стало совсем худо. Всю
ночь просидел в монтажной, то куря крепкие французские сигареты, то глотая
сердечное. Один раз - на счастье рядом никого не было - из груди вырвалось
глухое, сдавленное рыдание.
Бедный ГубоК (так называли столичного генерал-губернатора - кто любовно, а кто и
неприязненно) не заслужил этого подлого, запрещенного удара, равнозначного
политическому убийству. Ипполит всегда симпатизировал маленькому, энергичному
человеку, при котором Первопрестольная похорошела, посвежела, украсилась дивной
красоты монументами. Столичные обыватели недаром полюбили потертую треуголку
Губка и его знаменитые нафиксатуаренные усы а-ля фюрст Бисмарк. Ну себе на уме,
ну окружен вороватыми чиновниками, ну любит и сам хорошо пожить, но зато ведь и
о городе не забывает, а маленькие слабости - у кого их нет?
И вот этого славного хлопотуна он, Ипполит Вяземский, должен втоптать в грязь.
Невыносимо!
Но Ипполит Вяземский - человек слова и исполнит долг чести. Как сказал великий
Лао-цзы: "Благородный муж знает, что нет ничего белее признательности и чернее
неблагодарности". Эта цитата не раз в трудную минуту укрепляла израненную душу
тележурналиста.

- Честно говоря, каждый из нас частенько наведывается в это уединенное место, -
сказал Ипполит в камеру, чуть скривив уголок рта в саркастической усмешке. - И
простые трудяги, и духовные особы, и звезды эстрады, и даже (многозначительная
пауза) вершители наших судеб.
На экране замелькали картинки всевозможных туалетов: деревенский нужник,
вокзальный сортир, совмещенный санузел хрущобы, малахитовый гигиенический
гарнитур из новорусского дворца (очень вероятно, что Шефу же и принадлежащего).
- Ими-то, вершителями, мы сейчас и займемся. Честно говоря, нам стало интересно,
на каких стульчаках восседают народные избранники - да вот хоть бы наш
неутомимый генерал-губернатор, избирательная кампания которого построена на
похвальном лозунге "Покупаем отечественное!"
Ипполит просто физически ощутил, как рейтинг программы рванулся кверху.
Электорат перестал рыскать по каналам, мечась между ток-шоу и футбольным
обозрением, припал к экранам Императорского канала. По просторам великой державы
прокатился многоголосый крик: "Ма-ань! Хорош по телефону болтать, давай сюда!"
- Честно говоря, мы были уверены, что наш главный патриот проводит самые
сокровенные минуты своей жизни наедине с унитазом родного Пролетарского завода,
который бьется, как рыба о лед, пытаясь сбыть свою незатейливую продукцию.
На экране крупным планом возник фаянсовый раструб уродливого творения
подмосковных мастеров и наложением - изможденные лица сидящих без зарплаты
рабочих. А сейчас - первый нокдаун:
- У нашего генерал-губернатора три уборных в одной квартире, три в другой,
четыре в загородном особняке и еще несколько в охотничьем домике. Ах, какой
завидный рынок сбыта для отечественных производителей, подумали мы, - с деланой
наивностью проговорил Ипполит и хищно подмигнул. - Ну и, по нашей обычной
привычке, решили проверить. Смотрим отчет нашего специального корреспондента.
Пошел большой, восьмиминутный сюжет - тошнотворные съемки скрытой камерой.
Бедняга Губок - кто же за него после такого проголосует...
Смотреть эту гадость еще раз у Ипполита не было сил. Он показал ассистенту, что
сейчас вернется, и, пошатываясь, удалился в умывальную.
Проглотил противорвотную таблетку. С ненавистью поглядел в зеркало на свое
гладкое, лоснящееся от грима лицо.
После прошлой передачи Липочка, придя из пансиона, спросила: "Папа, а что такое
"подонок"? Зинаидыванна говорит, что ты подонок."
Один звонок Шефу, и Зинаидыванна вылетела бы с завидного места, а заодно с ней и
директриса. Но Ипполит доносительствовать не стал - просто забрал обеих дочерей
из пансиона.
Потому что бесстрашная Зинаидыванна права. Он подонок, и знает это лучше, чем
кто-либо другой.
Бедные девочки, Липочка и Аглая, еще не раз доведется им выслушивать такое про
папу. И ведь не объяснишь, не растолкуешь, что если Ипполит Вяземский и подонок,
то исключительно из соображений чести. Он - невольник чести. Или подонок чести -
это одно и то же.
Шесть лет назад, когда он был подающим надежды, но скромным, еще очень скромным
репортером, случилось несчастье. Жена, обожаемая Настенька, которая, по
заверениям врачей, должна была родить двойню, произвела на свет сиамских
близнецов - двух крошечных девочек, сросшихся бочками. Охваченный ужасом и
отчаянием Ипполит сбился с ног и выяснил, что только в далеком Аомыне есть чудохирург
доктор Лю, который может разъединить малюток, сохранив жизнь обеим.
Однако операция китайского кудесника стоила полмиллиона долларов, а в ту пору
для Вяземского это была совершенно фантастическая сумма. Лучше бы уж его не было
вовсе, этого доктора Лю - легче было бы мириться с трагедией. Мысль о том, что
спасение возможно, но из-за проклятой бедности недоступно, сводила Ипполита с
ума. А между тем шли недели, месяцы, и каждый потерянный день уменьшал шансы на
успех операции.
И вдруг свершилось чудо. Ипполиту позвонил Шеф, находившийся тогда в самом
зените могущества. Сказал: "Слышал о твоей проблеме. Подваливай ко мне в Кремль.
Ты парень способный, надо помочь". А ведь они тогда еще даже не были знакомы!

Операция прошла успешно, дочки превратились из двухголового змея-горыныча в
очаровательных резвуний и хохотушек. Ипполит же дал себе клятву: для этого
человека он сделает все. Такой долг невозможно было выплатить даже собственной
жизнью.
А расплата и вышла много дороже, чем просто жизнь. Во всяком случае, для
человека чести.
Теперь могущество Шефа пошатнулось. Газеты прочат ему скорое падение, суму и
тюрьму. Так неужто в эту горькую годину Вяземский предаст своего благодетеля?
Именно теперь, когда Шеф так нуждается в помощи! Нет, в роду Вяземских так не
поступают.
Над зеркалом замигала красная лампочка - через тридцать секунд выход в эфир.
Ипполит бросился назад в студию, сел в кресло. Ассистент молниеносным движением
поправил ведущему пробор и отскочил в сторону.
Уверенным голосом, с недоброй усмешкой Ипполит сказал в камеру:
- Вы имели возможность лицезреть любителя отечественной продукции восседающим на
унитазах во всех его резиденциях поочередно. Иностранное происхождение
раззолоченных сосудов, которым его превосходительство доверяет лелеять свою
филейную часть, очевидно. Честно говоря, поневоле вспоминается народная
присказка: "Кто сладко жрет, тот ......" - и Вяземский произнес в рифму чудовищную
гадость, им же самим сочиненную - народ тут был не при чем.
От омерзения ногти впились в ладонь до крови.
Борис Акунин
Восток и Запад
Хаджи Муратов спустился с гор, чтобы немножко повоевать. Его мюридам стало
скучно отсиживаться в мрачных ущельях, а еще нужно было отомстить неверным за
великого Имама, коварно убитого прилетевшей из неба ракетой.
Ехали на грузовиках по гладкому шоссе. Время от времени попадались заставы, но,
слава Аллаху, русские падки на бакшиш, а серебра у Муратова было много. Он уже
начал думать, что сможет доехать по широкой равнине до самого главного города
гяуров, который, если верить телевизору, сиял разноцветными огнями и совсем не
знал, что такое война. Но на рассвете, у въезда в большой поселок, названия
которого наиб не запомнил, удача от него отвернулась. На горе поселку начальник
кордона оказался очень честным, а может быть, очень глупым. Он не взял денег и
стал стрелять.
Нукеры убили упрямого офицера и его людей, но после этого ехать дальше стало
нельзя. Воины рассыпались по сонным улицам, для острастки постреливая по окнам
домов, а со всех сторон уже стекались солдаты и казаки.
Пускай здесь, решил Хаджи, это место не хуже всякого другого. И пожалел только,
что не запомнил, как называется селение, где ему суждено встретиться с Аллахом.
Посреди поселка был большой белый дом с толстыми стенами, окруженный высокой
оградой. В таком можно долго обороняться.
Люди Муратова вбежали в вестибюль, расположились у окон, высунули наружу стволы
автоматов и начали стрелять. Однако гяуры на огонь вдруг отвечать перестали,
хотя на улицах становилось все больше бронетранспортеров, а в небе гудели боевые
вертолеты.
Потом к наибу подошел Курбан и сказал:
- Плохо, Хаджи. Они не стреляют, потому что это больница.
2.
Получив известие о том, что чеченские абреки захватили больницу, где находятся
сотни мирных обывателей, премьер-министр Виктор Степанович Лорис-Меликов
обернулся к образам и перекрестился. Настал час, которого он со страхом ждал с
того самого дня, когда решил ступить на поприще общественного служения. Он знал,
что рано или поздно судьба поставит его перед выбором, который на самом деле
выбором не является. Виктор Степанович всегда говорил, что человек, посвятивший
свою жизнь народу, перестает принадлежать себе. Теперь настало время, когда эти
слова придется подтвердить делом.

- Подготовить мой самолет, - сказал он помощнику. - Я вылетаю.
Помощник напомнил:
- Вас просила позвонить Ариадна Аркадьевна.
- Да-да, после, - кивнул Лорис-Меликов и пообещал себе, что о жене пока думать
не будет - сейчас требовалась непреклонная твердость.
3.
Мюриды почтительно наблюдали, как Хаджи, опустившись на колени подле стенгазеты
"Наша забота - здоровье трудящихся", молится Всевышнему.
Вразуми, научи, - шептал Муратов, прижавшись лбом к холодному линолеуму. Как
поступить? Нельзя, чтобы пострадали невинные.
Больницу обложили со всех сторон. Мюриды попытались было выпустить через
служебный вход хотя бы рожениц, но стоило двери чуть приоткрыться, как с
площади, не разбирая, ударили из крупнокалиберного пулемета - одну женщину убили
и двух ранили.
Как вывести отсюда больных и врачей, чтобы не путались под ногами и не мешали
воевать? Ведь Пророк сказал: "Да не будут твоими врагами малые и слабые".
Аллах не давал ответа. Видно, Сам не знал, как тут быть.
4.
Аэропорт "Минводы" остался позади. Министерский кортеж на сумасшедшей скорости
несся мимо пыльных станиц.
Лорис-Меликов еще раз спросил себя, уже безо всякой надежды: быть может,
существует какой-нибудь иной выход?
Нет, иного выхода не было.
Разумеется, идти на поводу у разбойников нельзя. Довольно один раз уступить - и
начнется целая вакханалия похищений и захватов заложников. Каждая жизнь,
выкупленная сегодня, завтра и послезавтра отольется сотнями и тысячами смертей.
Нет-нет, тысячу раз правы израильтяне: никаких уступок, никаких сделок, никакого
торга. Заплатить кровавую цену один раз, чтобы не пришлось платить вновь и
вновь. Он, Лорис-Меликов, властью, данной ему Богом и государем, берет
ответственность на себя.
Пользуясь тем, что адъютант заклевал носом, премьер-министр украдкой выудил изпод
рубашки золотой медальон и поцеловал спрятанную в нем женскую фотографию.
Прости, мое сокровище, и не осуждай.
- Полковник. - Виктор Степанович осторожно тронул адъютанта за плечо. - Алоизий
Христофорович, проснитесь. Соедините-ка меня, голубчик, с Муратовым.
5.
Телефон в кабинете главврача, не подававший признаков жизни уже много часов,
оглушительно затрезвонил. Курбан доложил, что с наибом хочет говорить самый
главный гяурский начальник Лорис-Меликов, лютый враг чеченского народа.
Хаджи взял трубку с тяжелым чувством. Знал, что сейчас услышит. Министр скажет:
сдавайся, Муратов, и тогда я позволю невинным выйти наружу. Иначе твое имя будет
навеки опозорено, а твоя честь вывалена в грязи.
- Я, - коротко сказал Хаджи в микрофон и закрыл глаза, еще не решив, как будет
отвечать. Как жаль, что Аллах в бесконечной мудрости Своей запретил
самоубийство.
- Хаджи Муратов, вы меня слышите? - услышал он голос, много раз слышанный по
телевизору.
- Да.
- Хаджи Муратов, это вы? - спросил Виктор Степанович, не уверенный, что
односложно отвечавший человек достаточно знает русский. - Я не стану вести с
вами переговоры до тех пор, пока все больные и медперсонал не будут освобождены.

Вы меня поняли?
Молчание.
- Вместо всех этих людей предлагаю в заложники себя, - сказал Лорис-Меликов,
отчетливо выговаривая каждое слово.
Тут он вспомнил, что не так давно один из политиков в предвыборной ажитации уже
предлагал обменять себя на всех кавказских пленников чохом, и поспешил добавить:
- Это не демагогия, Муратов. Я приду к вам, а вы откроете двери и всех
отпустите. В обмен на девятьсот гражданских лиц вы получите премьер-министра
России. Выгодная сделка, соглашайтесь. И тогда я выслушаю все ваши требования.
В запечатанном конверте лежал приказ, составленный еще в самолете: через десять
минут после того, как из больницы выйдет последний заложник, нанести по зданию
бомбовый удар и вперед, на штурм. Под обломками погибнут все злодеи, а вместе с
ними и Виктор Степанович Лорис-Меликов, но после этого ни один террорист больше
не посмеет брать российских подданных в заложники. Никогда.
Хаджи подумал: вот оно - чудо, явленное Аллахом. Честь будет спасена, и
сдаваться не придется. Еще повоюем. Подумал и так: если бы все министры Белого
Царя были, как этот, то, может, и независимости не нужно. Вслух же сказал:
- Воины Ислама за женщин и больных не прячутся. Придержи своих шакалов, чтоб не
стреляли. А сам не приходи. Зачем ты мне?
6.
Последним из ворот вышел главврач - это было в 18.07. Он немного постоял,
обернувшись к больничному корпусу, словно хотел с ним попрощаться, и бегом
пересек пустую площадь.
В 18.30 начался обстрел, потом бомбардировка. Бой же шел еще много часов -
сражались сначала на первом этаже, потом на втором, на третьем, на четвертом и
наконец на крыше.
Была уже глубокая ночь, когда в актовый зал гимназии, где расположился Временный
штаб, вошел уездный воинский начальник и с поклоном поставил на стол перед
Лорис-Меликовым отрезанную голову Хаджи Муратова.
- Ваше высокопревосходительство, живых ни одного не взяли, - развел руками
генерал.
Голова абрека была сверху бритая, а снизу заросшая густой черной бородой.
Открытые глаза оказались голубыми. Они свирепо смотрели куда-то сквозь премьерминистра,
но в целом мертвое лицо выглядело спокойным и даже, пожалуй,
безмятежным.
East is East, West is West, печально подумал Виктор Степанович, которого второе
рождение настроило на поэтический лад. Очевидно, придется отпустить этих диких
детей гор на волю. Пусть живут себе, как хотят. Насильно мил не будешь.
Борис Акунин
Тефаль, ты думаешь о нас
Точным движением иллюзиониста Ягкфи сдернул со стеклянного куба белую
драпировку, и взорам попечительской комиссии предстало последнее творение
главного столичного ваятеля.
После долгой, по меньшей мере минутной паузы генерал-губернатор спросил, насупя
редкие белесые бровки:
- Это у тя че?
- Она самая, - чуть покраснев, ответил Ягкфи. - Триумфальная арка в честь 55летия
Великой Победы. Хороша, да?
Его превосходительство сделался сначала багровым, потом сизым и под конец даже
лиловым.
- Ты че? - медленно проговорил он, начиная сильно сердиться. - Ты, блин, че? Ты
на чью мельницу? Ты, генацвали, меня совсем за сявку держишь? Мало мне твоей
дули на Крымской! Чтоб я перед выборами заместо Василия Блаженного поставил на
Красной площади вот эту... эту...

Генерал-губернатор задохнулся, так и не найдя достойного определения для
творения президента Императорской академии изящных художеств.
Ягкфи быстро обвел взглядом сидящих за столом и понял, что дело плохо. Лица у
попечителей были потерянные, а заместитель генерал-губернатора по строительству,
утонченная душа и поклонник югендстиля, застроивший всю Древнепрестольную
чудесными зданиями а-ля Сецессион, кажется, был близок к обмороку.
Что ж, беднягу можно было понять. Арка и в самом деле смотрелась премерзко:
гигантская белая загогулина, и сверху - урод-Освободитель, тычущий в небо
фаллообразным автоматом ППШ. В нем-то, автомате, и заключался весь смысл
Конструкции, но не объяснять же это членам комиссии!
Значит, опять, как во время утверждения памятника Отцу Русского Флота, придется
прибегнуть к куммупенетрации, с тоскливым чувством подумал Ягкфи. А что
прикажете делать?
Он посмотрел лиловому генерал-губернатору в маленькие, замутившиеся от ярости
глазки, переключил растринг с шестой позиции на четырнадцатую и звучным,
размеренным голосом заговорил:
- Снеся безвкусную эклектическую постройку, запирающую главную площадь
демократической России в контур меж мавзолеем тоталитарного идола и напоминанием
о кровавых годах опричнины, мы очищаем легкие нашей столицы для вдыхания свежего
воздуха нового тысячелетия и меняем весь энергетический окрас кровеносной
системы столицы с венозно-багряного на артериально-алый, светлый,
жизнеутверждающий...
Через минуту импульс начал действовать, и генерал-губернатор, будто погрузившись
в транс, стал одобрительно покачивать головой и слегка пошлепывать мягкими
губами в такт велеречивой бессмыслице.
- Да, - сказал он наконец. - Да, в трынду Василия. Сука такая, вздохнуть площади
не дает. Ставь свою хреновину.
Старика было жалко, но времени оставалось катастрофически мало - не до
сантиментов. Остальные члены комиссии тут же единогласно утвердили проект, а
пресс-секретарь его превосходительства подошел и, обласкав триумфатора
бархатистыми восточными глазами, шепнул: "Все моими стараниями-с. С вас, душа
моя, причитается". Жалкий мздоимец. Знал бы он...
Как обычно, куммупенетрация отняла много праны, и по широкой белой лестнице
генерал-губернаторовой резиденции Ягкфи спускался совершенно обессиленным.
Начальник охраны, ожидавший в вестибюле, лаконично, по-военному, доложил:
- Через главный нельзя. Демонстранты. Уже пронюхали. Разорвут. Пожалуйте через
черный.
Но и у черного хода вышло не слава Тефалю. Едва Ягкфи шагнул из дубовых дверей
под холодный ноябрьский дождик, как из-за колонны выскочил какой-то очкастый,
бородатый и бросился на зодчего с кухонным ножом. Перехваченный бдительными
телохранителями, забился в их крепких руках, истошно завопил, клацая зубами:
- За что, за что ты так ненавидишь Москву, зверь?! Что она, бедная, тебе
сделала?!
Ягкфи распорядился отпустить несчастного безумца, а сам, опечаленный, сел в
"паккард" и велел ехать домой. Бедные, заблудшие, Тефаль им судья. Не ведают,
что творят.
Труднее всего было привыкнуть к этой слепой ненависти, хотя и москвичей,
конечно, тоже понять можно. Подгоняемый неумолимым напором времени, он
понаставил на Москве немало отвратительнейших чудищ. Сначала - бронзовый
бестиарий у священной кремлевской стены, потом нарезанного ломтиками, да еше и
пронзенного рогатиной змееныша на Наполеоновой горе, потом ключевой элемент всей
Конструкции - кошмарного истукана над съежившейся Москвой-рекой. Сего последнего
невежественные туземцы пытались подорвать, да уберег Всемилостивый Тефаль.
Зато теперь, с принятием проекта Триумфальной Арки, задание было почти
исполнено. Взорвать злосчастный, ни в чем не повинный храм с его узорчатыми
луковками - неделя; кое-как соорудить (или, как говорит его превосходительство,
сляпать) белый бетонный каркас с гипсовым автоматчиком - две недели; еще восемь
дней на сборку замаскированного в автомате гиперлокатора. И тогда все будет
готово: невидимая дуга копронаведения перекинется от автоматного дула к кудлатой
башке пучеглазого царя, а два корректирующих луча (кольцеобразный
микродиапазоновый с Наполеоновой горы и диффузионный от Манежных зверушек) не
дадут сигналу ослабнуть. Задание Межзвездного комитета будет выполнено точно и в
срок.

Президент изящной Академии запер за собой дверь спальни, встал перед зеркалом,
покривившись, посмотрел на свое отражение: вислые щеки, мясистые губы,
хрящеватый ком носа. Обитатели Земли простодушны, неиспорчены, по-своему даже
трогательны, только вот внешность у них - с непривычки испугаешься. Да и
привычка не больно-то помогает. Этак забудешь, как выглядят нормальные лица.
Он оглянулся, борясь с искушением. А что? Дома никого. Опять же дело сделано -
можно себя и побаловать.
Решительно расстегнул шов, скрытый в жировых складках шеи, взялся рукой за
подбородочные брыли, осторожно потянул, и маска капюшоном повисла на спине.
Хорош, ох как хорош собой был Ягкфи Еыукуеудш (так на самом деле звали существо,
известное столичным жителям под совсем иным именем) - той редкостной,
драгоценной красотой, что встречается лишь на старинных мезогранских
селенограммах: точеная линия зубохвата, мужественные кольцесбросы страмзы,
мягкий, лучистый свет люминозыров (особенно левого нижнего, прикрытого
подрагивающим полупрозрачным стробовеком).
Милая, милая, произнес про себя Ягкфи, воскрешая в памяти дорогие сердцу черты.
Ты только меня дождись, уже недолго осталось.
Благодаря системе копронаведения, выстроенной в стратегически важной точке
планеты Земля, третья ракетная флотилия с Тефалевой помощью благополучно
преодолеет 36364585900000000 эонов межпланетного пространства и прецизионно
высадит на Ленинских горах спасателей Министерства по чрезвычайным ситуациям.
За время командировки Ягкфи успел всей душой привязаться к славным игнорамусам,
населяющим голубую планету. Им, бедняжкам, невдомек, что из невидимых песочных
часов их земного бытия высыпаются последние крупинки. Земляне радуются, как
дети, подсчитывая, сколько дней осталось до цифры с тремя нулями. Но в миг,
когда часы на Спасской башне (которая специально для этой цели была возведена
предшественником Ягкфи, опытным скаутом по имени Анщвщк Лщтэ) пробьют роковую
полночь, наступит тот самый конец света, о котором людей предупреждал еще Шщфтт
Ищпщыдщм. Мол, упадет на землю звезда, и отворится кладезь бездны, и помрачится
солнце, и обезумеют компьютеры - одним словом, произойдет интрапланетарная
микрокатастрофа, предсказанная Межзвездным вычислительным центром еще две
световых недели назад.
Земляне предостережения не поняли, и теперь ясно, что это к лучшему - страшно
представить, какая бы тут началась паника. Но паники не будет: магическая
формула, спасительная молитва, с некоторых пор звучащая в телеэфире, призвана
успокоить туземцев, внедрить в их подсознание оптимизм и веру в будущее.
Слава Тефалю, теперь все и в самом деле устроится. Прилетят утыканные антеннами
корабли спасателей (невежественные переводчики "Откровения" вообразили, что речь
идет о саранче: "у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были
жала"), корабли разместят в своих четырехмерных недрах всех обитателей Земли,
предварительно их усыпив, а проснутся земляне уже на планете Вуфер, как две
капли воды похожей на Землю, только трава там не зеленая, а розовая, и вода
белая. На Вуфере уж и отделочные работы заканчиваются.
Возьмет Ягкфи свои три световых отгула и вместе с милой завалится куда-нибудь на
Уигтэлшт Ргещк, подальше от всех. Как изрек поэт: "Ещ ыдууз! зуксрфтсу ещ
вкуфь!"
Клянусь Тефалем, лучше не скажешь.
Борис Акунин
Спаситель Отечества
- ...Поднимется мускулистая рука миллионов трудового мещанства и колхозного
батрачества, и прогнивший режим отправится на свалку истории!
Про "мускулистую руку миллионов" Зиновий Андреевич вставил нарочно, превосходно
понимая, что делегатам съезда это пакостное словосочестание придется по сердцу,
а вот в подсознании телезрителей, травмированном гимназической программой,
отзовется смутным отголоском чего-то давно забытого, но неприятного.
Сел на место под гром аплодисментов и скандирование "Ленин-партия-Андреич!"
Сосед по президиуму, председатель думского комитета по борьбе с внутренними и
внешними врагами, пожал оратору руку, а потом, не совладав с чувствами, еще
обнял его и поцеловал. "Молоток, Андреич, вставил дерьмократам", - шепнул он,
брызгая слюной и пуча истероидные глаза.

Зиновий Андреевич украдкой вытер руку о полу сюртука. От потных рукопожатий
партийных товарищей на правой ладони высыпала нервная экзема, а от их
большевистских поцелуев с губ неделями не сходил герпес. Проклятое
интеллигентское чистоплюйство - так и не изжил, за столько-то лет.
Непременный секретарь осмотрел залу с нескрываемым отвращением - знал, что
товарищи по партии воспримут его всегдашнюю брезгливую мину как проявление
суровой принципиальности. Ну и физиономии, подумал он, скользя взглядом по
распаренным лицам делегатов. Упыри какие-то. Тысячу раз прав Ортега-и-Гассет:
самоподавление личности во имя ложно понятых коллективистских ценностей приводит
к вырождению нации. О, ненавистный большевизм, чума двадцатого века, долго еще
ты будешь сосать кровь из многострадальной плоти моего народа?
Когда двадцать лет назад Зиновий Андреевич, интеллигент в восьмом поколении,
объявил домашним, что собирается стать членом КПСС, от него ушла жена,
специалистка по Лотреамону, отец-профессор его проклял, а мать вдруг зачастила в
церковь и все молилась за просветление заблудших и вразумление неразумных. И
сколько ни доказывал Зиновий Андреевич дорогим людям, что коммунистического
дракона можно уничтожить только изнутри, сделавшись одной из его огнедышащих
голов, они не желали слушать. Было горько, больно, обидно. Но великая цель
требовала великих жертв.
И никому ведь не расскажешь, сколько сил потратил Зиновий Андреевич и его
единомышленники, такие же патриоты и мученики идеи с партбилетом в кармане и
постылым талоном в райкомовский (позднее обкомовский и цековский)
распределитель, чтобы свершить чудо из чудес - расшатать и повалить
тоталитарного колосса.
Герой любимого сериала Зиновия Андреевича штандартенфюрер Штирлиц 23 февраля
втайне от сослуживцев по Имперскому управлению безопасности отмечал свой любимый
праздник - День Красной Армии, а непременный секретарь Российской большевистской
партии каждый год 19 августа, в сладостную годовщину великого Армагеддона,
выпивал в одиночку бутылку "Вев Клико".
Тогда, в 91-ом, его единомышленники вышли из КПСС, решив, что их свяшенный долг
выполнен. Зиновий Андреевич смотрел им вслед с тоской и завистью. Счастливцы,
теперь они были уважаемыми членами общества, читали лекции в Гарвардах,
непринужденно цитировали Мандельштама и пели под гитару Галича. Что ж, у каждого
свой путь. Зиновию Андреевичу выпал самый кремнистый, но зато и самый важный. У
него была своя миссия, свой крест - стать главной башкой поверженного, но все
еще могучего и смертельно опасного чудовища.
Если в вандемьере 93-его хилое российское народовластие и удержалось на плаву,
то лишь благодаря лидеру оппозиции. Ценой титанических усилий, идя на чудовищный
риск, Зиновий Андреевич переиграл, перехитрил, переболтал ЦК и не дал-таки своим
рвавшимся в бой соратникам присоединиться к мятежу красных полковников.
А еще большая опасность подстерегала Россию на прошлых императорских выборах,
когда за три месяца до голосования большевиков поддерживали 92% избирателей.
Горькая ирония заключалась в том, что дорогая сердцу Зиновия Андреевича
демократия должна была пасть жертвой собственных завоеваний - несчастные, темные
соотечественники, дети и внуки крепостных, твердо вознамерились отдать свои
голоса вчерашним притеснителям. Надежды на избавление почти не было.
Вот когда Зиновий Андреевич развернулся во всем своем блеске! Он проявил такую
феерическую доблесть, перед которой меркли двенадцать подвигов Геракла.
Первым делом отправился в Цюрих, якобы на экскурсию по ленинским местам. На
самом же деле лег в клинику, чтобы сделать трудную пластическую операцию, в
результате которой обзавелся неаппетитнейшей бородавкой на носу. С этим
украшением, повергавшим в трепет прекрасную половину избирателей, Зиновий
Андреевич объехал всю империю. Произносил идиотские речи, неграциозно плясал
вприсядку и даже, подобно чеховскому персонажу, распевал песни сильным, но
несказанно противным голосом. Одну активистку из Города Невест при ритуальнои
партийном лобзании укусил за губу до крови, а фотографируясь с октябрятами,
исподтишка щипал бедняжек за пухлые попки, добиваясь, чтобы малютки заплакали и
стали рваться от злого лысого дядьки. Предвыборное турне увенчалось грандиозным
успехом - Зиновию Андреевичу удалось-таки распугать большевистский электорат, и
многострадальная, горячо любимая Россия получила четырехлетнюю передышку.
Тут ведь каждый год, каждый месяц был на вес золота. Время, все решало время.
Только бы подросло новое поколение, не изуродованное страхом, двойным стандартом
и культом Павлика Морозова. Иногда непременный секретарь чувствовал себя тем
самым героическим голландским мальчиком, который держится из последних сил,
закрыв своим слабым тельцем прореху в дамбе. А в особенно трудные минуты (ведь
есть же предел силам человеческим!) - героическим спартанским мальчиком, в живот
которого вгрызается безжалостный лисенок.

Гораздо легче было бы достичь поставленной цели, если б не безумные, не
поддающиеся разумению действия демократической власти. Власть делала все, чтобы
свести усилия Зиновия Андреевича на нет. Сначала он негодовал и сетовал, а потом
вдруг словно пелена упала с глаз. Все оказалось просто и ясно.
Глупости и преступления, совершаемые под прикрытием высочайшего имени, со всей
очевидностью свидетельствовали, что демократической партией руководит такой же
глубоко законспирированный штандартенфюрер, втайне работающий на дело
большевизма. И теперь участь России зависела от того, кто из двух Штирлицев
окажется предприимчивей и хитрее - красный снаружи, но белый внутри Зиновий
Андреевич или его белый снаружи, но красный внутри vis-а-vis.
А между тем благословенная передышка заканчивалась, надвигалось новое испытание,
опять над отечеством сгущались предвыборные тучи, и в небе высверкивало грозными
сполохами.
Тот, другой Штирлиц нанес ряд мощных и неожиданных ударов.
Подорвал авторитет правительства, безо всяких видимых резонов разогнав за год
четыре чудеснейших министерства.
Повалил и растоптал едва-едва начинавшую крепнуть национальную валюту.
Умудрился сделать так, что перед парламентскими выборами власть осталась вообще
без собственной партии.
Наконец, снова вздумал завоевать Чечню, отлично зная, что с этим гиблым делом не
справились даже такие орлы, как Ермолов с Паскевичем.
Но и Зиновий Андреевич не дремал. Он составил свой собственный план
большевистской Цусимы - и не только составил, но уже и приступил к его
осуществлению.
В результате тончайшей, многоходовой интриги удалось разделить единый
большевистский поток на несколько ручьев. Главная каверза здесь таилась в самой
идее выбора, вещи несовместной с коммунистическим одномыслием. Теперь тугодумным
сторонникам большевизма предстояло выбирать, за кого отдать голос: за "Союз
патриотов-коммунистов", за блок "К победе ленинизма" или за "Движение
большевиков-ленинцев"? Но ведь для этого придется сравнивать, думать. А
размышление - для коллективистских ценностей процесс архиопасный, могущий Бог
весть куда завести.
В столице исход выборов был предрешен. Вожак московского пролетариата (страстный
читатель Хайдеггера и еще более непримиримый враг коммунизма, чем сам Зиновий
Андреевич) обещал в канун рокового дня выпустить своих седовласых фурий, чтобы
прошли по Тверской, стуча кастрюлями и понося молодежь, очкастых, бородатых и
евреев. (Согласно достоверным статистическим исследованиям, эти четыре отчасти
совпадающие категории, составляли 65,34% московских избирателей.)
Был и еще один стратегический козырь - на самый крайний случай. В прошлом месяце
Зиновий Андреевич инкогнито совершил путешествие в Амстердам, где провел в
квартале "красных фонарей" омерзительную ночь с проституткой-трансвеститом.
Встреча, от одного воспоминания о которой Зиновия Андреевича кидало в холодный
пот, была снята на пленку. Если уж совсем не будет другого выхода, перед вторым
туром императорских выборов придется подбросить эту запись в редакцию
"Московского богомольца" или на главный телевизионный канал. Сам Зиновий
Андреевич при этом, конечно, погибнет, растерзанный товарищами по партии, но
Россия получит жизненно важную отсрочку еще на четыре года. Что такое жизнь
одного человека по сравнению с судьбой Родины.
Съезд подходил к концу. Все встали и запели партийный гимн. Зиновий Андреевич
придвинулся к микрофону, поправил пенсне и с искренним чувством подхватил,
вкладывая в ненавистные слова совсем иной смысл:
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим...
Борис Акунин
PTSD
"Доктор, это случилось снова." Генерал тяжело опустился на кушетку, сцепил
крепкие, узловатые пальцы и горько покачал головой.

"Да, я видел по телевизору. - Соломон Борисович с участием покивал. - Вы
располагайтесь на кушетке поудобнее, вытяните ноги. Сеанс будет долгим.
Признаться, я никогда еще не встречался с таким головоломным случаем. Разве что
в восемьдесят втором, когда еще работал в сфере психотерапии. У одной пациентки
наблюдался странный синдром. Очень любила принимать гостей. Целый день
провозится у плиты, наготовит всяких разносолов, а перед тем как подавать на
стол, вдруг ощущает непреодолимый позыв плюнуть в каждое блюдо. И плевала,
ничего не могла с собой поделать. Потом выяснилось, что, когда она была грудным
младенцем, ее мать всякий раз перед кормлением плевала себе на сосок - ей
казалось, что так гигиеничней. Представляете? Тогда-то я и решил заняться
психоанализом. Чтобы докопаться до сути проблемы, я должен вскрыть корневую
систему вашего патогенного бессознательного, выявить парадигму невротической
симптоматики. Вы рациональный, зрелый, волевой человек. Ваша странная аномалия
безусловно носит аффектный характер и сублимирует некий разрушительный позыв.
Расскажите, как это произошло на сей раз".
Генерал тяжело вздохнул и стал рассказывать. Шел митинг протеста против
антинародного режима. Речь была подготовлена заранее. Он собирался говорить о
катастрофической бездуховновсти неокомпрадорской буржуазии. Вдруг, когда по
конспекту следовало повернуть к идее человеколюбия и соборности, он ни к селу ни
к городу, глядя прямо в нацеленные телекамеры, выкрикнул злополучную фразу: "А
виноваты во всем жиды! Хороший жид - мертвый жид!" и это уже в третий раз за
минувший год...
Безумно стыдно. Не говоря уж о том вреде, который наносят эти безобразные
припадки народно-патриотическому делу. Некоторые товарищи вновь поставили вопрос
об исключении генерала из партии - и если б не боевые заслуги, если б не четыре
боевых ранения, полученных в боях с афганскими сионистами, то выгнали бы с
треском и позором. Зиновий Андреевич выручил, опять взял на поруки, но при
расставании руки не подал. И пришлось проглотить.
Закончил генерал на молящей ноте, в обычной жизни совершенно ему несвойственной:
"Помогите, доктор. Спасите меня. Сделайте что-нибудь! Это как мина замедленного
действия - никогда не знаешь, когда прозойдет взрыв. А может быть, меня
прозомбировали тайные враги России? Или я сумасшедший?"
Соломон Борисович выслушал внимательно, строча золотым "паркером" в блокноте. "С
психическим здоровьем у вас, милейший, все в полном порядке. А зомбирования
никакого не существует. Чушь это все, враки. Тут другое: истинная причина вашей
спонтанно проявляющейся юдофобии полностью вытеснена в подсознаие. Работа
психоаналитика - помочь вам в локализации травматического очага. Давайте искать
вместе. Будем постепенно двигаться в прошлое. Если понадобится, дойдем хоть до
эпохи еврейско-монгольского ига. - Доктор коротко улыбнулся, давая понять, что
шутит и что так далеко в историю забираться не придется. - Ваши приступы -
классическое проявление PSTD." "Что?" - приподнялся генерал, решивший, что не
дослышал. "Лежите-лежите. У вас post-traumatic stress disorder.
Посттравматический синдром. Где-то в вашем прошлом таится психическая травма,
связанная с евреями. Вы готовы вскрыть механизм своего подсознания?
Предупреждаю, что дело это неприятное и даже страшное. Никогда не знаешь, что
может выплыть." "Я не робкого десятка," - улыбнулся генерал, но от слов
психоаналитика по сердцу пробежал холодок. "Тогда приступим. - Соломон Борисович
включил магнитофон. - Начнем с современности - так уж, для порядка. Скажите,
много ли среди ваших соратников евреев?"
Генерал удивился. Ему никогда не приходило в голову различать людей по
национальному признаку - был бы человек хороший. Да и партия, к которой он
принадлежал, отстаивала интернационализм и твердо держалась ленинско-павловских
принципов (в смысле, не принципов академика Павлова, а принципов Павла, для
которого несть ни иудея, ни еллина).
"Право, не знаю. Может быть, московский гауляйтер Ампиров? В его внешности есть
что-то семитское". "Он не уводил у вас жену? Не делал скрытых гомосексуальных
намеков? Не вызывал в вас тайного мазохистского или садистского влечения? Прошу
говорить совершенно откровенно - не нужно ничего скрывать".
"Господь с вами! - даже растерялся генерал. - У нас с Ампировым добрые
товарищеские отношения". "Может быть, в вашей жизни когда-либо прежде имела
место личная драма, в которой был повинен еврей?" "Да нет же, уверяю вас! Разве
что в Афганистане, когда душманы и зеликманы взяли меня в плен. Они грозились
сделать мне обрезание, но я убил часового и бежал". "Стало быть, вы выплеснули
фрустрационный импульс на часового. Нет, это не та травма, которая нам нужна".
Соломон Борисович задумался.

"Хорошо, давайте двигаться дальше в прошлое. Вам, вероятно, пришлось немало
хлебнуть с пятым пунктом во времена брежневизма?" "Как всем. Долго не выпускали
в загранкомандировки, и в партию из-за национальности приняли только с шестого
раза. Но это в порядке вещей - такое уж было время. Я относился с пониманием, и
зла на евреев не держу, честное слово".
Он вспомнил, как в шестьдесят седьмом его бессовестно завалили на вступительных
экзаменах в Военно-политическую академию. Фимка Гурвич, отличный парень, после
шепнул: "Ты, Алик, не виноват - просто квоту русских на этот год уже набрали". И
еще потом, в семьдесят восьмом, когда из генштаба безо всяких объяснений вдруг
перевели в Вычегду, начальник отдела генерал Шмуэльсон по секрету сказал: "Ты
замечательный работник, но я ничего не мог сделать. Сказали на парткоме: у тебя
в отделе и так двое русских. Не Селедкина же мне гнать - у него жена
парализованная".
"Нет, - решительно сказал генерал вслух. - Ерунда все это. Я всегда говорил, что
целеустремленный человек сумеет пробиться, несмотря на пятый пункт. И пробился.
Как видите, я генерал-полковник, хоть и стопроцентный русак. Отец - Емельян
Патрикеевич, мать - Арина Святогоровна".
Врач проницательно посмотрел генералу в глаза. "Я вижу, что вы говорите правду.
Ладно, тогда давайте двигаться дальше, в пятидесятые. Время было трудное, борьба
с космополитизмом, дело русских врачей-вредителей. Наверняка это коснулось и
вашей семьи?" "Конечно, коснулось. Но меньше, чем других. Дедушке-профессору
пришлось, конечно, посидеть, но недолго. Бабушке однажды на рынке плюнули в
лицо. Меня в училище обзывали "наймитом мирового славянства" и раз пытались
устроить темную, но я сумел постоять за себя". "Значит и тут ничего... а где вы
были во время войны?" "В оккупации, мы же со Смоленщины. Но я был совсем
маленький, ничего не помню".
Соломон Борисович заглянул в карту, весь вдруг как-то напрягся и стал
удивительно похож на хищную клювастую птицу. "Так-таки ничего? - вкрадчиво
повторил он. - Но во время освобождения вам было уже семь лет. Это странно.
Очень странно". "Самому странно. Очевидно, у меня поздно стали воспоминания
формироваться. Время голодное, витаминов не хватало".
Но доктор уже не слушал - чиркал что-то ручкой в блокноте.
"Наша проблема там, - азартно сказал он. - Девяносто четыре процента патогенных
психотравм генерированы в раннем предпубертате. Придется прибегнуть к гипнозу".
Он включил кассету с записью журчащей воды, закачал у лежащего генерала перед
глазами блестящим брелком. "Расслабьтесь, ни о чем не думайте, смотрите на
искорки". Генерал честно попытался расслабиться, но выходило плохо - ведь всю
жизнь приучал себя к собранности.
"С кем вы жили в оккупации? С родителями?" "Я сирота. Родители умерли рано, я их
не помню. Я жил с бабушкой по материнской линии". "Как она вас называла?"
"Алькой," - улыбнулся генерал.
Мягким старушечьим голосом Соломон Борисович засюсюкал: "Аля, Алечка, внучек,
проснись. Это я, твоя бабуля, пора вставать".
Генерал поневоле хмыкнул - до такой степени носатый доктор был непохож на
покойную бабу Мотрю, но в следующий миг вдруг случилось чудо. Пространство
замутилось, подернулось пленкой, стало совсем темно, и остался только зовущий
голос...
"Аля, Алечка, проснись. Вставай скорей, беда!"
Шестилетний Алька открыл глаза и захныкал. За окнами было темным-темно. Откудато
из ночи доносились крики, шум выстрелов. Мама испуганно куталась в платок.
Отец, заведующий сельской рюмочной, был бледен и весь дрожал.
Картавый механический голос, многократно усиленный динамиками, вещал: "Жители
Петговки, жители Петговки, ваша дегевня выбгана евгейским командованием как
объект для акции возмездия. Вы дали пгибежище пагтизанам. Ваши дома будут
сожжены. Выходите на площадь и ничего не бойтесь". Время от времени механический
голос умолкал, и тогда доносилось зловещее завывание "Хава-Нагилы".
Алька был маленький, но страшное слово "каратели" уже знал. У него застучали
зубы.
"Надо спрятаться в подпол," - сказала баба Мотря. "Если из дома никто не выйдет,
устроят обыск, - скороговоркой произнесла мама. - Найдут и вытащат. Или закидают
гранатами. Солдатня вся пьяная, озверелая. Бери Альку и прячьтесь. А мы с
Емельяном пойдем. Вырасти Альку хорошим человеком..."

Соломон Борисович кашлянул, и видение исчезло.
Генерал лежал на кушетке, смотрел в потолок, по лицу стекали слезы, но он этого
не замечал.
"Ну что, вспомнили? - нетерпеливо спросил доктор. - Вы что-то такое бормотали,
но я ничего не понял. Какие-то партизаны. Причем тут партизаны?"
Генерал проглотил комок, ответил коротко и скупо, по-военному: "Вспомнил. В
ноябре сорок третьего еврейская зондеркоманда провела у нас в Петровке акцию
устрашения. Половину деревенских расстреляли, остальных отправили в гетто. И не
будем больше об этом, ладно? Вы свою работу выполнили - освободили мне
подсознание, или как там это у вас называется. Спасибо. Вот вам за ваш труд".
Положил на стол две тысячи шестьсот семьдесят рублей, сто долларов по курсу
Центробанка, - американской валютой не пользовался принципиально.
Вышел на бульвар, вдохнул свежий воздух. Отпустив машину, шел по аллее, сцепив
руки за спиной. Снежинки садились на мерлушковую папаху.
Да, эта нация принесла нашему народу много горя, думал генерал, но ведь сын за
отца не ответчик. Пусть мертвецы лежат в своих могилах и не тянут за собой
живых. Бог с ним, с кровавым прошлым. Будем дружно жить все вместе. Аминь.
Борис Акунин
Дары Лимузины
Рождественская сказка
Один олигарх спал и видел сон. Разумеется, неприятный, потому что жизнь у
олигархов тяжелая и хорошие сны им никогда не снятся. Но этот сон был уж совсем
из ряда вон, так что и пересказывать не хочется. Не хочется, но придется - иначе
непонятно будет, как началась эта история, которой, между прочим, было суждено
изменить судьбы России.
Олигарху снилось, что он идет по тоненькой жердочке и вот-вот упадет вниз, в
яму. А в яме кишмя кишат жабы, гадюки и крокодилы, причем последние разевают
свои багровые пасти и облизываются длинными, липкими языками.
От этих самых противоестественных языков олигарху стало так противно, что спать
дальше сделалось совершенно невозможно. Он по-детски всхлипнул, открыл глаза и
вдруг увидел, что спальня наполнена переливчатым волшебным сиянием, а откуда-то
доносится тихий и мелодичный, будто бы хрустальный звон. Олигарх был человеком
материалистического мирововосприятия и поэтому сразу же нашел явлению
рациональное объяснение. Это светится елка, сказал он себе. Потому что скоро
Рождество. А звон оттого, что дует сквозняк и золотые шары постукивают один о
другой.
Тут надобно пояснить, что детство у олигарха было безрадостное и бедное, почти
совсем лишенное праздников, и оттого, став богатым и всемогущим, он принялся
наверстывать недополученное. К примеру, уже с начала декабря в каждой из ста
тридцати восьми комнат его дома стояло по елке, и под каждую елку для хозяина с
вечера клали подарки - часы "роллекс", купчие на швейцарские шато и видеопленки
с компроматом на политических недоброжелателей. Утром олигарх разворачивал
скрипучую фольгу, смотрел на подарки и радовался. Конечно, и грустил тоже, по
поводу безвозвратного детства, но утешал себя соображением, что лучше поздно,
чем никогда.
Полежал он на своей пуховой перине, вспоминая противный сон, и вдруг слышит -
кто-то его зовет: "Боря, Боренька". Олигарх очень удивился, потому что последние
десять лет его все называли только по имени-отчеству, даже жена и дети,
иностранцы же звали "мистер", "сеньор" или "мосье" и прибавляли фамилию (только
японцы называли сначала фамилию и потом прибавляли "сан").
Повернул олигарх голову и видит, что светится никакая не елка (на ночь лампочкито
выключили, он совсем про это забыл), а полупрозрачная дама в бриллиантовой
короне и с сияющей палочкой в руке, да и звенят не стеклянные шары - маленькие
хрустальные колокольчики на радужном платье.
Сначала олигарх подумал, что подчиненные решили сделать ему не вполне скромный
подарок, но, заметив, что прекрасная незнакомка просвечивает насквозь,
догадался: это фея.
"М-м-м, здравствуйте. Вы мне снитесь?" - спросил он и на всякий случай незаметно
запустил руку под подушку, где находилась кнопка вызова охраны.

"Нет, Боря, я тебе не снюсь, - строго, но в то же время ласково (бывают такие
чудеса) сказала волшебница. - Я добрая фея Лимузина, и я явилась сюда, чтобы
сделать себе подарок". "То есть как "себе"? - удивился Борис Абрамович (будем уж
называть олигарха по имени-отчеству, а то как-то не по-людски получается). - Но,
собственно, насколько я помню из детской литературы, феи м-м-м обычно делают
подарки м-м-м не себе, а тем, к кому приходят". "Это правда, - согласилась
Лимузина, - но сегодня день моего ангела, и я решила себя побаловать".
На душе у олигарха стало неспокойно - он вовсе не был уверен, что подарок,
который задумала сделать себе фея, сулит ему, Борису Абрамовичу, что-то хорошее.
Ведь всем известно, что сказочные волшебницы отличаются определенной негибкостью
в своих представлениях о добре и зле. "А при чем здесь я?" - осторожно спросил
он, положив палец на заветную кнопочку.
"Лучший подарок для доброй феи - сделать кому-нибудь добро. Сегодня я придумала
вот что: найду самого несчастного человека в самой несчастной стране и сделаю
его счастливым".
Борис Абрамович немного успокоился, но в то же время и обиделся: "Ну, насчет
самой несчастной страны м-м-м - допустим. Однако с чего вы взяли, что в этой
стране самый несчастный - именно я?" "Потому что тебя, мальчик Боренька, не
любят девяносто девять целых и девятьсот девяносто девять тысячных процента
обитателей этого государства - разумеется, из тех, кто слышал о твоем
существовании," - грустно сказала Лимузина.
У олигарха упало сердце. "Неужели так много? А моя служба информации утверждает,
что меня не любят только восемьдесят четыре процента". "Твоя служба информации
врет. Ты - самый нелюбимый человек во всей Российской Федерации. А политик,
которого никто-никто не любит, - несчастнейшее существо на свете. Он как
балерина без ног или продавец без товара. Ведь политик и есть продавец, он
покупает голоса в обмен на любовь. Чем больше любви у него на прилавке, тем
больше голосов ему достается".
"А Гайдар? - встрепенулся олигарх. - Его тоже никто не любит". "Да, сначала я
собиралась наведаться к мальчику Егорке, тем более что... - Фея запнулась -
видимо, не хотела говорить Борису Абрамовичу неприятные вещи, но из-за своей
природной честности все же закончила. - ...Тем более что он мне нравится гораздо
больше, чем ты. Но мальчика Егорку все-таки любят целых полтора процента
жителей: интеллигентные пенсионеры западнической ориентации, матери-одиночки с
двумя высшими образованиями и сотрудники толстых литературных журналов. Если бы
я выбрала мальчику Егорку, это было бы нечестно". "Почему вы всех называете
"мальчиками"? - поинтересовался Борис Абрамович, чтобы потянуть время - еще не
решил, жать на кнопку или нет. "Потому что вы для меня и есть мальчики. Мне всех
вас жалко. А тебя жальче всех. Вот я и захотела сделать тебя счастливым. Дам
тебе то, о чем ты мечтаешь - сделаю тебя президентом России. Хотя лучше бы,
конечно, Егорку," - вздохнула Лимузина. "Ну, сделать Мямлика президентом не под
силу даже фее, - мстительно заявил олигарх. - Он навсегда останется со своими
полутора процентами".
"Вовсе нет. В образе, как ты выражаешься, "мямлика" скрыт огромный электоральный
потенциал. Уж как минимум 25% голосов в первом туре я Егорке обеспечила бы. А во
втором туре, за него проголосовали бы все, кто боится этого ужасного мальчишку
на букву "З.". "Двадцать пять процентов? - недоверчиво переспросил Борис
Абрамович. - Гайдару? Вы, госпожа Лимузина, должно быть, шутите".
Фея взмахнула волшебной палочкой и рассыпала по комнате шлейф ярких, медленно
гаснущих звездочек. "Боря, ты ведь хорошо успевал по арифметике - значит, умеешь
считать. Половина избирателей - женщины. Это сколько будет? Правильно: пятьдесят
процентов. А что такое женщина в электоральном смысле?"
Олигарх подумал-подумал и не нашелся, что ответить.
"Женщина соединяет в себе два могучих инстинкта: инстинкт жены и инстинкт
матери, причем второй с годами делается намного сильнее первого. На него и нужно
ставить. Образ "мямлика" импонирует материнскому началу в избирательницах.
Егорке нужно всего лишь избавиться от своего ужасного зачеса, почаще шмыгать
носом, выглядеть неухоженным и, конечно, не использовать слова длиннее трех
слогов - это разрушает имидж заброшенного ребенка".
Не так глупо, подумал Борис Абрамович. Хорошо, что она не отправилась к Гайдару.
Пожалуй, имело смысл повернуть разговор в деловое русло.
"Проблема в том, - пояснил он плохо информированной небожительнице, - что в этой
стране м-м-м не любят евреев - это исторический факт. Мои м-м-м имиджмейкеры
говорят, что ни по внешности, ни по национальности я не подхожу для роли
публичного политика. Поэтому я сам в президенты не лезу, а действую м-м-м из-за
кулис".

Фея неодобрительно покачала головой: "Боря, твои имиджмейкеры - глупые и жадные
мальчишки, которые плохо учились в школе, да еще в советской. Поверь мне, в
России очень любят евреев, просто души в них не чают. Только настоящих евреев, а
не тех, которые прикидываются черкесами, бурятами или чукчами. В России все
уверены, что евреи очень умные и хитрые - с ними не пропадешь. Так что ничего не
бойся, не прячься за чужие спины. Выходи на выборы, и ты обязательно победишь -
с моей помощью".
Тут олигарх руку из-под подушки вынул, взял со столика блокнот и приготовился
записывать.
"Первым делом, - начала наставлять его Лимузина, - определи, кому ты хочешь
понравиться".
Борис Абрамович доложил: "В настоящий момент ведется работа посредством
телезомбирования по двум направлениям. Избирателя с интимно-предметным
восприятием действительности (между собой мы таких называем "одноклеточными")
ведет обозреватель Сережа. Избирателя с интеллектуальными запросами ведет
обозреватель Миша". "Знаю, видела, - перебила Лимузина. - Твой обозреватель
Сережа - враль и прощелыга, но свое дело знает. А вот обозревателя Мишу гони в
шею - он только распугивает интеллигентов. Да и вообще, я вижу, что ты ничего не
смыслишь в устройстве человеческой души. Лучше уж я сама подберу тебе
электорат".
Она оценивающе осмотрела Бориса Абрамовича, и он съежился под ее мерцающим
взглядом. "Больше всего тебе подойдет образ той силы, что вечно хочет зла и
вечно совершает благо, - вынесла вердикт волшебница. - Это и должно стать
подсознательным слоганом твоей кампании. Имидж Воланда неотразим для шестидесяти
трех процентов женщин и тридцати восьми процентов мужчин, включая самые активные
электоральные психогруппы: людей творческого склада, людей авантюрного склада,
людей романтического склада и людей со скверным характером... Придется над тобой
поработать. Я избавлю тебя от привычки мекать и глотать слова, расправлю тебе
плечи, за одну ночь выращу на твоем подбородке эспаньолку, заострю тебе уши и
вставлю в глаза молнии. Ну, а что до густых бровей домиком и алых губ - с этим
справятся твои визажисты..."
Фея говорила еще долго и улетела только под утро. Борис Абрамович прямо употел,
записывая.
Утром на пресс-конференции он объявил о своем намерении баллотироваться в
президенты. Сказал только четыре слова: "Следующим президентом России буду я" -
и улыбнулся, проверяя на журналистках эффект источающего молнии взгляда. Взгляд
действовал безотказно: журналистки начинали розоветь, губки у них
приоткрывались, а зрачки расширялись.
Борис Абрамович был в черном плаще с алым подбоем, через плечи перекинут длинный
белый шарф. По чеканному шумерскому лицу блуждала загадочная улыбка, на пальце
посверкивал искорками перстень с черным опалом в виде мертвой головы. От
всегдашнего суетливого многословия не осталось и следа.
"Что вы думаете о ваших соперниках?" - спросили его. Он ответил: "Люди как люди.
Любят деньги, но ведь это всегда было... Ну, легкомысленны, но и милосердие иногда
стучится в их сердца. Только чеченский вопрос испортил их...."
Когда после пресс-конференции вышел в фойе, подслушал, как корреспондент
враждебного телеканала ТВН, волнуясь, говорит в камеру: "Сегодня мелкий бес
внезапно превратился в Мефистофеля".
Триумф, это был настоящий триумф!
В углу просторного холла, у телевизора, толпились люди. Олигарх мельком глянул
на голубой экран и замер.
Выступал главный теоретик правых сил.
"Я столько сделал для страны, а меня никто не любит, - жалобно говорил
политический оппонент Бориса Абрамовича. - Раньше вон ничего не было, а теперь
все есть. Хочешь колбасу - есть. Хочешь джинсы - есть. Хочешь чай со слоном -
есть. Забыли, как за гречкой и порошком "Лотос" в очереди давились?"
Манера говорить у главного либерала изменилась до неузнаваемости, но еще более
разительная перемена произошла в его внешности. Лысина реформатора беззащитно
поблескивала, галстучек на сиротской резинке съехал набок, к лацкану куцего
пиджачка присох яичный желток, а дужка очков была склеена изоляцией.

"Господи, - запричитала уборщица, по-матерински прижимая к себе швабру. - И чего
взъелись на человека? Всю жизнь на нас, паразитов, положил, а никакой
благодарности".
Сука полупрозрачная, мысленно ахнул олигарх, все-таки наведалась к своему
"мальчику Егорке"!
Борис Акунин
Проблема 2000
Типа святочный рассказ
1.
- Луцкий, немедленно откройте! Что за ребячество! - жирным голосом взывал из
коридора Солодовников, председатель ссудно-кредитного товарищества "Добрый
самарянин". - Мы сломаем дверь!
Ломайте, ваше степенство, усмехнулся Константин Львович, стоя перед высоким
старинным зеркалом. Дверь дубовая, скоро не поддастся. А до полуночи остается
всего три минуты. Каких-то три минуты, и век закончится. Вместе с ним закончится
и отставной штабс-ротмистр Луцкий, погубленный страстями и мамоной. Будь проклят
тот день и час, когда он, любимец московских репортеров, герой Абиссинской
кампании, согласился стать управляющим этой подлой купеческой лавочки.
Польстился на жалование, трехэтажный особняк, хороший выезд. Лучше бы остался в
полку - глядишь, эскадроном бы уже командовал...
Увы, девятнадцатый век неумолимо отсчитывал свои последние секунды. Сам же
Константин Львович это и доказал - неделю назад, на рождественском балу в
Английском клубе. Шел обычный в нынешнем сезоне спор о том, когда начнется
двадцатый век - следующей зимой, с 1901 года, или же нынешней, 1 января 1900-го.
Луцкий отстаивал вторую точку зрения. "Тогда у вас получается, что Спаситель
родился в нулевом году, а сие - математический нонсенс," - прищурился присяжный
поверенный Пфуль. Константин Львович иронически улыбнулся, обвел взглядом
слушателей и срезал умника: "А позвольте вас спросить, милостивый государь,
сколько времени продолжался первый год от Рождества Христова? По вашему выходит,
что всего шесть дней - с 25 декабря по 31-ое, а там уж сразу начался второй.
Нет, Готфрид Семенович, Иисус родился 25 декабря предгода, то есть именно что в
нулевом году, и стало быть, первый год двадцатого века - 1900-ый".
В дверь ударили чем-то тяжелым: раз, другой, третий.
- Луцкий! Я не шучу! Чего вы добиваетесь? Деньги возвращать все равно придется!
Я потребую репараций через суд! Подумайте о вашем добром имени! - надрывался
Солодовников.
"Репарации" - словечко-то какое мерзкое. Так и несет двадцатым веком. В
девятнадцатом в ходу все больше было слово "сатисфакция". Ну хорошо: он, Луцкий,
чересчур вольно обращался с кассой, и Солодовников, владелец "Доброго
самарянина", почитает себя оскорбленным. Так вызови обидчика на дуэль, как это
принято в хорошем обществе. Но нет - грозится судом. Купчишка, жалкий арифмометр
с тройным подбородком. И ведь засудит, опозорит столбового дворянина, у этих
новоявленных хозяев жизни нет ничего святого.
- Констан, сейчас же отопри! Мы должны объясниться!
Энни! Это она! И, конечно же, скотина Солодовников все ей рассказал - и про
кутежи в Сокольниках, и про цыганку Любу, и про поездки в Отрадное. Милая,
бесконечно обожаемая, ну как тебе объяснить, что семья - это одно, а Люба - это
совсем-совсем другое?
Часы звякнули, готовясь бить двенадцать ударов. "Вечерний звон, бом-бом,"-
иронически улыбнувшись, пропел Константин Львович и поднял пятизарядный
"бульдог". В Бога он перестал верить с шестнадцати лет, после первого визита в
бордель, однако перед финалом жизненной карьеры все же счел нужным произнести
нечто вроде молитвы: "Господи всемилостивый, прости, если можешь. Я не хочу жить
в этом мерзком двадцатом веке".
На шестом ударе, одновременно с щелчком взводимого курка, зеркало повело себя
престранно. Серебряная гладь замутилась, стройная фигура отставного штабсротмистра
окуталась туманом и вдруг чудовищнейшим образом преобразилась.
Константин Львович увидел вместо себя какого-то бритого толстощекого господина в
коротком бордовом сюртучишке и с бокалом в мясистой руке. Нелепая поросячья
физиономия перекосилась от ужаса, и из рамы выметнулась короткопалая пятерня,
блеснув массивным золотым перстнем.

Так вот она какая, смерть, успел подумать Луцкий и ощутил мимолетное
разочарование, ибо Великая Утешительница всегда представлялась ему благообразной
старухой, или бледной девушкой, или, на худой конец, суровым старцем, но никак
не этакой пошлой лакейской образиной.
2.
Вован прикрыл за собой дверь, и музон как пригасило. Конкретная была дверка -
старинный дуб, блин, покруче любой железной. Круглую комнату с гипсовыми телками
и пацанами под потолком Вован сразу определил себе под кабинет. Самое оно. Все ж
таки генеральный директор, не хрен собачий. Поставить офисный гарнитурчик с
кожаными сидалами, навесить фальш-потолок, по полу запустить реальный белый
ковролин - выйдет адекватно.
Недвижка обломилась почти что на халяву. Раньше тут сидела типа редакция какогото
научного журнала - такие лохи, каких Вован раньше только по телеку видал, в
кино "Девять дней одного года". Взял у них в субаренду закуточек, скромненько
так, по двести баксов за квадрат, а после кинул интеллигенцию - чихнуть не
успела. Сделал их так, что любо-дорого. Чисто как в сказке: была у лоха избушка
лубяная, да подсел на кидалово. Собрали редакторы-птеродакторы свои пишущие
машинки с фикусами и, как говорится, отбыли в неизвестном направлении. Главный
птеродактор (он же по совместительству - главный лох) зашел попрощаться. Вован
немножко напрягся - думал, кошмарить станет. Но дедушка сказал только: "Вам,
молодой человек, потом будет стыдно" - и почапал себе пешим строем. Чистый
зоопарк, блин.
Редакция, конечно, туфта. Рамс мог выйти с банком "Евросервис", который тоже
ронял слюни на арбатский особнячок. Тамошний председатель правления Пыпа - пацан
серьезный, в терпилах ходить не привык. Но, как говорится, кто не рискует, тот
не пьет шампуськи. А именно шампуськи - "Клико", Франция, полтонны баксов за
ящик - Вован как раз сейчас и нацелился жахнуть. Не то чтоб сильно любил это
кислое пойло с пузырями. Все эти навороты вообще были ему по барабану. То есть в
ресторанах или там на презентациях хавал, конечно, и омаров, и устриц, и улиток
этих поганых, двадцатилетнего вискаря клопиного выдувал по три пузыря зараз, но
не для души, а чисто ради понтов. Душа, она помнила хорошее, просила жареной
картошечки с лучком и пробористого портвешка, такого теперь не добудешь ни за
какие бабки. Эх, какую страну просерили, суки!
Но про трудное детство пора было забывать. Чисто и маза подвалила - 2000-ый год.
Пускай Вован из Раменок там, с тремя девятками остается, а в новое типа
тысячелетие въедет авторитетный чувак Владимир Егорович, нет, лучше Владимир
Георгиевич, генеральный директор инвестиционно-маркетингового холдинга
"Конкретика".
Для того и отвалил Вован с гулевого фуршета в коридорчик, а после сюда, в
будущий свой кабинет, чтобы отметить ломовой момент интеллигентно, без козлов и
лялек. Три нуля в номинале нового года обнадеживали - это ж по-нашему тонна. Где
три нуля, там и шесть, а после, если масть пойдет, то и девять. Зам по железкам
Лифшиц, в прошлом физматкандидат, из-за трех нулей в последнее время сильно
депрессовал. Говорил, из-за них может все компьютеры закозлить. А сегодня
грузанул тренди-бренди с коксой и давай, блин, колотить понты про какой-то
"хронопарадокс": типа само время может запутаться в нулях. Возьмет и кинет
сознание в какой-нибудь другой год с нулями, на сто лет вперед или назад. Стих
читал, типа "какое, милые, у нас тысячелетье на дворе". Но Вован этот бухой
базар слушал вполуха, потому что у него как раз подоспел ключевой разбор с
Клавкой.
Свой протокол о намерениях он ей давно представил, еще в понедельник. Она
сказала, подумает, а сегодня, как говорится, выкатила бартер на бартер: поедет к
нему на дачу в Отрадное и будет регулярно выдавать по полной программе, но не за
фу-фу, не на такую напал, а за новую бэ-эм-вешку или минимум вольвешник.
Клавка, конечно, бикса представительная, при всех наворотах: у ней через слово
"как бы", да на "самом деле", но это ж сорок штук баксов! Тоже, блин, нашлась
Клавдия Шиффер.
Вован подошел к щербатому зеркалу (старье, надо будет его на помойку). Посмотрел
на себя и словил кайф. Пиджачок от "Версаче" - конфетка, ботиночки "Гуччи",
морда гладкая, глаза маленькие, но объективные такие, типа с интеллектом.
Здоровенные деревянные часы с башенкой навроде офисного центра на Дербеневке
брякнули, хрюкнули и давай отстукивать: блин! блин! блин! блин!
Пакеда, Вован, - попрощался генеральный директор со своим попсовым прошлым.

Здравствуйте, Владимир Георгиевич. Поднял бокал и аккурат на шестом "блине"
чокнулся с зеркалом.
И тут случился облом. Зеркало вдруг все запотело, типа как в ванной, а когда
снова оттаяло, Вован увидел в раме какого-то чудилу с блестящими волосами,
посередке разделенными напополам, и подкрученными, как у Чапаева, усами. Хуже
всего было то, что в руке чудила держал ствол.
Ах, суки, что удумали - через дырявое зеркало достать! Выходило, что главный
птеродактор не такой уж лох, не въехал Вован, и от этого ему теперь в натуре
стало стыдно. Надо же так облажаться! По виду киллера было ясно, что он из
фраеров: в стремном черном клифте, с узким галстучком, каких уже лет десять не
носят, и воротник торчком. Обиднее всего было то, что Вована заказали такому
уроду, заказали по дешевке - откуда бы у лохов взялись настоящие бабки?
Хрен бы Вован дожил до сегодняшнего дня, если б зявился и лоховал на кипеже.
Генеральный директор "Конкретики" схватил Чапаева за руку с волыной и дернул на
себя. Киллер вылетел из рамы, но и сам Вован, не удержавшись, перелетел на ту
сторону.
3.
Константин Львович едва удержался на ногах. Резко обернулся к зеркалу -
мерцающую поверхность вновь затянуло молочной рябью. Часы достучали последний
удар и умолкли. Ночь за окном озарилась сполохами праздничных фейерверков. Он
опоздал, девятнадцатый век кончился!
Померещится же такая дребедень перед смертью. Все, пора и честь знать. Луцкий
поднес правую руку к виску и не сразу сообразил, что вместо "бульдога" его
пальцы сжимают хрустальный бокал. Понюхал - шампанское, "вев клико", ароматом
напоминает урожай 89-го, но, пожалуй, все-таки не он. Прежде чем управляющий
"Доброго самарянина" успел удивиться чудесной замене револьвера на бокал, муть в
зеркале улеглась, и Константин Львович вновь увидел перед собой давешнего хама.
Кто бы тот ни был, пусть хоть сам Люцифер, но прощать оскорбление бывший
кавалергард не привык и с размаху плеснул шампанским прямо в наглую плебейскую
физиономию.
Визави сделал точно такое же порывистое движение, и золотистый напиток богов,
пузырясь, потек по глади. Здесь в мозгу управляющего шевельнулось нелепейшее
подозрение. Константин Львович похлопал себя по щекам, оскалил зубы, даже
подпрыгнул на месте. Толстомордый в точности повторил все движения, как
дрессированная обезьяна в цирке. Сомнений не оставалось! Что за непристойная
метаморфоза!
Луцкий в растерянности огляделся по сторонам и заметил, что переменился не
только он сам, но и будуар: исчезла потемкинская кровать под балдахином и вся
прочая мебель. Напольные часы "Мозер унд мозер" странным образом потускнели и
осели набок, а в углу нивесть откуда появился дряной письменный стол с
расцарапанной крышкой. Неужто уже описали имущество? Не может быть, суда-то еще
не было!
На стене - в том самом месте, где полагалось висеть дивной картине Фрагонара,
купленной на аукционе в Париже за тридцать тысяч франков - посверкивал яркий
глянцевый листок, изображавший гейшу в кимоно. Луцкий подошел ближе и увидел,
что это календарь. Сверху было написано: "Фирма Седзи-модзи поздравляет своих
клиентов с 2000 годом!" Глупые японцы не только переврали правописание, потеряв
все "еры" и "яти", но даже умудрились перепутать год.
Константин Львович потер лоб, неприятно узкий и бугристый, пытаясь собраться с
мыслями. Воздуха, свежего воздуха!
Бросился к окну, распахнул форточку и вдруг замер. Что случилось с Москвой?
Откуда взялись эти небоскребы в шесть, семь, десять этажей! Эти электрические
фонари, эти приплюснутые авто, ярко освещенные окна! Все было в точности, как в
иллюстрированном очерке "Город будущего" из журнала "Созерцатель", разве что в
небе не летали воздушные дилижансы.
Желтолицые сыны микадо ничего не перепутали! Неведомая сила и в самом деле
схватила отставного штабс-ротмистра и засунула в чужую шкуру, в чужое время!
Но куда величественней было иное открытие, пронзившее душу безбожника
благоговейным трепетом. Константин Львович пал на колени и воскликнул: "Верую,
Господи, верую!" да и как было не уверовать? Всеблагий Господь внял его молитве
и уберег от смертного греха самоубийства. Не желаешь жить в двадцатом веке, сын
Мой? Как угодно - перемещу тебя сразу в двадцать первый.

Сквозь радужную пелену экстатических слез Луцкий возвел очи горе и увидел на
крыше дома, что возвышался напротив, большую афишу, подсвеченную разноцветными
лампионами:
В новом годе и новом веке снова с заботой о человеке!
Блок "Отечество"
Что за Блок такой, умильно подумал Константин Львович. Уж не Сашура ли, сынок
Сэнди Кублицкой-Пиоттух? Сэнди рассказывала, что мальчик пишет недурные стихи.
Должно быть, в двадцатом веке стал знаменитым поэтом и даже классиком - сочинил
стихотворение с патриотическим названием.
Сзади скрипнула дверь, и стали слышны звуки разухабистой музыки - чей-то
пропитой голос немузыкально выводил: "Как у-па-ительны в России вечера!"
Константин Львович обернулся. В дверях, картинно подбоченясь, стояла стройная
молодая особа в такой невозможно короткой тунике, что управляющий сразу забыл и
о Саше Блоке, и даже о вновь обретенном Господе.
4.
Спокуха, сказал себе Вован. Не мети пургу. Пушка - вот она, а значит, с
заказухой у птеродакторов вышел облом. Поживем еще.
Он вскочил на ноги, повернулся к липовому зеркалу, чтобы взять Чапаева на мушку,
но тот тоже оказался не пень лесной: успел вытащить запасной ствол и целил прямо
в Вована. Генеральный директор нажал спуск, пушка грохнула, и зеркало
разлетелось в стеклянную труху, а за ним открылась типа каменная стенка.
Е мое, сначала подумал, а потом и сказал Вован. Е мое, блин.
Хотел ухватить себя за нос, чтобы в натуре проснуться, но пальцы нащупали
жесткое, колючее. Усы! Другой рукой попробовал рвануть ворот - что-то не в
продых стало - и наткнулся на острые углы воротника!
Не иначе пацаны прикололись - сыпанули в шампуську толченого грибца, вот и
повело в загогулины. Вован дернул себя за глючный ус посильней, и заорал от
боли. Блин, ус был в натуре настоящий!
Генеральный директор попятился и приложился кобчиком об угол педоватого золотого
столика на гнутых ножках. На пол грохнулся органайзер - нет, типа папка в
крокодиловом переплете - распахнулась, и стало видно золотые буквы:
Дражайшему Константину Львовичу отъ признательныхъ сослуживцевъ въ ознаменованье
Новаго 1900 года!
Тут-то Вован наконец и въехал. Блин, проблема-2000! Та самая, про которую физмат
Лифшиц базар держал! Время, сука корявая, свинтилось с гаек и кинуло солидного
человека на сто лет назад! Ну, кто-то ответит!
Бу-бух! - звездануло в дверь чем-то тяжелым. А потом еще и еще: бу-бух! бу-бух!
Что за лажа? Вован вспомнил какое-то кино из детства: типа дворец, там за столом
шишаки с олигархами припухают, а в дверь ломят быки с винтарями и пулеметными
лентами. Типа революция. Е мое, в каком она году-то была, не в девятисотом? Хрен
вспомнишь.
По прикиду выходило, что он, Вован - чистый буржуй. Сейчас эти, блин, как их,
пролетарии, его в натуре станут мочить.
Ну, падлы, задешево не возьмете. Он выставил вперед пушку, и в самый раз - дверь
соскочила с петель. В комнату влетел типа генерал с реальной, до пупа бородищей
и ломом в руках. Вован хотел уже было засадить ему дулю промеж подфарников, но
генерал согнулся напополам и культурно так:
- Так что извиняемся, Константин Львович, Анна Сазонтьевна ломать приказали-с.
А за генералом влез какой-то козлина - то есть в натуре, и даже с козлиной
бородкой на жирном хавале.
- Что за ребячество, господин Луцкий! - забазарил козлина. - По вашей милости я
должен проводить новогоднюю ночь таким диким манером! Извольте вернуть деньги! И
не вздумайте стреляться. Мы же деловые люди.

Вован понял только одно: нет, не революция - нормальный наезд. Этот чувак Костя,
за которого его тут держат, кинул козлину на бабки, а козлина оказался из
деловых - сам сказал - и затеял разборку. Сто лет прошло - ни банана не
поменялось, все те же заморочки.
Из-за козлины высунулась баруха в навороченном макси с крутейшим декольтешником.
Ручонками замахала и давай ныть:
- Констан, не делай этого! Я заложу бриллианты, возьму в долг у папа! Ты
непременно вернешь господину Солодовникову эти сорок тысяч!
Вован с нерва малость съехал и волыну убрал. За сорок штук баксов нынче мочат
только в колхозе.
- Обижаешь, братан, - сказал он деловому. - Чтоб Костька сороковник
скрысятничал? Давай по-людски края разведем. Мы ж не фраера, а бизнесмены.
Козлина захлопал глазами - видно, и сам понял, что не прав.
- Господин Луцкий, я последний раз спрашиваю: вы вернете деньги?
- Какой базар, - успокоил его Вован. - Если на счетчик ставить не будешь,
разойдемся. Недельку отслюнишь?
Надо будет поглядеть, что за брюлики у ляльки, с попом этим ее потереть, под
какой лаве ссуду дает, прикидывал на ходу генеральный директор. А там поглядим,
козлина, какой ты деловой.
- Вы не шутите? - вылупился козлина. - Вы и в самом деле вернете в кассу все
деньги через неделю? И готовы дать честное слово?
- Сука буду, - хлопнул себя по груди Вован. - Мое слово - железняк. Не такой
человек Костюха Луцкий, чтоб фуфло толкать.
- Слово дворянина?
- А то. - И Вован для убедительности еще чиркнул себя большим пальцем по горлу.
Деловой оказался чистым лохом - даже расписки не взял. Наклонил лысую башку,
повернулся и топ-топ на выход. Вован сразу передумал отдавать ему бабки. Ушился
и генерал. В комнате осталась только телка - между прочим, по лекалам сильно
богаче Клавки, да и на мордалитет пореальней.
- Констан, - сказала телка, - я требую объяснений.
5.
- Хамишь, Вован, - строго сказала удивительная особа, затягиваясь белой
пахитоской с золотым ободком. - Свалил и ничего мне не ответил. Я тебе не цыпка
по вызову, я Иняз закончила. На самом деле я ж понимаю - тебе не просто давалка
нужна, а классная герлфренд, с которой как бы не стыдно потусоваться в
престижном обществе. Престиж, Вованчик, он на самом деле хороших бабок стоит. Не
жидись.
Хороша, подумал Константин Львович, оценивающе разглядывая прелестницу и надолго
задержавшись взглядом на полуобнаженных бедрах. Хороша! Пожалуй, несколько
тощевата, но и в этой субтильности есть шарм милой, девичьей беззащитности. Как
она его назвала - Вобан? Француз, что ли? Кто вообще этот субъект, в шкуру
которого Всевышний поместил Константина Луцкого? И какого рода отношения
связывают мьсе Вобана с этой одалиской, изъясняющейся загадками?
- Cheri..., - отважился Константин Львович на вольное обращение и сделал паузу -
не вспылит ли? - Vous кtes ravissante.
- Нахватался по верхам, - фыркнула чаровница. - Валенок раменский, произношения
никакого.
По привычке Луцкий не вслушивался в то, что говорят хорошенькие женщины, а
следил лишь за интонацией и выражением глаз. Тон, которым разговаривала с ним
красавица, был ледяным, но в глазах поигрывала этакая чертовщинка, подававшая
надежду. Очень вероятно, что за внешней холодностью сей лорелеи таилась пылкая,
чувственная натура. А что если попробовать кавалерийским наскоком?
- Бывали ли вы в Отрадном, мадемуазель? - галантно спросил он. - Там отличное
катание. Вы любите быструю езду?

- Будет тебе и катание, и езда, - пообещала непреклонная. - Такая быстрая, что
тебе и не снилось. С сертификатом качества. Но сначала гони тачку.
- Куда? - Константин Львович охотно выполнил бы любую прихоть очаровательницы,
даже такую экстравагантную, но в этот миг варварская музыка, доносившаяся из
соседнего помещения, оборвалась, раздался топот и громкие голоса, причем
отчетливо донеслось страное выражение "козел моченый".
Кто-то крикнул:
- Вован, шухер! Пыпа из "Евросервиса" наехал!
Красавица взвизгнула и проворно спряталась за спину Луцкого.
6.
- Констан, ты же клялся, что это больше не повторится! Я поверила тебе, простила
гнусную интрижку с той развратной актриской! А теперь еще цыганка! Ты чудовище!
А Костик-то, видать, ходок, сообразил Вован, разглядывая пузырящуюся биксу. Типа
жена или так, подруга бойца?
- Все, довольно! - заистерила костькина матрешка. - Мы расстаемся! Я уезжаю в
Биарриц, а ты... а ты живи, как хочешь.
- Не понял! - вскинулся Вован. - Минуту, киса! Ты че вешаешь? Как это в натуре
"ухожу"? А кто тут гнал про брулики, про башли? У нас не Африка, цыпа, - у нас
за базар отвечают. Отстегивай сорок штук и вали.
- Какая Африка? При чем тут базар? - наморщила лоб бареха. - Ты говоришь
загадками. В последние месяцы тебя словно подменили!Я совсем перестала тебя
понимать!
- Я тебя за язык не тянул, - отрезал Вован. - Обещала - башляй. Ты че, хочешь,
чтоб меня козлина этот завалил? Гони мани, киска, пенендзы.
Тут фишка наконец проскочила.
- Ты о деньгах? - Стала вся розовая, чисто омар на блюде. Дерг из ушей висюли, с
шеи цепуру, с пальца перстак. - На, заложи это, низкий человек. Боже, какое
ничтожество!
Типа зарыдала, порулила на выезд, но в дверях тормознула. Плечи трясутся -
переживает.
Вован цацки взял, посмотрел. Брулики были адекватные - пудов на сто зеленки. На
крайняк хватит с тем козлиной разойтись, и еще останется. Жалко, конечно, что из
кадра уплывала такая суперная бабца, но уговор есть уговор.
- Окей, мадам, - вежливо попрощался Вован. - Малина нас венчала, а зона развела.
Гуд бай, май лав, гуд бай.
Сделал ляльке ручкой и стал присматривать, куда бы понадежнее заныкать цацки.
Может, под плинтус? Или в койку, под матрас?
Бикса все телилась, не уходила.
- Констан... - Голос закумаренный, как с отходняка. - Ты в самом деле готов со
мной расстаться? Ты меня больше не любишь? Совсем? Но ты сказал 'my love'...
Вован посмотрел повнимательней в ее глаза цвета "мокрый асфальт", и у него вдруг
арбуз заклинило. Блин, какие глаза! Лох однозначный этот Костик, что от такой
евроматрехи в театр "Ромэн" закосил. Да и Клавка против нее - сявка драная.
Вована круто заколбасило, да так что он забыл и про заморочки с временем и про
то, что эта блонда ему в натуре в прабабки тянет. Чисто по песне: "Любовь, как
финка, в грудь его вошла".
Чумовой взгляд тянул его, как магнит булавку. Вован уронил брулики на пол и сам
не врубился, как его подкатило к двери. Крепко взял любашу за буфера и, кошмарно
стремаясь от чувств, просипел:
- Тащусь от тебя, как вошь по гребешку. Типа перепихнемся?

- Сумасшедший... Совсем такой, как прежде...
Она обхватила Вована обеими цапками за шею так, что он аж захрипел.
7.
В будуар неспешной походкой вошел плечистый господин в коротком, выше щиколоток,
пальто и белом шарфе через плечо. Обрюзгшим, брыластым лицом и короткой бородкой
он напоминал Генриха VIII с портрета кисти Ганса Гольбейна Младшего. За
неприятным господином вошли двое молодых людей крепкого телосложения и встали по
обе стороны двери.
Не поздоровавшись и даже не поклонившись даме, Генрих VIII сказал:
- Борзеешь, Вовчик? Пыпу запомоить хочешь? Пыпу еще никто не помоил, а кто
пробовал - долго плакал.
- С кем имею честь? - неприязненно осведомился Константин Львович, разглядывая
странного гостя в упор.
Генрих VIII зло улыбнулся одними губами.
- Ах, ты по понтам? Зря, Вован. Твои быки у моих на мухе. Так что давай без
геморроя.
Прелестное создание, очаровательно прижимавшееся упругим телом к спине
Константина Львовича, пролепетало с дрожью в голосе:
- Мальчики, вы тут разбирайтесь, а я пойду, ладно?
- Стой, где стоишь, лярва, - шикнул на нее Генрих VIII. - И без базара, а то
ноги выдерну.
У Луцкого потемнело в глазах. В его присутствии никогда еще так не оскорбляли
даму!
Константин Львович шагнул вперед, отвесил наглецу две звонких пощечины и тихим
от ярости голосом процедил:
- За такое платят кровью! Я пришлю вам своих секундантов. Завтра же.
Наглый господин схватился за битую щеку и весь побелел.
- Ты че беспредельничаешь? Че кошмаришь? - воскликнул он и попятился. - Кровью,
блин. Мочилов пришлю... Из-за паршивой аренды? Неадекватно себя ведешь, Вова.
Судя по всему, принимать вызов этот жалкий трус не собирался.
- Как угодно, - пожал плечами Константин Львович, глядя на противника с гадливым
презрением. - Но вам придется извиниться перед дамой.
- Не бери в падлу, цыпа, - немедленно обратился Генрих VIII к чаровнице. - Типа
ай эм сорри.
- А теперь вон отсюда, - бросил ему Луцкий и отвернулся.
Барышня восхитительнейшим манером преобразилась - ее необычайно длинные и черные
ресницы трепетали, а глаза светились таким восторгом, что было бы просто глупо
не воспользоваться моментом. Константин Львович наклонился и жарко поцеловал
тонкую белую руку. И - великий признак - красавица ее не отняла. О!
- Хрен с ним с бартером, - сказала она звонко. - Едем в твое Отрадное, Вовик!
Только давай сначала где-нибудь как бы поужинаем, а то я жутко голодная - на
самом деле за вечер только одну канапешку цапнула.
Полчаса спустя стремительное авто доставило Константина Львовича и Клавдию
Владленовну (так звали умопомрачительную барышню) в ресторацию, где играла
экзотическая музыка, а по потолку скользили красивые разноцветные пятна.
Луцкий принялся осторожно выведывать у спутницы, как сложилась история отечества
в двадцатом столетии.
- Валенок ты раменский, - ласково молвила Клавдия Владленовна, глядя на него
влюбленными глазами. - Чему тебя только в школе учили? Ничего, я сделаю из тебя
человека.

И порассказала про минувший век такое, что Константин Львович мысленно
возблагодарил Господа, Который в щедром Своем милосердии перенес раба Божьего
Луцкого из 1900 года сразу в 2000-ый.
Время от времени Константин Львович прерывал импровизированный урок истории,
целуя Клавдии Владленовне ручку. Во время очередного восхитительного антракта до
него донесся обрывок разговора двух немцев, сидевших за соседним столиком.
- А вы говорили, герр профессор, что "новые русские" грубы и неотесаны, - сказал
один.
Второй ответил:
- Очевидно, герр Штубе, это один из так называемых "новых новых русских". Я
читал о них в "Франкфуртер альгемайне".
8.
- Че, и бубль-гама у вас нет? - недоверчиво спросил Вован, почесывая мохнатый
бампер (не свой, Костяшкин - свой, с татухой, остался дома, в двухтысячном
годе).
- Что, милый? - не въехала Анька, елозя щекой по его плечу.
Он задвигал челюстями, типа жует, потом чпокнул губами, типа лопанул пузырь, но
она все равно не врубилась - засмеялась тоненько так, звонко, как пейджер, и у
Вована внутри потеплело. Он зацепил пальцем ее сиротский чулочек, свисавший с
койки, и жалостно поцокал языком:
- Как бомжиха - в шкарпетках на ленточке. Че я, в натуре на колготки не
набашляю?
- На что, на что?
Блин, у них тут и колготок не было! Вообще ни хрена моржовича: ни баночной
жбанки, ни лифчиков, ни "марса" со "сникерсом". Полный голяк.
Мазы открывались такие, что дух захватывало. На каждом углу лохотронов
понаставить - это перво-наперво, пальцевал сам с собой Вован. Пацанов найти без
проблем, у них тут пролетариев до утопа. Потом - "макдональдсов" понатыкать: ну
там типа квас, булка с колбасером, туда-сюда. Народ небалованый, схавают. А
после можно и заводик чипсовый забабахать.
Так, спокуха, тормознул себя Вован, чтоб не зарываться. Где взять бабок на
раскрутку?
- У твоего попа в натуре сбашлять можно? - спросил он Нюську. - Скажи ему,
Костяха не крысятник, не соскочит.
Бабца была, конечно, супер, но на мозги не хакамада - простой вопрос, а долго не
догоняла. Зато когда усекла, здорово Вована обнадежила:
- Если я скажу, что деньги нужны для дела, папа, разумеется, даст. Только он
считает, что вкладывать капиталы в российскую промышленность неразумно. У нас в
империи слишком неспокойно. Папа опасается революции и хочет перевести дело в
Америку.
- Какая, блин, революция! - зауродило Вована. - Тут такие бабки ломятся! Не
пузырься, Анька, прорвемся. Короче, тут у вас пахан один есть, в большом
авторитете, кликуха - Ильич. Не слыхала? Чуть что не по нем, на БМП залазит и
все, такая идет мочиловка - сливай воду, я по телеку видел. Забью с ним стрелку,
обкатаем вопрос, сговоримся насчет лаве. Буду отстегивать его пацанам сколько
положено. На кой им революция, они ж не лохи. Держись Костика, Нюсек, за ним не
пропадешь.
- Обожаю тебя безумно, - сказала умотная Нюрка и всосала Вовану чмоку прямо в
губешник.
Борис АКУНИН
ЗЕРКАЛО СЕН-ЖЕРМЕНА
Святочная история в двух действиях
Посвящается Ю. М.

Действующие лица
Константин Львович Томский,
Управляющий кредитно-ссудным
Товариществом "Добрый самарянин"
Вован,
Генеральный президент
Инвестиционно-маркетингового холдинга
"Конкретика"
Зизи,
Жена Томского
Клавка,
Секретарша Вована
Вениамин Анатольевич Солодовников,
Председатель совета пайщиков
"Доброго самарянина"
Колян,
Первый вице-президент "Конкретики"
Птеродактор
Пыпа,
Председатель правления банка "Евросервис"
Буревестник
Хранитель Музея
Господин в парике
Телохранители, мастеровые, грузчики, слуги
Сцена разделена на две части. Две комнаты, очень похожие одна на другую с
лепниной и барельефами. Собственно, это одна и та же комната старинного
особняка, разделенная одним столетием.
Слева - интерьер 1900 года: письменный стол с креслом, секретер. В углу
напольные часы XVIII века. На стене картина в золотой раме: некий господин с
весьма примечательным лицом, в пудреном парике и с орденом Золотого Руна на шее.
В окне, расположенном напротив зала, чернота там зима, ночь.
Справа современная комната: голые стены, никакой мебели, на полу валяются
листки бумаги. На стене покосившийся портрет Ахматовой. В окне сияет
подсвеченный сталинский небоскреб. Мигают электронные часы.
На перегородке, разделяющей сцену, боком к зрителю, видна профилем пышная
бронзовая рама зеркала, вернее, двух зеркал, висящих на одном и том месте, но по
разные стороны перегородки.
Действие происходит попеременно то в левой, то в правой половинах сцены,
которые, соответственно, освещаются или затемняются.
ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Репарация и сатисфакция
(1900 год, т.е. комната слева)
Доносятся звуки романса "Ямщик, не гони лошадей", сопровождаемые
граммофонным поскрипыванием. Потом, придушенным фоном, "Вечерний звон". На
письменном столе бутылка шампанского и бокал. Томский (щеголь с подкрученными
усами а-ля Бисмарк, с набриллиантиненным пробором посреди головы) и Солодовников
(пухлый господин купеческой наружности, с бородой веником) стоят перед
письменным столом.
Солодовников: Да-с, Константин Львович! А вы думали, Солодовников шутит?
Нет, время шутки шутить кончилось. И если я в канун Нового года (тычет пальцем
на часы, стрелки которых недалеки от полуночи), да не какого-нибудь, а
особенного, 1901-го, вместо того чтоб пребывать в кругу любящего семейства,
нахожусь здесь, на то имеется одна-единственная причина. Чаша моего терпения
переполнилась, я жажду отмщения. Вы растратили из кассы "Самарянина" сто тысяч.
Сто тысяч! Вот постановление об аресте вашего имущества! (Машет бумагой с
печатями.) Не скрою, я намеренно распорядился вывезти из вашего дома мебель
именно в этот день и час. Вы отравили мне своим мотовством, своей
безответственностью долгие месяцы, а я испорчу вам встречу Нового года!

Шампанское приготовили? Дудки-с! Сидючи на полу выпьете! Будь проклят день,
когда мне пришло в голову пригласить пустоголового лейб-гусара на должность
управляющего ссудно-кредитным товариществом!
Томский: Будь проклят день, когда я поддался на ваши посулы! Две тысячи
жалованья! Выезд четверкой! Служебный особняк! Тьфу, презренная Мамона! Если б
не вы, я б уже в полковники вышел, эскадрон получил!
Входят двое мастеровых, выносят секретер. Возвращаются за креслами.
Солодовников: И не думайте, сударь мой, что вы отделаетесь от меня этими
деревяшками! Я получу с вас все положенные репарации, до последней копейки-с! А
нет, так извольте в тюрьму! На каторгу! В Сибири вам усишки-то нафабрят!
Воротнички-то накрахмалят! А не хотите извольте репарацию, да-с!
Томский: Помилуйте, Солодовников, где я вам возьму сто тысяч? Я же вам
честно-откровенно, как мужчина мужчине! Вы должны меня понять! Тут вопрос
страсти лютой, нерассуждающей, африканской!
Солодовников: Где возьмете? У супруги вашей, Зинаиды Аркадьевны. Пусть
драгоценности свои заложит. Или у папеньки попросит.
Томский: Никогда! Это бесчестно! Лучше на каторгу!
Рабочие выносят письменный стол, предварительно сняв с него и поставив на
пол бутылку с бокалом. Со стола падает увесистый адрес в кожаном переплете.
Солодовников: А растрата честно? На денежки пайщиков цыганок в Отрадное
возить честно? Так порядочные коммерсанты не поступают. Выбирайте: Сибирь или
полная репарация.
Томский: Ре-па-ра-ция. Словечко-то какое мерзкое. Так и несет двадцатым
веком. (Тоже тычет пальцем на часы.) В нашем, девятнадцатом в ходу все больше
было слово "сатисфакция". Ну хорошо: я, Константин Томский, чересчур вольно
обошелся с кассой, вы, председатель совета пайщиков ссудно-кредитного общества
"Добрый самарянин" почитаете себя оскорбленным и жаждете отмщения. Отлично!
Вызовите обидчика на дуэль, как это принято у благородных людей. Так нет же
судебным постановлением размахиваете, каторгой грозите! Купчишка, жалкий
арифмометр!
Мастеровые подходят к зеркалу, берутся за раму.
Томский: Не сметь! (Отталкивает мастеровых.) Хамскими руками! Не позволю!
Это зеркало Сен-Жермена! Подарок графа моей прапрабабке Анне Федотовне! Оно
волшебное! У нас в роду верят, что, если в Новый год на шестом ударе часов
чокнуться с зеркалом бокалом шампанского...
Солодовников (беря бутылку)'. Пожалуй, шампанское тоже заберу Ишь,
"Клико", двадцатилетнее. Четвертной за бутылку. Мой, заметьте, четвертной.
Томский (бросается на него, отбирает бутылку):
Не сметь! Пока ещё мой век! До вашего, двадцатого, (мельком оглядывается
на часы), три минуты! Вон отсюда, человек будущего!
Выталкивает за дверь Солодовникова и мастеровых, запирается.
Голос Солодовникова (из-за двери): Немедленно откройте! Иначе я спущусь к
Зинаиде Аркадьевне и все ей расскажу! Да, все-с. Слышите? И про цыганку Любу, и
про Отрадное!
Томский: Вы злоупотребите моей откровенностью? Негодяй! Бедная Зизи и без
того страдает!
Голос Солодовникова: Так отоприте.
Томский: Нет!
Голос Солодовникова: Ну как угодно-с. Вы, двое, ждите здесь.
Томский наливает в бокал шампанского, подходит к зеркалу, смотрит на себя.
Томский: Кажется, все. В новом столетии нам с тобой, мон ами, места нет.
Там будут распоряжаться их степенства господа Солодовниковы, хозяева жизни.
Пусть их распоряжаются. А меня увольте, противно... У благородного человека всегда
есть выход. (Достает из кармана револьвер.) Что ж, Кон-стан, в Бога мы с тобой
не веруем, адского пламени не страшимся.. Последний бокал шампанского, и простипрощай.
(Начинают бить часы. Томский подпевает граммофону.) "Вечерний звон, бомбом".
Господи, которого нет, я не хочу жить в гнусном, плебейском столетии, что
начинается с сей минуты.
Подносит револьвер к виску. Левой рукой чокается со своим отражением
аккурат на шестом ударе часов. Раздается громкий звон, словно хрусталь ударился
о хрусталь.
Свет гаснет.
Халявная недвижка
(2000 год, т.е. комната справа)

Электронные часы показывают 23:50, и цифры постепенно приближаются к
полуночи. Пьяные голоса за сценой поют "Как упоительны в России вечера", потом
что-нибудь вроде "Не стреляйте друг в друга, братва" и далее в том же духе из
современного эстрадного репертуара.
Посреди комнаты Вован и Колян (одинаковые чубы, бритые затылки). Первый в
красном блейзере с золотыми пуговицами и в зеленом галстуке, второй в широком
пальто. Во время последующего разговора грузчики вносят мебель: огромный
полированный письменный стол, кожаные кресла, компьютер в коробке и прочее
подобное.
Вован (озираясь): Конкретная хатенка, а, Коляныч? (Показывает на
барельефы.) Телок с пацанами сымем, только имидж портят. Потолочек навесной
запустим, тут ковролинчик белый, сидалы кожаные, офисный гарнитур, компуську с
наворотами адекватный будет кабинетик.
Колян: Вован, я стремаюсь. Ты просто супер. Такую недвижку на халяву
обломил! Классика! Гладко так подкатил к этому козлу старому, типа "дедушка,
родненький, сдай закуточек в субаренду по две сотни за квадрат", а после хрясь!
и сделал птеродактора.
Вован: Кого, блин?
Колян: Ну, редактора этого (кивает на портрет Ахматовой). Птеродактор это
я, Вован, прикололся. Птицы такие были, передохли все. По телеку видел.
Вован: А-а... Ты вот че, Колян. Про "Вовчика" и "Вована" забыл, ясно? Раз
такая маза обломилась, теперь у нас все будет по понтам, интеллигентно. Чисто и
год подвалил 2001-й, это ж двадцать первый век, блин. Очко, понял? Шевели
мозгами, Колян, не лажайся на прикупе. Я че всю кодлу, в смысле весь коллектив
холдинга, привез сюда Новый год гулять? Имидж у нас теперь другой, догоняй. Я те
больше не Вован, а Владимир Егорыч, генеральный директор инвестиционномаркетингового
холдинга "Конкретика". Вован в Раменках остался, въезжаешь?
Колян: Въезжаю, Вовчик. Сорри
Владимир Егорыч.
Вован: То-то. Че коллектив (кивает в сторону хорового пения), нормально?
Культурно оттягивается?
Колян: А то. Шампусика завезли пять ящиков, французского, по полцентнера
баксов пузырь. Во! (Достает из кармана пальто бутылку шампанского, ставит на
стол.) Газировка, обыкаешься. Эх, за портвешком бы сгонять пробористым, три
семерочки, как раньше. Картошечки с лучком пожарить. Нет больше трех семерочек,
ни за какие бабки не добудешь. Какую страну просерили, суки!
Вован: Ничего, вискарю с омарами похаваете. Привыкай, Колян. Ты это, с
Пыпой перетер? Че, крепко его зауродило?
Колян: А то. Пыпа гноится, как чирей. Типа, нарывается Вовчик и все такое.
Такую хату подмял и не делится.
Вован: Ладно, разведем по-культурному, без заморочек. Он теперь тоже не
Пыпа, а Петр Леонидыч, председатель правления банка "Евросервис". (Грузчикам,
которые внесли картину.) Вон туда, заместо этой хренотени (показывает на портрет
Ахматовой).
Грузчики снимают АА и вешают большой портрет Вована, играющего на
биллиарде.
Стук в дверь. Входит Птеродактор - интеллигентный старичок лотмановского
вида.
Птеродактор: Владимир Егорович, извините за позднее вторжение. Я забыл
взять... (Видит, как грузчик несет вверх ногами портрет Ахматовой.) Ах, вот он!
Позвольте, позвольте я! (Берет портрет, прижимает к груди.)
Птеродактор стоит и смотрит на Вована, укоризненно качая головой.
Вован: Ну че встал? Взял свою ляльку и вали.
Птеродактор: Как же вам не совестно? Из-за вашей нечестности редакция
журнала "Родная речь" посреди зимы осталась без крыши над головой. Ведь у нас
уникальное издание, призванное оберегать чистоту русского языка. Оставьте нам
хотя бы первый этаж! Если вы этого не сделаете...
Вован: Ну, и че будет?
Птеродактор: Вам потом будет стыдно.
Вован и Колян гогочут.
Вован: Дед, ты меня не кошмарь. Слыхал народную мудрость: "Была у лоха
избушка лубяная, да подсел на кидалово"? Запиши, дарю. После в журнале
напечатаешь.
Отворачивается. Птеродактор с ужасом смотрит, как грузчики вешают на
кариатиду мишень для дартс.
Птеродактор: Это лепнина восемнадцатого века! Она представляет собой
культурно-историческую ценность!

Вован (не слушая, встает перед зеркалом): Во, блин, задрипа. В пятнах все,
еле хавальник видать. На вокзале в сортире и то лучше вешают. (Грузчикам.) Эй,
пацаны, дрыну эту на помойку Птеродактор: Вы с ума сошли! Это зеркало графа СенЖермена!
С ним связана старинная легенда! Если в новогоднюю ночь чокнуться с ним
шампанским ровно на шестом ударе часов, оно исполняет любое желание, самое
невероятное! Я каждый год пробовал просил, чтобы наконец закончилась власть
большевиков. Только все никак на шестой удар не попадал. То чуть раньше, то чуть
позже. Рука дрожала. А на новый, 1991-й год, получилось: чокнулся мгновение в
мгновение! Вован: Что ты чокнулся и так видно. Все, дед, надоел. Ноги в руки и
топ-топ на выход.
Птеродактор, опустив голову, идет к выходу. У порога оборачивается.
Птеродактор: Молодой человек, вы раскаетесь. (Выходит.).
Вован (грузчикам). Стоп, пацаны. (Щупает раму.) А рамка-то ничего,
адекватная. Наждачком пройтись, позолотить... Стекляшку другую вставим. Или Клавке
подарить?
Тем временем один из грузчиков вешает на стену большущий календарь на 2001
год с голой девицей. Вован подходит, одобрительно кивает.
Вован: Слышь, Колян, Клавку позови. У нас тут с ней бартер на бартер...
Колян: Понял, Вован... Владим Егорыч.
Выходит. В комнату входит Клавка. Она в новогоднем наряде: невозможная
мини-юбка, прозрачная блузка на одной бретелечке, высоченные каблуки.
Клавка: Ну?
Вован: Че "ну"? Я те протокол о намерениях представил? Ты обмусолить
обещала? Давай, выкатывай.
Клавка: Да, Вовик. Я как бы на самом деле обдумала твой проект. В плане
поехать к тебе на дачу в Отрадное и все такое. Только учти, Вован, я тебе не
давалка десятибаксовая. На фу-фу такие женщины не достаются.
Вован: Короче.
Клавка: Ты как бы должен сознавать, что тебе теперь не цыпка по вызову
нужна, а классная герлфренд, с которой как бы не стремно потусоваться в
престижном обществе. Я ж на самом деле понимаю. Посмотри на себя и на меня. Ты
кто? Ватник раменский, только не обижайся, да? А я Иняз закончила. Хочешь тебе
по-английски, хочешь по-французски. Соображай, Вовик.
Вован: Еще короче.
Клавка: "Бээмвешка", новая.
Вован (присвистнув): Ты че, Клавк, упала? Конечно, ты бикса
представительная, при всех наворотах, но это ж сорок штук баксов! Тоже Клавдия
Шифер нашлась!
Клавка: Ну это как бы хозяин барин. Гляди, Вован. На самом деле тебе
решать.
Гордо выходит, оставив дверь открытой.
Вован хочет идти за Клавкой, но тут его взгляд падает на часы,
показывающие 23:59.
Вован: Блин! У меня ж речь!
Быстро открывает бутылку, достает из кармана листок бумаги.
Вован (в открытую дверь, откуда доносится песня): Тише вы, козлы! (Дверь
захлопывается.)
Садится за стол. Крутится на кресле, но ему не нравится неторжественный
вид коробки с компьютером. Встает перед зеркалом. В правой руке бутылка, в левой
листок.
Вован (торжественно, время от времени заглядывая в листок): Дорогой
Владимир Егорович! Поздравляю вас с Новым годом. Чтоб, как говорится, жизненный
путь был вам глаже мыла, а всяким козлам острее шила. В этот торжественный
момент, знаме... знаменующий наступление нового двадцать первого века, желаю
вашему холдингу "Конкретика" процветания, а лично вам сибирского здоровья,
ломовой прухи и бабок немеряно. Владимир Егорович, круче вас только Жима... Жималунгма!
(Электронные часы, на которых 00:00, начинают противно пищать: раз,
другой, третий. Из соседнего помещения доносится радостный вопль. Вован прячет
листок в карман.) Давай, братан, урой их всех! Ты всех сделаешь! Уау! Век воли
не видать!
Чокается бутылкой с зеркалом как раз на шестом писке часов. Раздается звон
хрусталя.

Театр теней
Свет гаснет. Посередине сцены мерцающее сиянье видны только силуэты
Томского и Вована, стоящих друг напротив друга в зеркальном отражении, потому
что у Томского бокал в левой руке. Бокал и бутылка соприкасаются. Дальнейшие
движения актеров синхронны: оба одновременно роняют один бокал, другой бутылку,
делают полшажка назад, машут друг на друга правой рукой, как бы отгоняя
наваждение. У Томского в правой руке револьвер.
Вован: А, суки! Зеркало дырявое! Ну птеродактор, ну падла! "Раскаетесь",
блин, а я не въехал! Стыдно! В натуре стыдно!
Томский: Господи! Это
Смерть?! Эта лакейская образина?! А, все равно!
Томский хочет приставить револьвер к виску.
Вован: Врешь, Чапаев, не возьмешь!
Хватается за ствол револьвера, дергает на себя и выдергивает Томского на
свою сторону, но и сам перелетает на левую половину. Гром выстрела. Мерцание
исчезает, слышен лишь бой часов, которому вторит электрический писк: бомм-пии,
бомм-пии и т.д. Через несколько секунд зажигается свет в левой половине сцены,
куда должен успеть вернуться актер, играющий Томского. Теперь он - Вован.
Кто-то ответит
(1901 год)
Вован оборачивается к зеркалу, в руке у него револьвер Томского.
Вован: А, ты ещё одну волыну припас! Получи, Урод!
Палит в зеркало. Звон разбитого стекла. Из-за двери доносится
пронзительный женский вскрик. Вован тупо смотрит на зеркало.
Граммофон взвывает "О, где же вы, дни любви?".
Вован (мельком оглянувшись): У, совсем ужрались... Але, ты где? Я тя завалил
или нет? (Сует голову в раму. Тупой стук. Хватается за лоб.) Не понял!
(Оборачивается, смотрит на комнату.) А мебель где? Гарнитурчик, Италия, восемь
тонн баксов! (Вертит головой во все стороны. Застывает при виде черного окна, из
которого исчезло высотное здание.) Эй-эй, куда елку задевали!
В дверь стучат.
Вован хочет вытереть рукой нос и натыкается на подкрученные усы.
Вован: Что за глюки? Братва прикололась, в шампусик грибца натерла!
(Дергает себя за ус.) Ай! (Пятится назад, задевает каблуком валяющуюся на полу
папку. Подбирает. Читает.) "Дражайшему Константину Львовичу отъ признательныхъ
сослумсивцевъ въ ознаменованье Нового 1901 года!" Какого, блин? Девятьсот
первого?! (Бросается к окну.) Это че за Замухранск? Ну, кто-то ответит!
(Поворачивается к зеркалу, хлопает себя по лбу.) Е-мое! Чего дед-то полоскал?
Чокнуться, желание... В натуре? Без булды?! А че я такого сказал? Сибирского
здоровья, прухи ломовой... Чтоб круче всех... (Лезет в карман за бумажкой и только
теперь замечает, что одет не в блейзер, а в сюртук и брюки со штрипками.) Мама
моя! Я ж когда чокался, ляпнул "Век воли не видать!". Что же мне теперь, сто лет
тут на киче париться? (Кидается к раме, колотится в стену.) Дедушка! Родненький!
Выпусти! Пущу тебя на первый этаж! Падла буду пущу! Воще, блин, съеду, только не
кошмарь!
В дверь стучат снова, громко сразу несколько человек.
Голос Солодовникова: Томский, вы что, стрелялись? Не валяйте дурака!
Глупо, право глупо! Зинаида Аркадьевна в обмороке. Я слышал ваш голос, значит,
вы живы! Мы выломаем дверь!
Звук ударов. Вован вжимается в стену. Затравленно озирается по сторонам,
щупает свою одежду.
Вован: Евроремонт, люксовый прикид. Я че тут у них, центровой? А эти чего?
Е-мое, в каком там у них году революция была? Типа Великий Октябрь? Щас, щас...
(Лихорадочно трет лоб.) Эти на ворота лезут, а там эти сидят, шишаки с
олигархами. (Пантомимически изображает картину штурма Зимнего.) Как это... "Бежит
матрос, бежит солдат, шмаляют на ходу. Трата-та-та, трата-та-та в каком-то там
году". В каком, блин, не в девятьсот первом? Говорила мать: учись, Вовка, дурнем
вырастешь...

Голос Солодовникова: Ломом её, ломом! Томский, вы откроете или нет?
Вован (выставляет вперед руку с револьвером):
Я не томский, а раменский! Задешево не возьмете, пролетарии штопаные!
Замочу!
Дверь распахивается, в комнату с разбегу влетают двое мастеровых с ломами,
за ними Солодовников. Вован уже хочет стрелять, но мастеровые сдергивают картузы
и кланяются.
Первый мастеровой: Извиняйте, барин.
Второй мастеровой: Нам их степенство велели (показывает на Солодовникова).
Солодовников: Константин Львович, что за ребячество! Зеркало прострелили,
а оно, сами говорили, фамильное. Значит хороших денег стоит. Уберите вы это
(презрительно показывает на револьвер). Меня на мелодраму не возьмешь, не из
таких-с. Я человек деловой. Извольте вернуть деньги!
Вован: Так это че, наезд? Во блин, сто лет прошло, ни банана не
поменялось. Спокуха, деловой, не мети пургу. Обрисуй толком: сколько?
Солодовников: Как "сколько"? Будто вы не знаете! Сто тысяч!
Вован: Костян тебя на сто тыщ зеленки выставил? Круто!
Солодовников: Какой ещё зеленки? Вы что, решили сумасшедшего изобразить?
Не выйдет! С вас сто тысяч рублей!
Вован (опускает револьвер): Рубле-ей? А че ты тогда цунами погнал? Еще
деловой! Обижаешь, братан. Чтоб Костька по мелочевке крысятничал? Давай полюдски
края разведем. Мы ж не в колхозе за сто кубов деревяшек разборку
затевать.
Солодовников: Господин Томский, не морочьте мне голову. Я последний раз
спрашиваю: вы намерены вернуть долг?
Вован: Какой базар. Если на счетчик ставить не будешь, разойдемся.
Недельку отслюнишь? Солодовников (напряженно хмурясь): Вы не шутите? Вы и в
самом деле через неделю вернете в кассу все деньги?
Вован: Не такой человек Костя Томский, чтоб фуфло толкать.
Солодовников: Дайте слово чести, иначе не поверю.
Вован (чиркнув себя большим пальцем по горлу):
Сука буду. Мое слово железняк.
Вбегает Зизи.
Зизи: Констан, ты жив? (Замирает на месте. Выражение лица из
взволнованного делается презрительным.) Ну разумеется. Как я могла подумать...
Подлецы не стреляются. Уйдите, Вениамин Анатольевич. Я заложу бриллианты, возьму
в долг у папа. - Вы получите ваши деньги.
Солодовников: Что ж, неделю, пожалуй, дам. Ну-с (усмехается), не буду
мешать семейной сцене. Константин Львович, Зинаида Аркадьевна.
С поклоном удаляется. Мастеровые тоже уходят.
Вован (глядя вслед Солодовникову): Лох однозначный. Даже расписки не взял.
Поглядим еще, какой ты деловой. (Поворачивается к Зизи.) Ты погоди пока у попа
своего башлять. Он, поп этот, какой навар берет? Если больше десяти в месяц, ну
его в трынду. Сам разберусь.
Зизи: Низкий человек! Гнусный развратник! Солодовников все мне рассказал.
Я требую объяснений!
Подходит к Вовану и бьет его по щеке. Под звук смачной пощечины свет слева
гаснет и зажигается справа.
Верую, Господи
(2001 год)
Томский стоит спиной к зеркалу и удивленно озирается. Голоса за дверью
поют "И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди".
Томский: Никогда не думал, что Смерть это Зазеркалье. Так вот о чем писал
Льюис Кэррол! Алиса просто умерла! Хм, та же комната, но какая странная.
(Оборачивается к зеркалу.) И ты здесь, холуйская морда! Томский и на том свете
оскорблений не прощает! (Бьет по зеркалу кулаком.) Черт! (Нянчит ушибленную
руку. Потом челюсть у него отвисает. Он начинает жестикулировать перед зеркалом,
хватать себя за щеки, за нос.) А-а-а! Кто это? Это я?! Какой ужас! Неужто правы
буддисты со своим перерождением душ? За не праведную жизнь меня вернули на
предыдущую стадию развития, разжаловали в хамы! Но это нечестно! Я же не
буддист! Или им тут все равно, в кого ты верил и верил ли вообще? (Видит
небоскреб в окне.) Боже мой, что это? (Подбегает к окну.) Точь-в-точь как в
журнале "Созерцатель"
Город Будущего! Только аэровелосипеды по небу не летают! Я в раю или в
аду? В рай мне вроде бы не за что... А если это ад... (Замечает на стене календарь с
девицей, подходит, вставляет в глаз монокль, оценивающе склоняет голову.) ...То
здесь не так уж скверно. Какая смелость, какая точность деталей! Сколько жизни!

Чья это работа? (Ищет подпись художника.) С каким годом? С 2001-м? Я в 2001
году? (Снова оглядывается на окно, потом вдруг падает на колени и воздевает руки
к небу.) Господи Всеблагий Всемогущий, прости, что не верил в Тебя и усомнился в
Тебе! Ты услышал мое моление и внял ему! Раз я не желал жить в двадцатом веке,
ты сразу перенес меня в двадцать первый! Верую, Господи, верую! (Экстатически
крестится.) Ты перенес меня в невообразимо прекрасный, изумительный век, где нет
ни Солодовниковых, ни репараций! (Снова подбегает к окну.) О, какие дома! Какие
авто! Какая иллюминация! А это что? Стихи. "В новом годе и новом веке снова с
заботой о человеке. Блок "Отечество
Вся Россия". Что за Блок? Уж не Сашура ли, сынок Сэнди Кублицкой? Мальчик,
кажется, пишет стихи. Должно быть, в двадцатом столетии стал знаменитым поэтом,
вроде Пушкина, сочинил патриотические стихи. "Отечество вся Россия", хорошее
название. (Умиленно всхлипывает. Смотрит на портрет Вована.) А у меня тут висел
"Портрет неизвестного". (Вздыхает.) По семейному преданию, писан с самого графа
Сен-Жермена. Эх, поди, Солодовникову достался...
Дверь открывается, входит Клавка. Подбоченясь, смотрит на Томского.
Клавка: Ну, жлоб, надумал?
Томский смотрит на нее, потрясенный небесной красотой секретарши, а ещё
более её мини-юбкой. Закрывает ладонью глаза, словно ослепленный, и свет гаснет.
Айсберг в океане
(1901 год)
Вован и Зизи.
Вован (держась за щеку): Зинк, ты че? Че сразу по морде-то? Ты с нерва-то
съезжай. Перетрем, как люди, обкашляем.
Зизи: Ты же клялся, что это больше не повторится! Я поверила тебе,
простила гнусную интрижку с той развратной актриской! А теперь цыганка! Ты
чудовище! Все, довольно! Мы расстаемся! Я уезжаю в Биарриц, а ты... Ты живи, как
хочешь.
Вован: Минуту, киса! Ты че вешаешь? Как это в натуре "уезжаю"? А кто тут
гнал про брулики, про башли? У нас не Африка, цыпа.
У нас за базар отвечают. Отстегивай сто штук и вали на все четыре.
Зизи: Какая Африка? При чем тут базар? Ты говоришь загадками. В последние
месяцы тебя словно подменили! Я перестала тебя понимать! А может быть
(всхлипывает), и никогда не понимала...
Вован: Я тебя за язык не тянул. Ляпнула башляй. Зинуль, ну ты че в натуре,
хочешь, чтоб этот козлина меня завалил? Ты видала, какие у него быки? У меня ж
тут кроме тебя никого! Давай мани, киска, шурши пенензами (трет большой и
указательный палец).
Зизи: Ты о деньгах? Боже, какое ничтожество! (Выдергивает серьги, снимает
с пальцев перстни.) На, заложи это, жалкий человек.
Порывисто бежит к двери, но на пороге останавливается и рыдает.
Вован (рассматривая драгоценности): Круто! Пудов на полета зеленки! О'кей,
мадам. Малина нас венчала, а зона развела. Мерси и пакеда. Гуд бай, май лав, гуд
бай. Куда бы их заныкать? (Делает даме ручкой, а сам смотрит куда бы спрятать
добычу.)
Зизи порывисто оборачивается.
Зизи: Констан... Ты сказал "my love"? Значит, ты меня ещё любишь? А перед
этим ты сказал, что у тебя кроме меня никого нет. Ты теперь правда... один?
Вован: Ну Чисто, как айсберг в океане.
Зизи: Айсберг в океане! Как красиво! Мне тоже так одиноко... (Протягивает к
нему руки.) Вован (глядит на неё с отвисшей челюстью, бормочет себе под нос):
Блин блиновский! Ну Костька лох! Такую евроматреху на театр "Ромэн" променял!
Какие лекала! А глаза цвета "мокрый асфальт"! И я тоже пень лесной! (Роняет
драгоценности на пол.) Зинка, я от тебя тащусь, как вошь по гребешку! Чисто по
песне:
"Любовь как финка в грудь его вошла". (Они движутся друг другу навстречу,
как зачарованные.) Перепихнемся, цыпа?
Вован хватает её за бока. Зизи ещё крепче обхватывает его за шею.
Зизи: Сумасшедший... Совсем такой, как прежде...
Поцелуй.
Свет деликатно гаснет.

Милый каприз
(2001 год)
Томский и Клавка
Клавка: Здравствуй, Вова, Новый год. Что глазами хлопаешь? Подарок тебе от
Снегурочки. Согласна на "вольвешник". Но это уж минимум миниморум, или, как ты
выражаешься, крайняк.
Томский (в сторону): Хороша! Немного тоща, но сколько шарма! Сколько милой
девичьей беззащитности!
Клавка: Что ты бормочешь? Нажрался? Один из горла весь огнетушитель выдул,
кошон? (Кивает на валяющуюся бутылку шампанского.) Да ещё разлил сколько. Вован,
ау, проснись! Это я, Клава.
Томский (в сторону): Вобан? Я что, француз? Ну те-с, попробуем... (Прижимает
руку к груди.) Cheri, vous etes ravissante.
Клавка (фыркает): Тоже Ален Делон выискался. Нахватался по верхам, валенок
раме некий. Произношения никакого. На самом деле французское "R" нужно
произносить вот так: р-р-р-р! Как бы шарик в горле катаешь:
Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р' Томский: Это слаще пения Сирены!
Клавка: Ментовской что ли? Ну у тебя комплименты.
Томский (в сторону): Говорит непонятно, но это пустяки. Эх, была не была!
Гусары, сабли наголо! (Подходит к Клавке, хочет поцеловать ей руку.) Бывали ли
вы в Отрадном, мадемуазель? Там отличное катание. Вы любите ездить верхом?
Клавка (с достоинством, отнимая руку): Я, Вовик, по-всякому люблю. Не
бойся, не прогадаешь. Будет тебе и Отрадное, будет и катание такое быстрое,
какого ты со своими шалавами в жизни не видал. С сертификатом качества. Но
сначала гони тачку.
Томский: Тачку? (Показывает руками.) Какая очаровательная прихоть! Вы,
милая Клавдия э-э-э... виноват, запамятовал отчество...
Клавка: Прикалываешься? Ну-ну Допустим, Владленовна. Дальше что?
Томский: Влад-ле-новна. Волшебно! Вы, милая Клавдия Влад-ле-новна, совсем
как Наташа Ростова: принеси петуха! С удовольствием выполню ваш милый каприз!
Куда прикажете гнать тачку? Где она?
Клавка (смотрит на него с подозрением): Где-где, в автосалоне. Шутник,
блин. Тарапунька и Штепсель.
Песня за дверью вдруг обрывается. Шум, грохот. Крики: "Стоять, блин!"
"Козлы моченые!".
Голос Коляна (отчаянно): Вован, шухер! Пыла наехал!
Дверь резко распахивается. Входит Пыпа в длинном пальто, шляпе, с белым
шарфом через плечо. За ним два телохранителя, которые встают по бокам двери.
Клавка: Ой! (Ныряет за спину Томского.)
Свет гаснет.
Маркетинговое исследование
(1901 год)
Вован и Зизи лежат на полу. Вокруг разбросана одежда. Зизи положила голову
на плечо Вовану, гладит его по груди. Граммофон играет "Не уходи, побудь со
мною".
Вован пальцем подцепляет с пола фильдекосовый чулок с подвязкой,
жалостливо качает головой.
Вован: Как бомжиха в шкарпетках на ленточке.
Че тебе, Костька на колготки не набашляет?
Зизи: Что?
Вован: У вас че тут, колготок нет?
Она качает головой.
Вован: Ну а... Типа... Бубль-гам есть?
Зизи: Что, милый?
Вован: Ну бубль-гам, в любом селе есть. (Жует, надувает щеки, шлепает
губами.) Чпок!
Зизи смеется.
Зизи: Мальчишка, совсем мальчишка! Но таким я тебя и полюбила! (Хочет
обнять Вована, но он резко садится.) Вован: Так, Вовчик, стоп. Колготок нет,
бубль-гама нет. (Оглядывается на валяющуюся одежду.) Лифчиков тоже нет.

Комбинашек нет. Ни хрена моржовича нет, полный голяк! Е-мое! (Ерошит себе
волосы, хлопает себя по щекам.) Зизи: Что ты делаешь, Констан?
Вован: Молчок, Зинуля. Я провожу маркетинговое исследование.
Ползает на четвереньках, подбирая драгоценности. Зизи наблюдает с
радостным изумлением.
Вован: Какие мазы! Какие мазы! Слушай, Зинк, а жбанка баночная у вас есть?
Ну типа там, пиво-фанта-пепси? А факсы есть?
Зизи (хихикает): Пипифакс? Есть, в ватерклозете.
Вован: Спокуха. Только спокуха. Блин, где взять бабок на раскрутку?
Зинуль, ты про попа базарила. У него в натуре сбашлять можно? Скажи ему, Костик
не крысятник, не соскочит.
Зизи: У папа? Сбашлять?
Вован: Ну, налом заправиться. Башлять, деньги, врубаешься?
Зизи: А-а, деньги. У папа сбашлять, конечно, можно. Если я скажу, что
нужен начальный капитал вложить в дело, он, конечно, даст. Только папа считает,
что делать инвестиции в российскую промышленность неразумно. Папа предпочитает
башлять на индустрию Северо-Американских штатов. Он говорит, в империи слишком
неспокойно, того и жди революции.
Вован: Хрен им, а не революция. Тут такие халявы ломятся! Отстегну сколько
надо этим, из КПРФ они тоже не лохи, сговоримся. Не пузырься, Зинок. Держись за
Костяна. С ним не пропадешь!
Зизи: С тобой я ничего не пузырюсь. Обожаю тебя безумно!
Хватает Вована за шею и валит на пол.
Свет гаснет.
Честь дамы
(2001 год)
Томский, Клавка, Пыпа и два телохранителя.
Пыпа: Борзеешь, Вован? Пыпу запомоить хочешь? Пыпу ещё никто не помоил, а
кто пробовал долго плакал.
Томский (неприязненно): С кем имею честь?
Пыпа: Ах, ты по понтам? Зря, Вован. Твои пацаны у моих на мухе. Так что
давай без геморроя.
Клавка (выскальзывая из-за Томского): Мальчики, вы тут разбирайтесь, а я
пойду, ладно?
Пыпа: Стой, где стоишь, лярва! И без базара ноги выдерну.
Томский (делает два шага вперед): Никогда ещё при мне так не оскорбляли
даму! За такое платят кровью! Я пришлю к вам своих секундантов. Завтра же.
Отвешивает Пыпе две пощечины.
Пыпа (пятится, держась за щеку): Ты че беспредельничаешь? Че кошмаришь?
Кровью, блин. Мочилов завтра пришлю... Неадекватно себя ведешь, Вова.
Томский: Не нужно лишних слов. Будем стреляться или нет?
Пыпа: Из-за паршивой недвижки? Не психуй, Вован. Не первый год бортами
тремся.
Томский: Как угодно. Но вам придется извиниться перед дамой.
Пыпа (быстро, обращаясь к Клавке): Не бери в падлу, цыпа. Пардон и все
такое.
Томский (поворачивается спиной): А теперь вон отсюда.
Пыпа поспешно ретируется, а за ним и телохранители.
Клавка: Круто, Вовик! Кул!
Томский немедленно подлетает к ней и начинает целовать руку, постепенно
продвигаясь все выше.
Клавка: Вон ты какой! А, пропадай все пропадом. Была я дурой, так дурой и
проживу. Зато с кайфом! Хрен с ним, с бартером. Вези, Вовчик, в твое Отрадное! А
хочешь ко мне, на улицу Десятилетия Октября? Ближе ехать.
Томский (мечтательно): Десятилетие октября! Какое поэтичное, декадентское
сочетание! Видно, октябрь был какой-нибудь особенно памятный?
Клавка (ласково): Эх ты, поселок городского типа. Чему тебя только в школе
учили. Ничего, я сделаю из тебя человека. Будет тебе и "Декамерон", и
"Пигмалион", в одном флаконе.
Треплет Томскому чуб, потом берет за руку и решительно ведет к выходу.

Свет гаснет.
Занавес.
Конец первого действия
ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ
Никакой туфты
(1901 год)
Кабинет Томского, в который вернулась вся мебель. У стены три огромных
щита, завешенных драпировками. Через открытую дверь доносятся трели балалайки,
лирически исполняющей что-нибудь из репертуара Газманова или группы "Любэ".
Входят Вован и Солодовников.
Солодовников: Почтеннейший Константин Львович, после ошеломляющего успеха
ваших сушеных картофельных чистков я готов поверить во что угодно. Можете
рассчитывать на неограниченный кредит.
Вован: "Чистков", блин! Чипсов! Тормозной ты какой-то. Веник.
Солодовников (сухо): Константин Львович, я, кажется, просил называть меня
по имени-отчеству. Мне не по душе ваше гусарское амикошонство. Я вам не "Веник",
а Вениамин Анатольевич.
Вован: Ладно те, Толяныч. Не гноись. Ну, давай, показывай постеры.
Подходят к задрапированным щитам.
Солодовников: Вот-с, как вы распорядились. Рекламные панно для новых
направлений нашей коммерции.
Сдергивает драпировку с первого постера. На нем изображены хлыщ в канотье
и барышня в шляпке с цветочками, любовно взирающие на булку с колбасой. Кружок
колбасы весь в черных точках. Внизу слоган: "НОВОЕ ПОКОЛЕШЕ ВЫБИРАЕТЬ МАКЪКОЛБА-СЕРЪ!"
Вован: А это че за крапчик? Мыша что ли нагадила?
Солодовников: Это мак. Ведь он же МАК-колбасер.
Вован (вздыхает): Ты бы ещё изюму в свою "собачью радость" насовал. Ладно,
схавают. Народ у вас небалованный. Дальше гони.
Солодовников открывает второй щит. На нем изображен длинноволосый,
бородатый мужичонка, восседающий на царском троне. На переднем плане стеклянный
цилиндр моментальной лотереи. Слоган:
"ЧУДО-ЛОХМОТРОНЪ. ПОДХОДИМЪ И ВЫИГРЫВАЕМЫ"
Солодовников (горделиво): Ну как?
Вован (чешет загривок): В принципе нормально. Хоть и по наглому Типа
"кидаем одних колхозников". Может, лучше какого-нибудь городского фраера
намалевать?
Солодовников: Уверяю вас, Константин Львович, это именно то, что нужно.
Рассудите сами. Сия картина говорит, что любой лохматый при помощи нашего чудоаппарата
может воссесть на трон удачи. Отсюда и название:
ЛОХМОТРОН. Правда, были трудности с цензурой, которая усмотрела в этой
аллегории неуважение к самодержавности, но барашек в бумажке поблеял и ничего-с,
разрешилось.
Вован: С мусорами перетерли?
Солодовников: С околоточными? А как же-с. По двадцати пяти процентов с
каждого лохмотрона. Все цивилизованно.
Вован: Молоток, Толяныч. А тут чего? (Показывает на третий щит.)
Солодовников открывает третий щит. На нем танцующая восточная красавица в
чадре, шальварах, с обнаженным животом. Слоган: "ПIПЪ - ШОУ. ВСЕГО ПЯТИАЛТЫННЫЙ!
МЫ ПОКАЖЕМЪ ВАМЪ ВСЕ!"
Солодовников: Вот с Зюлейками, Константин Львович, вышла незадача.
Вован: Че?
Солодовников: Почти полное фиаско.
Вован: Че? Толяныч, ты можешь по-русски?
Солодовников (трет висок, щелкает пальцами):
Облом вышел с Зюлейками. Консистория ни в какую. Срам, говорят, и
неподобие. Две тысячи на храмы божьи пожертвовал вот, разрешили пупки заголять,
а дальше ни-ни.
Вован: Самодержавие, блин. Козлы застойные! Слышь, Толяныч, вот ты бы
отстегнул пять алтын, чтоб на бабий пупешник поглазеть?
Солодовников (сглотнув): О да!
Вован (скептически): Не. Народ в таких делах лабуды не прощает. Навешают
нам с тобой по хавалу, однозначно. (Вздыхает.) Ладно, Веник, ты вали пока.

Костян будет мозгами трясти.
Солодовников на цыпочках удаляется. Вован стоит перед постером в позе
мыслителя.
Вован: Дешевые понты на хрен. (Перечеркивает слово "все", пишет "коешто".)
Не, все одно наваляют... О! Вот так! (Исправляет "I" на "У". Получается:
"ПУПЪ-ШОУ. ВСЕГО ПЯТИАЛТЫННЫЙ! МЫ ПОКА-ЖЕМЪ ВАМЪ КОЕ-ШТО!") И никакой туфты.
Свет гаснет.
Все пучком
(2001 год)
Томский и Колян. Доносятся звуки увертюры к "Пер-Гюнту" или что-нибудь в
этом роде. Обстановка та же, только офисная аппаратура расставлена по местам и
вместо портрета Вована висит большая икона Спаса Нерукотворного. Томский не в
красном блейзере, как Вован, а в строгой черной тройке консервативного вида, с
галстуком-ленточкой и белой гвоздикой в петлице.
Колян: Владим Егорыч, значит так. С Хрюкой все пучком...
Томский: Nicolas, я уже говорил вам: "Егорычами" зовут хамов, а мое имя
Владимир Георгиевич.
Колян: Сорри, Владимир Георгиевич. Трудно так, сразу. Ломает. Я когда
пацанам, в смысле господам юнкерам, объяснил, что с Нового года у нас в
"Конкретике" все будет по понтам, они сначала ржали. Прикалывали друг друга,
типа: "Лорнет вам в грызло, сударь". А теперь ничего, в кайф пошло. Биксы, в
смысле барышни, балдеют и бакланов, пардон, деловых партнеров, тоже пробирает.
Легче отстегивать стали. Супер, шик!
Томский: Дело не в шике, Nicolas. Главное, чтобы человек имел понятие о
чести и жил в соответствии с ним.
Колян: Само собой. Жить надо по понятиям, без них беспредел.
Томский: Простите, я вас перебил. Вы начали говорить о наших конкурентах.
О господине Хрюке, если не ошибаюсь? Вы послали ему мой вызов?
Колян: На стрелку? Послал. Хрюка сразу в портки, экскюзе муа, в панталоны
наложил, Проблем нет, отдает и лотки, и палатки.
Томский: Очень любезно с его стороны.
Колян: Еще бы! После того, как вы на прошлой стрелке, пардон, на дуэли,
Лехе Череповецкому во лбу пять дырок нарисовали...
Томский: Да, трефового туза. Заметьте, с двадцати пяти шагов и из
незнакомого пистолета.
Колян: Ага. Засадили Череповецкому пять дуль в Череповец. Умора! Юнкера в
лежку лежали. Щас вобще с бизнесом хорошо пошло. Все перед "Конкретикой"
прогинаются.
Томский (поворачивается к. иконе, истово крестится): Не оставляет Господь.
Эх, Nicolas, друг мой, нет пророка в своем отечестве. Как часто современники
неспособны оценить талант. В девятнадцатом, то есть я хочу сказать, в двадцатом
веке, с коммерцией у меня получалось гораздо хуже, но я всегда знал, что здесь
(показывает на лоб) заложена огромная потенция. Всему свое время. Юнкера на
молебне были? Колян: Ну. Кто не ходит, я рыло чищу Томский: Если по-отечески, то
можно. Вот ещё что, mon ami, я просил распорядиться насчет ложи в опере на
сегодняшний вечер для меня и Клавдии Владленовны. Что нынче дают? Колян: Этого,
блин, "Севильского цирюльника". Томский: Вы уже были? Как вам постановка? Колян:
Да, зашли с господами юнкерами, посидели. Сначала вроде ничего, вот это: "Пора
по бабам, пора по бабам". Томский (подхватывает дальше из увертюры):
Наа-на-на, наа-на-на, наа-на-на, наа-на-на-на-на-на-на.
Поют хором дальше.
Колян: А потом че-то не пошло. Есть пара-тройка хитов, остальное фанера.
Томский: Да, мне из Россини тоже больше по вкусу "Вильгельм Телль".
Колян: Какой базар.
Томский (вздыхает): Правильнее было бы сказать:
"Я с вами совершенно согласен, Владимир Георгиевич" или: "Я придерживаюсь
того же мнения".
Колян (старательно): Я, Вован Георгич, придерживаюсь чисто того же мнения.
Томский страдальчески хватается за виски.
Свет гаснет.
Светлое воскресенье
(1901 год)
Та же комната с некоторыми изменениями. На письменном столе появился новый
предмет: деревянный лакированный ящик, формой и размером похожий на компьютер.

Посередине комнаты пул с разноцветными шарами. Велотренажер, сделанный из
старинного трипеда. Рядом две чугунные гири. В углу пианола, выкрашенная в
красный цвет и с надписью YAMAHA.
Томский, Солодовников и Зизи. У Томского исчезли усы и пробор теперь у
него прическа с чубом и подбритым затылком, как была у Вована. Одет он в красный
сюртук с золотыми пуговицами и зеленую жилетку. Сияет толстая золотая цепь от
карманных часов.
Доносится перезвон пасхальных колоколов. Все поочередно христосуются.
Солодовников: Костя, душа моя, ты мне стал просто как сын. Честно, без
понтов. Вот подарочек тебе к Светлому Воскресенью. Заказал самому Фаберже.
Ничего, с таких-то барышей не обеднею. Вот-с, из червонного золота.
Достает из коробки огромное золотое яйцо, раскрывает его. Механизм играет
мелодию "Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо".
Вован: Круто! Ну, Веник! Дай чмоку всажу.
Обнимает и целует Солодовникова.
Солодовников (целуясь с Военном): Христос воскресе. Вован: В натуре
воскресе. Я те тоже сувенир припас. Вот, цепура. (Достает из кармана массивную
золотую цепь с "гимнастом".) Спецзаказ. Тут такую хрен достанешь. (Надевает
Солодовникову на шею.) Чисто архимандрит.
Солодовников вынимает платок, растроганно утирает слезы.
Вован (показывая на пианолу): Зинок, ну-ка сбацай на синтезаторе
"Пасхальную".
Зизи берет аккорд.
Вован (густым голосом): Блиннн, блиннн, блиннн...
Солодовников (вставая рядом, подтягивает тенорком): По-ол-блина, по-олблина...
Зизи (тоненько, мелодично): Четверть блина, четверть блина...
Солодовников: Хорошо у вас, истинная идиллия. Ну пойду, не стану вам
мешать. Совет да любовь. Дай Бог сему очагу, как говорится, прухи и спокухи.
Вован: Ага, давай, Веник. Завтра насчет караоке-баров обкатаем. Ну,
шарманочных по-вашему. Лады?
Солодовников: Лады. Ах, голубки...
Уходит.
Зизи (наигрывает на пианоле и поет): "Он уехал прочь на ночном дилижансе..."
Вован (раздраженно): На каком, блин, дилижансе? "На ночной электричке",
сколько повторять!
Зизи: Электричка это электрическая лампочка. Как на ней уедешь?
Вован (вздыхая): Все-таки ты у меня, Зинка, на мозги не Хакамада.
Зизи: Не смей меня сравнивать со своими японскими кокотками! Опять был в
"Приюте гейши", распутник?
Вован: Да я чисто покушать сашимов там, сушей.
Зизи: С чего? С ушей? Уж не лапши ли, которую ты мне вешаешь, отморозок?
Ах, права maman: ты монстр, неблагодарный хам, бес-предельщик! Ты зачем
Николиньку научил этой глупой игре в наперстки? Мальчик обыграл полгимназии, и
теперь тебя вызывают к попечителю! C'est incroyable! Intolerable!
Вован (тоскливо): Е-мое, понеслось мерде по трубам... Пропал выходной.
Стук в дверь.
Голос слуги: Константин Львович, к вам господин Буревестник.
Вован: Давай его сюда! Все, Зинка, закончила базар. Дуй отсюда. У меня с
крышей заморочки.
Зизи, сердито захлопнув крышку пианолы, идет к двери, сталкивается там с
Буревестником (обшарпанным господином в темных очках, с бородкой клинышком),
который и не думает пропустить даму вперед. Звучит "Аппассионата".
Зизи: Не дом, а хитровская ночлежка! (Выходит.) Буревестник: Томский,
революции нужно ещё две тысячи. Архисрочно.
Вован: Не борзейте, братва. (Подходит к столу, поворачивает
компьютероподобный ящик, и становится видно, что вместо экрана в него вставлены
счеты. Щелкает костяшками.) На типографию штуку отстегнул? На общак? На пацанов,
что в Бутырках припухают, башлял? Эту, как её, блин, маевку, авансировал? Не по
понятиям выходит!

Буревестник: Понятия буржуазный предрассудок. Вы хотите, чтоб поднялась
мускулистая рука миллионов рабочего люда?
Вован мотает головой.
Буревестник: Ну так вносите пожертвование на партийную газету.
Вован: А нельзя оформить типа как договорчик рекламы? Щас с налом
напряженка.
Буревестник: Безналом пускай у вас ревизионисты берут. И не торгуйтесь.
Томский, тут вам не базар. Не то вычеркнем вас к чертовой матери из списка
представителей прогрессивной буржуазии.
Вован (быстро): Какой базар? Базара нет. Когда Костик на прессу жидился?
Достает из ящика стола пачку кредиток, передает Буревестнику. Тот считает.
Одну возвращает назад.
Буревестник: Замените "катеньку", склеенная.
Вован меняет, кладя склеенную купюру на стол. Буревестник прячет пачку за
пазуху. Потом цапает и склеенную.
Буревестник (жмет Вовану руку): Спасибо. Вы настоящий товарищ. До скорого.
Выходит, подпевая "Аппассионате". За ним закрывается дверь, музыка
стихает.
Голос слуги: Константин Львович, барыня зовут.
(Доверительно.) Очень гневны-с.
Вован: (нервно расхаживая по комнате): На хрена мне все это надо? Там мне
башляли, а тут я башляю. Да ещё эта.
Истеричный вопль Зизи: Констан! Ты заставляешь себя ждать!
Вован (орет): Щас! (Тоже громко, но уже тише.) Эй, мобилу сюда!
Входят двое слуг. Первый несет огромный телефонный аппарат, второй тянет
шнур.
Вован (покрутив рычажок): Але, цыпа, нумер 34-25... Зеркальная мастерская?
Это Томский... Ага, мое благородие. Я осколки посылал. Склеили?.. Глядите у меня,
лепилы, чтоб тютька в тютьку было!.. (Кладет трубку.) Блин, это ж сколько ещё до
Нового года париться!
Свет гаснет.
Главный вопрос бытия
(2001 год)
Томский сидит за письменным столом и играет на компьютере не видно, в
какую именно игру, но это явно какая-то стрелялка: раздаются пальба, взрывы и
прочее. Он отрастил усы, как в прежней жизни, разделил волосы на прямой пробор,
смазал их бриллиантином.
Томский (напевает): "Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо..." Merde!
Проклятая, хамская песня! (Дальше поет то же по-французски.) "Dis-moi, dis-moi,
qu'il te faut, qu'il te faut, et peut-etre je te donne c'que tu veux..." (Громкий
взрыв.) Йес! Получил, мизерабль? Знай наших, козлина! (В ужасе хватается за
голову.) Что я говорю! Боже, что я говорю! (Вскакивает, поворачивается к
зеркалу.) Констан, друг мой, ты превращаешься в хама! Нужно отвлечься...
Садится, берет пульт, включает телевизор. Экран залу не виден, доносится
только звук.
Голос политика: ...Будем эту дилемму решать в практическом аспекте. По
задумке администрации, последние подвижки в вопросе зачистки лиц кавказской
национальности однозначно отображают тот негативно окрашенный факт, что наличие
прецендентов вокруг так называемого инциндента...
Томский (страдальчески): О-о-о!
Переключает на другой канал.
Голос ведущего телешоу: Есть такая буква! Поаплодируем! Итак, автор поэмы
"Светлана", великий русский поэт. Первая буква "Ж", окончание "вский".
Наличествуют гипотезы?
Телеаудитория (скандирует): Слово! Слово! Слово!
Робкий голос играющего: Жириновский?

Томский вздрагивает, переключает кнопку.
Бодрый голос спортивного комментатора: ...Наши одиннадцать парней встали на
пути "Реала" буквально двадцатью восемью панфиловцами, приняли на грудь таран
испанской боевой колесницы и, перефразируя слова Кутузова, доказали: кто на нас
с мячом пойдет, тот от мяча и погибнет.
Томский выключает телевизор и вздымает руки к Спасу.
Томский: Это невыносимо! (Тычет в кнопку интеркома, слабым голосом.) Шери,
мне опять нехорошо. Скорей...
Голос Клавки: Иду-иду, Вовик. Щас!
Вбегает Клавка.
Клавка: Что, опять от родной речи ломает?
Томский (истерично): И ты, Брут?
Клавка (раскрывает старый томик, листает):
Щас, котик, потерпи. Ширнешься полегчает. Вот: "Отбрось ночную тень, мой
добрый Гамлет. Ты знаешь, все живое умирает и переходит в вечность от земли".
Томский (блаженно): Хорошо...
Клавка: "В твоих очах душа сверкает дико; как спящий стан на звук тревоги
бранной, встают власы на голове твоей!"
Томский: Хорошо...
Клавка: "Мутится разум, мысли цепенеют и как бы меркнет денное светило, не
в силах..."
Томский (вздрагивает): "Как бы"?! "Как бы меркнет?!" Все, довольно! Оставь
меня!
Клавка (захлопывает книгу): Вовчик, ты меня достал своими заморочками! Я с
ним, как мать Тереза, нянькаюсь, а он выеживается:
Клавка сюда, Клавка туда! Тоже Фигару нашел! Если псих лечиться надо!
Томский (затыкает уши): А-а-а-а!
Клавка в сердцах выбегает, хлопая дверью.
Томский (бросается к Спасу, молитвенно воздевает руки): Господи! Нет
больше моих сил! Я думал привыкну, но чем дальше, тем невыносимей! Защити,
спаси, как уже спас однажды!
Голос Коляна из интеркома: Владим Георгич, Клавки на месте нету, дернула
куда-то, а вас тут этот дожидается, из комиссии "Говорим чисто по-русски".
Томский (бросается к столу, в интерком): Не "Говорим чисто по-русски", а
"Говорим по-русски чисто"! Просите! Немедленно!
Входит Птеродактор. Томский кидается ему навстречу.
Томский: О, как вы вовремя! Будто небо услышало мою молитву!
Птеродактор: Вот, Владимир Георгиевич, пришел поблагодарить за помощь в
обустройстве. Тесновато, конечно, но, если б не ваше великодушие, редакция вовсе
осталась бы на улице.
Томский: Помилуйте, какие могут быть счеты между благородными людьми. Вы
всегда желанный гость в этих стенах. Встречи с вами единственная моя отрада.
Душевно, душевно рад вас видеть.
Птеродактор: Ах, как чудесно вы говорите! Это просто музыка! Такого
чистого, правильного русского языка теперь не услышишь. Вы оказываете нам
поистине неоценимую помощь своими консультациями. Вот, опять накопились вопросы
по "Новому глоссарию живого великорусского языка".
Томский: "Накопились вопросы" фи.
Птеродактор (густо краснея): Ах простите, Бога ради простите! Проклятый
советский канцелярит! (Пишет в блокноте.) М-да. Так вот, как бы вы все-таки
сказали: "творог" или "творог"? Мнение редколлегии разделилось поровну.
Томский: Я, знаете ли, вообще не стал бы употреблять это слово. Оно
обозначает плебейское кушанье, предназначенное для хамов. Моя жена... м-м-м...
прежняя... когда была в положении и ей очень хотелось этого молочного продукта,
называла его cottage cheese или farm pudding. По-русски лучше не скажешь.
Птеродактор (записывает): Очень, очень интересно. А на чьей вы стороне в
дискуссии о легитимности выражения "извиняюсь"? Мне кажется, говорить
"извиняюсь, я наступил вам на ногу" чудовищный вульгаризм.
Томский: Напротив. Это весьма аристократическое выражение. Поэтому оно
допустимо лишь при обращении к нижестоящему. "Извиняюсь, братец, я наступил тебе
на ногу". С одной стороны, учтиво, с другой дает понять, что вы в извинении хама
не нуждаетесь, а извиняете себя за оплошность сами.
Птеродактор: Блестяще! (Записывает.) Скажите, Владимир Георгиевич, я все
хочу вас спросить, да не решаюсь... После Нового года с вами произошла столь
разительная перемена, настоящее волшебство.
Томский (смущенно): В самом деле?

Птеродактор: А может быть, и в самом деле не обошлось без волшебства?
(Показывает на зеркало.) Уж не прислушались ли вы к моим словам о зеркале графа
Сен-Жермена? (Проницательно прищуривается.) Скажем, на шестом ударе новогодних
часов пожелали самоусовершенствоваться, повысить свой культурный уровень? Не
нужно стесняться, это весьма похвальное намере...
Томский (меняясь в лице и оглядываясь на зеркало):
Что? Что-о?! Зеркало?!
Птеродактор (пугается): Простите, извините! Я, кажется, вас...
Томский (страшным голосом): Сен-Жермен? Шестой удар? Ах, вот оно что!
Птеродактор пятится к двери и исчезает.
Томский (глядя на Спаса): Так Ты есть или Тебя нет?
В гостях хорошо, а дома лучше
Свет горит на всей сцене. Действие в обеих её половинах происходит
одновременно.
Комната слева:
Канун 1902 года. На часах без пяти двенадцать. Вован стоит перед зеркалом
и заботливо дышит на него, протирает бархоточкой. На столе саквояж, бутылка
шампанского и бокал. Вован открывает саквояж, проверяет, всели на месте. Достает
оттуда несколько золотых часов на цепочке, какую-то шкатулку, напоследок золотое
яйцо Фаберже. Поднимает со стола некую картину большущую, в золотой раме,
любовно рассматривает. Картина повернута к залу задником. Вован открывает
бутылку, наливает вино в бокал. Пытается пристроиться так, чтобы держать в руках
и бокал, и саквояж, и картину. Это нелегко.
Когда часы начинают бить, Вован готов.
Комната справа:
На электронных часах 23:55. Томский присел на дорожку. У него тоже трофеи
сумка "Adidas". Константин Львович достает оттуда плеер с наушниками, графитовую
теннисную ракетку, кроссовки, блок сигарет, блок жевательной резинки. Хватает со
стола шариковые ручки, бросает туда же. Оглядывает комнату (она все такая же,
только икона исчезла вместо неё новорусский портрет Сен-Жермена: в парике и
камзоле, только лицом смахивает на Вована, с золотыми перстнями на растопыренных
пальцах). Томский задумчиво смотрит на телевизор брать, не брать. Брезгливо
плюет. Наливает в бокал шампанского.
Когда часы начинают пищать, вешает на плечо сумку, подхватывает со стола
монитор с клавиатурой. Ему тоже нелегко все это удерживать.
Перед шестым ударом оба, стоя друг напротив друга, хором кричат:
Вован: Хочу попасть на сто лет вперед, только вот с этим! (Поднимает
саквояж.) Томский: Хочу попасть на сто лет назад, только вот с этим! (Поднимает
монитор.)
Чокаются бокалами, на шестом ударе.
Хрустальный звон. Свет гаснет. Почти сразу же вспыхивает мерцающее сияние
и повторяется.
Театр Теней.
Вован и Томский лезут навстречу друг другу, толкаясь и пыхтя. Происходит
заминка: материальные предметы (картина, монитор, сумки) будто рвутся из рук.
Вован: Куда? Не пущу! Легче, Костян, мишек порвешь!
Томский: Нет, ты мой! Сударь, вы зацепились за монитор!
Потом полная темнота. Звук тикающих часов.
Наконец свет зажигается в правой половине сцены, в левой же по-прежнему
темно.
Шинуазери
Правая половина сцены
За время затемнения на стене вовановского кабинета появились большие
плакаты: реклама "Новое поколение выбирает Пепси", реклама сигарет "Ночь твоя
добавь огня", портрет президента Путина, афиша с Киркоровы". Играет вкрадчивая
китайская музыка. В окне вместо сталинского небоскреба подсвеченная многоярусная
пагода.
У двери в кресле сидит Хранитель Музея, но он неподвижен и внимания зала к
себе не привлекает.

Вован (тот актер, который играл Вована первоначально) стоит спиной к
зеркалу. У него под мышкой монитор с клавиатурой, через плечо сумка "Адидас".
Вован: Полный облом! Ни шиша хреновича не надыбал. Эх, картину жальчей
всего! Полета империалов отвалил! Думал, на даче повешу. (Замечает Хранителя
Музея. Тот в черной шапочке и черном же шелковом халате до пола, с длинной и
узкой седой бородой.) Дед, ты че здесь? Ночным сторожем, что ли? А пацаны где? Я
Вован. Слыхал про такого?
Хранитель встает и молча кланяется. Когда он говорит, то рта не
раскрывает, лишь слегка кивает головой. Голос мягкий, неспешный доносится
сверху, из динамика.
Хранитель: Здравствуй, почтенный старец Во-Вань. Я ждал тебя.
Вован: За "старца" ответишь. Мочалку оторву! Мне токо-токо тридцатник
стукнул!
Хранитель: Тебе не тридцать лет, а сто тридцать, ведь если считать по
старому, западному летоисчислению, ты попал в 2102 год.
Вован: Е-мое! Я че, на сто лет дальше просвистел?
Хранитель: Да, ты попал на один век вперед как и просил. Ты пожелал
перенести в будущее материальные предметы (показывает на монитор). Но они
тяжелее души и утянули тебя за собой, на сто лет вперед.
Беда людей западного мира в том и заключалась, что они слишком крепко
держались за материальное.
Вован: Ну я козел! Надо было сказать: "Хочу попасть в свое время!" Теперь
мотай тут у вас двенадцать месяцев до Нового года! (Оглядывается по сторонам.)
Слышь, дед, а че тут у вас? Какая власть-то? Ты воще кто, китаец?
Хранитель: На Земле теперь живут сплошь одни китайцы, подданные великой
державы СПП.
Вован: Эспепе?
Хранитель: Да, Соединенные Провинции Поднебесной. Повсюду мир и покой.
Никто не воюет. Нет голодных и нет сытых. Нет оборванных и нет нарядных. Все
трудятся в поте лица, сочиняют стихи в честь времен года и почитают стариков.
Будут почитать и тебя, старец Во-Вань.
Вован: Но я же, блин, не китаец!
Хранитель: Теперь все люди китайцы, каков бы ни был их цвет кожи и разрез
глаз. Поверь мне, почтенный Во-Вань, когда пройдет год, ты не захочешь
возвращаться в свое нецивилизованное время. Что ты принес мне? Окуляр от
старинного компьютера? Превосходно! А что в суме?
Вован: Хрен его знает, не я укладывал. (Достает бижутерию, плеер и
прочее.) Ну Костька, дурила позорный, нарыл цацек!
Хранитель: Спасибо тебе, почтенный Во-Вань! Твое имя будет высечено на
нефритовой табличке! Ты принес столько бесценных экспонатов для этого зала!
Вован: Какого, блин, зала?
Хранитель: Прости и не сердись. Я не успел тебе представиться. Меня зовут
старец Те Гуанцзы, я Хранитель Музея Древностей. В этом зале собраны артефакты
столетней давности из страны Эр-Фэ. Я прочел в волшебной книге, написанной
триста лет назад моим мудрым собратом Сэн-Жэнем, что сегодня, в первый день
нового года, сюда прибудешь ты, почтенный старец Во-Вань, гость из прошлого.
Вован: Да откуда ему было знать, твоему братану, че будет через триста
лет?
Хранитель: Он мудр, а мудрым известно не только прошлое, но и будущее. Ты
устал после долгой дороги, тебе нужно поспать. А утром я научу тебя говорить покитайски,
это очень просто.
Делает рукой волнообразные пассы. Вован покачивается в такт этим
движениям. Свет медленно гаснет. Занавес столь же медленно задвигается справа до
середины сцены. Снова звучит китайская музыка. В неё начинает вплетаться
клавесин сначала незаметно, потом заглушая, и, наконец, звучит уже только он
один.
Как поймать в сети любовь
Левая половина сцены
За время затемнения интерьер комнаты изменился, остались только портрет на
стене, зеркало и напольные часы. Вместо стола XIX века стол рококо на золоченых
ножках. Соответственно изменились и кресла. В одном из них, точь-в-точь в такой
же позе, как ранее Те Гуанизы, сидит человек в парике вылитый Неизвестный с
портрета. Но в то же время это все тот же старец Те Гуанизы зритель должен это
сразу понять (м.б., несмотря на камзол и букли, останется китайская бороденка).
Однако за время, пока задвигалась правая половина занавеса, актер должен успеть
сбросить китайский халат, снять шапочку, надеть парик и переместиться на левую
половину.
Томский (он держит в руках холст, по-прежнему повернутый к залу задником,
и саквояж Вована): Слава Богу! (Оглядывается по сторонам.) Зизи сменила
убранство? Мило! Я всегда любил мебель "Луи-Сез". (Замечает сидящего.) Сударь?

Кто вы и почему так странно одеты? (Смотрит на "Портрет неизвестного", снова на
человека в парике.) Не может быть! Вы граф Сен-Жермен?! Monsieur Ie Comte!
Человек в парике: Говорите по-русски, Константин Львович. Я предпочитаю
изъясняться на языке той страны, в которой нахожусь в данное время.
Томский: Но... как вы очутились здесь, у меня? О, какая честь принимать
такого гостя!
Человек в парике: Я гощу вовсе не у вас, а у вашей прапрабабки графини
Анны Федотовны, моей давней приятельницы.
Томский: Вы шутите. Анна Федотовна скончалась в 1833 году!
Человек в парике: А сейчас первое января 1802 года. Вы высказали пожелание
попасть на сто лет назад и попали. Ровно на сто лет раньше вашего истинного
времени. Маленькая оплошность, едва заметная в масштабах вечности. Но, с другой
стороны, ежели бы не она, я не имел бы удовольствия с вами встретиться. (Учтиво
кланяется.).
Томский (растерянно): Простите, граф, что говорю о неприятном, но, даже
если сейчас и в самом деле 1802 год, ваше присутствие здесь невозможно. Если мне
не изменяет память, вы умерли в 1784 году, то есть тому восемнадцать лет.
Человек в парике (доставая из кармана табакерку и нюхая табак): Что значит
"умер"? Просто устал от жадного внимания толпы. Теперь путешествую инкогнито,
приватным образом. Навещаю старых друзей. Вот к Анне Федотовне заглянул
поболтать о версальских временах. И заодно уж посмотреть на вас, человека из
будущего. Про ваш сегодняшний визит я прочитал в старинном китайском трактате,
автор которого мудрейший Те Гуанцзы, тот самый, что открыл тайну бессмертия. Апчхи!
Томский (растерянно): Доброго здоровья. Но... но что же мне теперь делать?
Моему дедушке, генералу от инфантерии Павлу Аполлоновичу, всего три года! Как
мне с ним держаться? Нам обоим будет неловко.
Человек в парике (встает, подходит к Томскому):
Не позволите ли взглянуть на ваш багаж?
Это предметы из будущего?
Томский (озадаченно): Понятия не имею. Вероятно.
(Ставит картину к стене, достает из саквояжа предметы и передает их СенЖермену.)
Человек в парике (раскрывает яйцо, слушает музыку): Кажется, это из Глюка?
Прелестная безделушка. (Кладет яйцо на стол. Мельком заглядывает в шкатулку.)
Бриллианты? Ну, это неинтересно.
Томский: Драгоценности Зизи! Проходимец! (Оглядывается на зеркало и грозит
кулаком невидимому Вовану.) Человек в парике (вынимая часы на цепочке): Какая
безвкусица. (Откладывает.) Вы позволите? (Берет картину, рассматривает её, держа
задником к залу.) О, боги Шумера! Какие смелые мазки! Сколько мощи! Какой
необычный сюжет! А этот магический свет! Если б показать сей шедевр нынешним
живописцам, в искусстве свершился бы настоящий переворот! Но нет, мы никому не
покажем эту жемчужину! Она должна украсить мою коллекцию! Продайте мне её,
любезный Константин Львович! Я дам любую цену! Кто этот гений? Как его имя?
Томский берет картину, поворачивает её к зрителю. Это "Утро в сосновом
лесу" Шишкина - (разумеется, в уменьшенном виде).
Томский (равнодушно): Этот, как его, из передвижников. Запамятовал. Они
нынче не в моде. Но продать, увы, не могу. Картина не моя.
Человек в парике (берет его под руку, вкрадчиво):
Ну так обменяйте на что-нибудь! Хотите... Хотите, открою вам рецепт
Философского Камня? Вы сможете сами добывать Магистериум, превращая свинец в
чистейшее золото!
Томский: Граф, человек чести не может отдавать то, что ему не принадлежит
даже за все золото мира.
Человек в парике (он все не может налюбоваться картиной): Ну хорошо. Так и
быть! Хотите, я поделюсь с вами тайной вечной жизни, драгоценным наследием
великого Те Гуан-цзы? Вы спокойно доживете до вашего 1902 года, а потом до 2002го,
до 2102-го, хоть до 3002-го! Вы станете бессмертны!
Томский: Бр-р-р! Я не хочу превращаться в высохшего, беззубого Мафусаила.
Разве это жизнь!
Человек в парике: Ну так хотите, я подарю вам эликсир вечной молодости?
Взгляните на меня. Мне три тысячи семьсот сорок два года. Разве я плохо выгляжу?
Томский (вздыхает): Соблазнительно. Весьма. Но что мне за прок от вечной
молодости, если я не смогу чувствовать себя порядочным человеком.
Человек в парике (язвительно): А растратить деньги из кассы "Доброго
самарянина" это как, порядочно?
Томский: Так то из-за роковой страсти! Во имя любви! Это совсем другое
дело!
Человек в парике: А если я открою вам секрет любовного успеха? Научу вас,
как ловить в сети самое любовь? Ни одна женщина не сможет вам сказать "нет"!
Томский: Ни одна? В самом деле? Даже Элеонора Дузе? Даже Матильда
Кшесинская? Даже божественная Лопаткина?

Человек в парике: Ни одна. Клянусь Изидой. Вам будет достаточно произнести
магическую формулу, и любовь забьется в ваших силках пойманной пташкой.
Томский: Искуситель! Что ж, забирайте этот медвежатник! (Отдает картину.)
Говорите ваше заклинание!
Человек в парике (жадно гладя раму): Моя, моя! Слушайте же. Если вы
хотите, чтобы вас безумно, до самозабвения полюбила женщина... Впрочем, то же
относится и к мужчинам в женских устах формула имеет точно такую же силу.. Так
вот, если вы хотите вызвать в ком-то страстную любовь, достаточно произнести
следующие слова. (Он оглядывается на зал.) Вы уверены, что нас никто не
подслушает? У вашей прапрабабки столько дворни.
Томский: Да, у неё было пять тысяч душ крепостных. Но мы здесь совершенно
одни. Говорите же скорей!
Человек в парике (быстро подбегает к двери, распахивает ее): Никого. Ну
хорошо. Слушайте и запоминайте слово в слово, повторять я не стану. (Снова
оглядывается на зал.) Нет, знаете, так мне все-таки будет спокойнее. Минуту.
Берет за край занавеса и закрывает его.
Звучит глубокий, оперный голос, который без музыкального вступления поет
сначала тихо, потом громче:
У любви, как у пташки крылья,
Ее нельзя никак поймать...
И т.д. до тех пор, пока зрители не сообразят, что спектакль окончен.
Борис АКУНИН
ГАМЛЕТ
ВЕРСИЯ
Трагедия в двух актах
Действующие лица:
Клавдий, король Дании.
Гертруда, королева.
Гамлет, наследный принц.
Полоний, канцлер.
Лаэрт, сын Полония.
Офелия, дочь Полония.
Гораций
Розенкранц
Гильденстерн
Фортинбрас, принц норвежский.
Норвежский офицер.
Лейтенант швейцарцев.
Озрик, придворный.
Придворные, слуги, мятежники, могильщики.
АКТ ПЕРВЫЙ
СЦЕНА 1
Парадный зал в королевском замке Эльсинор. Неподалеку от пустого трона -
первые особы королевства: наследный принц Гамлет, канцлер Полоний с сыном и
дочерью, ещё несколько придворных, все они стоят к зрителям спиной. Слышен
приглушенный гул множества голосов - парадный зал велик, мы видим лишь его малую
часть.
Ожидается выход короля и королевы.
Гамлет потихоньку пятится назад, так что оказывается рядом с Офелией.
Гамлет
Офелия, о нимфа, помяни
Меня в своих молитвах полунощных,
И тут же я предстану пред тобой,
Как некий голубь, явленный Марии.
Немножко покурлыкаю и - прыг!
Пушок и перья девичьи взъерошу.
(Исподтишка щиплет её за ягодицу.)
Офелия ойкает. Лаэрт оглядывается.
Полоний
(сыну)
Стой, не вертись. Держи себя в руках.

Офелия
(оглянувшись на зрителей)
Милорд, на нас взирают сотни глаз!
Что скажут наши добрые датчане,
Когда наследный принц при всем народе
Себя так с честной девушкой ведет!
Гамлет
Быть честной да красивой - перебор.
То вещи несовместные. Довольно
Чего-то одного. А не согласна -
Ступай-ка в монастырь.
Снова хочет ущипнуть её. Офелия, вскрикнув, отскакивает.
Лаэрт
Вы видели, отец? Он нас бесчестит.
Пускай он принц, но есть всему предел!
Бросается на принца, хватает его за грудь и трясет. Гамлет задыхается от
хохота. Гул голосов становится громче.
Сестра моя - не девка из таверны!
Ты за бесчестье мне ответишь жизнью!
Полоний
Опомнись, дурень, что ты говоришь!
Не слушайте его!
Гамлет
(хрипит)
От горла руки!
Из-за кулис выбегает Гораций, отшвыривает Лаэрта в сторону.
Гораций
Сударь, вы сошли с ума! Поднимать руку на особу королевской крови? В любой
другой стране за это вы поплатились бы головой.
Лаэрт
Как странно ты по-датски говоришь!
Ты чужестранец, это сразу видно.
Нет, это он сошел с ума, все знают!
А род наш подревней, чем королевский!
Полоний
(вполголоса)
Ты, видно, заразился от него.
И хочешь погубить все наше дело?
(Хватает Лаэрта за руку, удерживает рядом с собой. Шум голосов стихает.)
Гамлет
Гораций! Здесь? Да верить ли глазам?
Что привело вас к нам из Витенберга?
В пошлейшую, скучнейшую из стран!
Гораций
До меня дошла весть о смерти вашего батюшки, вот я и решил проведать
веселого принца, по чьим дурачествам соскучились витенбергские пивнушки и
бордели.
Гамлет

Вы, верно, думали, отец мой умер -
Так Гамлет станет королем?
Гораций
Да, признаться, любопытно было посмотреть, какой из вас получится монарх.
Уверен, что Дания такого ещё не видала.
Гамлет
И не увидит. Ей не любопытно -
В отличие от вас. Пока я ехал
Сюда из Витенберга, состоялось
Собранье государственных мужей.
И все единодушно порешили,
Что Гамлет непоседлив, неразумен,
Незрел рассудком, склонен к сумасбродствам.
Поэтому для блага государства
Ему корону отдавать нельзя.
На трон взошел мой дядя, тихий Клавдий,
Мне должно быть наследником при нем.
А чтобы власти сохранить преемство,
Обвенчан Клавдий с матушкой моей,
Вдовой вчерашней, нынешней невестой.
Четырнадцать коней загнал посыльный,
Чтоб заручиться в Риме позволеньем
На сей кровосмесительный союз.
Датчане бережливостью известны.
С поминок угощенье не протухло -
Доедено на свадебном пиру.
Вот так, мой друг. Вы думали, наверно,
Что Эльсинор постится и скорбит?
Как бы не так. Мы веселы отменно,
И Гамлет ваш всех прочих веселей.
(Заливисто хохочет. На него боязливо оглядываются.)
Гораций
Все это я уже знаю. Я прибыл в Эльсинор несколько дней назад. Увы,
безвестному студенту попасть к принцу не так-то просто. Если бы королю не
вздумалось сегодня обратиться с речью к народу, я бы до вас так и не добрался. А
между тем мне есть что вам сообщить.
Гамлет
Вы привезли мне весть из Витенберга?
Толстуха Гретхен, верно, родила?
Кого - байстрючку или байстрючонка?
Мне все равно, я лишь из любопытства...
Гораций
Нет, милорд, моя весть совсем иного сорта. И родом она отсюда, а не из
Витенберга. У вас в Эльсиноре творятся странные дела. Известно ли вам, что
ночная стража...
Звук труб.
Торжественно входят король и королева. Приветственные крики толпы. Король
и королева садятся.
Гамлет
Смотрите, вот они, молодожены:
Мой бывший дядя - нынешний отец
И бывшая maman, а ныне тетя.
Ау, Гертруда! Здесь я, твой племянник!
Клавдий
Приветствую вас, славные датчане!
Опорой будьте мне в суровый час,
Когда враги к границам королевства,
Как волки к ослабевшему оленю,
Унюхав запах крови, подступают.

Пока был жив мой брат, великий воин,
Соседи нашей мощи трепетали
И в вечной дружбе, как один, клялись.
Но ведомо вам, добрые датчане,
Что волею небес непостижимой
Во цвете лет мой венценосный брат
Оставил нас, угаснув в одночасье.
И ныне у пределов королевства
Сбирает войско Фортинбрас Норвежский,
Чтоб земли свои прежние вернуть.
Король французский, давний наш соперник,
Осмелился оспорить святость уз,
Которыми благая матерь церковь
Меня и королеву сочетала.
А ведь ещё с времен ветхозаветных
Вдовицу брата в жены брать себе
Деянием считалось незазорным!
Не чаял я, что повелит судьба
На плечи мне взвалить такую ношу,
Какую разве что великий Гамлет,
Король наш прежний, удержать бы мог.
Но, воле Провидения покорный,
Я не ропщу и выполню свой долг.
А у тебя, народ мой терпеливый,
Прошу лишь одного: пребудь со мной
И поддержи в час тяжких испытаний.
Приветственный рев толпы.
Королевская чета удаляется. Придворные тоже один за другим уходят. Шум
толпы стихает.
Гамлет
Ну, как вам показался наш король?
Что-что, а с чернью говорить он мастер.
И величав, и держится степенно.
Чудная штука - королевский сан.
Какого им ни надели плюгавца,
В два счета он и стати наберет,
И мудрости в речах, и благородства.
Глядишь, и я бы в мантии такой
Запел и заплясал бы по-другому.
Гораций
По-моему, король смотрится неплохо. Но только где ему до покойного брата.
Тот выше ростом, шире в плечах, да и по всей повадке сразу видно - вот настоящий
король.
Гамлет
Вы разве видели отца? Когда и где?
Я знаю, что вы странствовали много.
Быть может, в Пруссии, в минувшую войну?
Гораций
Нет, принц. При жизни я вашего отца ни разу не видел.
Гамлет
"При жизни", вы сказали? Но в гробу
Отца вы тоже видеть не могли.
К тому же после смерти ясный лик
Так почернел, что стал неузнаваем...
Он весь разбух от яда злой змеи,
Представьте - еле гроб накрылся крышкой.
Гораций
Мне, разумеется, рассказывали, как все произошло. Король дремал в саду,
когда его ужалила змея. У вас в королевском парке, что же, много змей?
Гамлет

Не видел ни одной ни до, ни после.
Да и злодейку, что отца сгубила,
Искать искали, только не нашли.
Я так и вижу ясно пред собой:
Как лента черная, вкруг ног она обвилась,
Ужаленный, он вскрикнул и упал,
Змея же уползла в земные недра...
Гораций
Престранная история. Неспроста он бродит тут по ночам.
Гамлет
Кто бродит? Вы о чем?
Гораций
Я давеча начал рассказывать... Только прошу, спокойней, не привлекайте к
себе внимания... Минувшей ночью я видел вашего отца.
Гамлет
Во сне, должно быть?
Гораций
Я не спал. Знаю это точно, ибо ущипнул себя за руку. Вот синяк, видите? Я
говорил вам, что уже несколько дней, как прибыл в Эльсинор. По замку ходят
диковинные слухи. До вас, разумеется, они не дошли - обитатели дворцовых покоев
вечно узнают все последними.
Гамлет
Да что за слухи? О моем отце?
Гораций
Позавчера стража восточного бастиона - того, что навис над обрывом, -
видела рыцаря, как две капли воды похожего на покойного короля. Ровно в полночь
он прошел мимо часового, звеня доспехами. На оклик не ответил. Часовой хотел
стрелять, но разглядел белый плюмаж на шлеме...
Гамлет
Да, он всегда в бою иль на турнире
Главу плюмажем белым украшал!
Гораций
Когда же солдат перекрестился, рыцарь вдруг взял и растаял в ночи.
Гамлет
Не верю! Часовой был, верно, пьян!
Гораций
Но я-то вина не пью, вы знаете. А между тем я видел рыцаря, вот как сейчас
вижу вас. Я был там вчера, подменив часового, - тот охотно уступил мне свой
пост. Ровно в полночь появился рыцарь с седой бородой, с белым плюмажем на
шлеме. Прошел мимо меня. Потом остановился и посмотрел, будто вглядывался в мое
лицо. "Гамлет, сын мой, это ты?" - послышался мне тихий, как дуновение ветра,
голос... Ведь вы знаете - про призраков говорят, что они плохо видят.
Гамлет
(попятившись)
Вам... вам я не поверить не могу.
Вы не придумщик и не пустобрех.
Но прежде слыли вы матерьялистом.
Возможно ли, чтоб верили вы в призрак?
Гораций

Поверьте, принц, на свете есть много необъясненных наукой явлений, о
которых наши ученые не имеют ни малейшего понятия. Что же до материализма, то я
не могу не верить в то, что видел собственными глазами и слышал собственными
ушами. Итак: седобородый рыцарь с белыми перьями на шлеме бродит по крепостным
стенам и спрашивает вас. Я затем и пришел, чтобы вам об этом сообщить.
Гамлет
Но почему? Зачем меня он ищет?
Гораций
Существует только один способ получить ответ на этот вопрос.
СЦЕНА 2
Крепостная стена. Ночь, воет ветер. Гамлет один, он кутается в плащ и
озирается по сторонам.
Гамлет
Есть многое на свете, что не снилось
Ученым умникам - Гораций так сказал.
Он сам из умников, ему виднее,
Но я-то, я-то здесь зачем?
Когда не явится полнощное виденье,
Я буду чувствовать себя болваном полным,
А если явится, то Гамлету конец,
Беспечному юнцу и сумасброду.
Нетрудно жить, когда не видишь смысла
В потоке суток, месяцев и лет,
Тебя влекущем к смертному пределу.
Родился, пожил, умер, позабыт.
И что с того? Был Гамлет - и не стало.
Быть иль не быть, сегодня иль вчера
Быть перестать - ей-богу, все едино.
Как жизнь скучна, когда боренья нет,
И так грустна, а ты все ждешь,
Что ты когда-нибудь умрешь.
Бьет полночь. Гамлет вздрагивает.
Плохим студентом был я в Витенберге,
Но все ж усвоил логики азы.
Коль существуют призраки на свете,
То, значит, существует мир иной,
Куда мы после смерти попадаем.
А если так, то, значит, есть и Бог,
И Дьявол есть, и Рай, и Преисподня.
Какое к черту "быть или не быть"!
Ну где же ты, возлюбленный родитель?
Явись, мои сомненья разреши.
А лучше не являйся, так покойней.
Страшный голос
Я здесь!
Из яркого, слепящего света появляется силуэт рыцаря. Гамлет с криком
шарахается.
Призрак
Я дух бездомный твоего отца,
Осужденный скитаться меж мирами,
Покуда злоба из меня не выйдет,
Вскормленная жестокою обидой.
Тяжелыми цепями эта злоба
Меня к земле постылой приковала
И не дает душе освобожденной
К небесному блаженству воспарить.
Молю, избавь меня от этой муки,
Подставь плечо, прими сей тяжкий груз.
Ты молод, ты успеешь до исхода
Пути земного грех свой отмолить!

Гамлет
Слова твои темны и непонятны.
Что за обида? Ведь не на змею?
Призрак
Змею, что дух мой ядом напитала,
Изменой вероломною зовут.
Когда любимые, ближайшие, родные
В доверчиво подставленное сердце
Вонзят отравой смазанный кинжал -
Нет хуже злодеяния на свете.
Гамлет
Любимые, ближайшие, родные?
Ты говоришь о Клавдии с Гертрудой?
Призрак
О них, убийце и прелюбодейке.
Я вижу, ты готов, мой храбрый мальчик,
Внимать рассказу. Слушай, слушай, слушай...
Когда в саду дворцовом я дремал,
Разнеженный изысканным обедом,
Ко мне подкрался дядя твой, мой брат,
И в ухо влил из склянки заповедной
Экстракцию проклятой белены.
В одну минуту гнусная отрава
Наполнила беспомощное тело,
И в корчах отвратительных оно
Растерянную душу прочь исторгло.
И вот теперь душа перед тобой,
Взыскует милосердья - и отмщенья!
Гамлет
Но я... Но как... Но разве мне под силу...
Я не герой, я пересмешник праздный.
Призрак
Ты - Гамлет, датский принц и мой наследник.
Судьба уж все решила за тебя.
Раздается громкий крик петуха. Яркий свет меркнет, силуэт Призрака
постепенно тает в темноте.
Голос Призрака
Прощай, прощай и помни обо мне...
СЦЕНА 3
Королевские покои. Клавдий и Гертруда стоят, слившись в поцелуе.
Гертруда
Как стыдно это - среди бела дня,
Подобно девочке и мальчику влюбленным...
Не дай Господь, заглянет кто из слуг.
Куда как хороша, в мои-то годы...
На свете есть ли зрелище мерзей
Старухи, раскрасневшейся от страсти?
Клавдий
Ты не старуха и не будешь ею.
Гертруда
Не доживу? Ты это мне сулишь?
Клавдий

Нет, я не то сказал. Конечно, будешь -
Прекраснейшей из всех земных старух,
С которой красотою не сравнятся
Сто тысяч юных дев.
Гертруда
Быть может, для тебя, но ты слепец.
Ни седины не видишь, ни морщинок.
Я закажу очки для вас, милорд,
Чтоб вы прозрели и затрепетали.
Клавдий
Морщинку каждую я знаю и люблю.
В них проступают контуры души,
Неразличимые под юной кожей.
Чем старше ты, тем обликом прекрасней.
Гертруда
Какое счастье после стольких лет
Любви запретной больше не таиться!
Одно лишь мучит и лишает сна -
Воспоминание о нашем преступленье...
Ужасной платой куплено блаженство.
Клавдий
Жалеешь ты?
Гертруда
Не знаю. Да и нет.
Я прежде будто ползала, теперь же
Летаю, не касаясь грубой почвы.
Но вспомню - и мороз бежит по коже.
Так и живу: то плачу, то пою.
Клавдий
Да, это крест, который нам с тобою,
Вернее, нашей совести нести
До смертного одра и даже дале.
Одно скажу лишь: большая вина
На мне лежит, поскольку я - мужчина.
Гертруда
Неправда, в преступлениях таких
Мы, женщины, одни лишь виноваты!
Как дети, вы в тенетах нашей страсти,
А значит, и ответственность на нас!
Голос придворного
Час наступил дневных аудиенций.
Прикажете начать?
Король и королева отскакивают друг от друга, Гертруда поправляет прическу
и воротник платья.
Клавдий
Да-да, зовите.
Кто первый?
Голос придворного
Розенкранц и Гильденстерн,
Что вызваны письмом из Витенберга.
На сцену вываливается Гильденстерн, растягивается во весь рост.
Гильденстерн
Скотина, подлая скотина!

Ну, поквитаюсь я с тобой.
(Встает, отряхивается.)
В зал важно входит Розенкранц, церемонно раскланивается.
Розенкранц
Простите, сир, и вы, миледи,
Невежу этого. А ты,
Приятель, знай, что государя
"Скотиной" называть нельзя.
Гильденстерн
Он врет! Не к вам я обратился!
Он ножку мне подставил, гад!
Розенкранц
Единственно для поученья:
Чтоб впредь, к монарху заходя,
Смотрел ты скромненько под ноги,
А не лупился, как баран.
Клавдий
Я вижу, Розенкранц и Гильденстерн -
По-прежнему задорные щенята.
Сухарь науки впрок вам не пошел,
Не затупил молочных ваших зубок.
Гильденстерн
По правде молвить, мы не слишком
Штаны просиживали там.
Розенкранц
Просиживали, но в трактире.
Гильденстерн
В трактире или в бардаке.
Розенкранц
Нет, в бардаке мы их снимали.
Прошу прощения, мадам,
Но истина всего дороже.
Гертруда
(смеясь)
Ах, сорванцы, от вашей трескотни
Рябит в глазах, закладывает уши,
А между тем вас вызвали сюда
Для важного, нешуточного дела.
Розенкранц
Ошибка вышла. Не шутя
Мы дел не делаем, увольте.
У нас зануда есть один,
Гораций некий, вот его бы
И звали, коли есть нужда.
Гильденстерн
Гораций вовсе не зануда,
Я раз завел с ним разговор -
Ей-богу, он отличный малый,
Везде бывал, все повидал,
Дурак лишь, что вина не пьет.
Розенкранц

Ну да, ты выпить не дурак,
А он дурак, сие логично.
Клавдий
Гораций? Уж не тот ли человек,
Что нынче с нашим сыном неразлучен?
С тех пор, как эта дружба началась,
Наш сын, а ваш приятель, юный Гамлет,
Переменился так, что не узнать.
Куда девалась прежняя веселость?
Проделки, выходки, чудачества его
Утратили оттенок остроумья,
Исполнены угрюмости и злобы.
Принц был и прежде дерзок и норовист,
Теперь же он границу перешел,
Что отделяет странность от безумья.
Разительная эта перемена
Безмерно нас печалит и тревожит.
Гертруда
Затем и вызваны вы оба в Эльсинор,
Чтобы шутя нешуточное дело
Здесь совершить. Всего-то и хотим
Мы с мужем, чтобы Гамлет, вас увидев,
От мрачной нелюдимости отпал
И снова стал смешлив и беззаботен.
Гильденстерн
Ну, это, право, ерунда.
Уж мы ли Гамлета не знаем?
Розенкранц
Молчи, балбес, не ерунда,
А государственное дело.
И отнесемся мы к нему
Со всем уместным прилежаньем.
Велите, добрый государь,
Нам перво-наперво в подвалы,
Где вина в бочках, доступ дать.
Затем строжайше воспретите
Чуть что в кутузку нас волочь...
Гильденстерн
А то у стражи вашей мода
Дворянам воли не давать.
Простор нам нужен для маневра,
Чтоб принца Гамлета спасти.
Клавдий
Никто не тронет вас, хоть стекла перебейте.
Но вот ещё о чем хочу просить.
Попробуйте не прямо, ненароком,
Повыведать, какого естества
Печаль и злость, что гложут принцу душу.
Гертруда
Любовь, то безответная любовь.
Я женщина и вижу это сразу.
Клавдий
Когда бы так, беда невелика...
Ступайте, веселитесь до упаду.
Гильденстерн и Розенкранц, кланяясь, пятятся к выходу. Розенкранц снова
подставляет приятелю ножку, и тот с воплем грохается за кулисы.
Голос придворного

Милорд Полоний, канцлер королевства.
С ним дочь Офелия и сын, милорд Лаэрт.
Входят Полоний, Лаэрт и Офелия.
Клавдий
(идя им навстречу)
Прошу, милорд, всегда мы рады вам.
А видеть вас с детьми вдвойне приятней.
Полоний
(кланяясь)
Вот дочь моя. Привел, как вы просили.
И сына прихватил. Он у меня
Во Францию собрался, непоседа.
В Париж ему, развеяться, охота.
Ах, государь, такая молодежь
В стране злосчастной нашей подрастает -
Одни забавы на уме у них.
Вот если б вы своей монаршей волей
Вояж беспутный этот запретить
Ему строжайше соблаговолили...
Клавдий
Да что же тут плохого, не пойму.
Пускай посмотрит свет, себя покажет.
Неужто станет Дания стыдиться
Такого молодца? Езжай, дружок.
Одно прошу: будь там поосторожней
И сувенир с собой не привези,
Из тех, что гостю дарят парижанки.
Гертруда
Милорд, прошу покорно, воздержитесь
От шуток этаких перед девицей.
Полоний
Пустое, государыня, напрасно
Тревожиться изволите. Она
Совсем дуреха у меня и неспособна
Намек или двусмысленность понять.
Офелия
Неправда, батюшка, отлично поняла я.
Не должен брат у женщин брать подарков -
Такое не пристало кавалеру.
Наоборот - ещё куда ни шло.
Все смеются.
Гертруда
Скажи, дитя, уж если о подарках
Заговорила ты... Мой сын тайком от всех
В знак нежной дружбы или поклоненья
Тебе подарков не преподносил?
Клавдий
Иль, может быть, иным каким манером
Давал понять, что красота твоя
Его не оставляет равнодушным?
Полоний
Величествам их правду говори,
Нельзя соврать, коль спросят государи.
Офелия

Подарков никаких он не дарил,
А только беспрестанно докучает:
То неприличность скажет, то щипнет.
А сам толстяк и вовсе некрасивый.
Гертруда
(королю, вполголоса)
Ты видишь, я права. Вот вся разгадка
Угрюмости его. Мой бедный мальчик!
Быть может, с дурочкою мне потолковать
По-матерински, чтоб была помягче?
Клавдий
(тоже вполголоса)
Пожалуй, будет лучше, если мы
Вдвоем свершим сей рейд кавалерийский.
Ослушаться наказа короля
Трудней, чем материнского внушенья.
(Громко.)
Какая прелесть ваша дочь, Полоний.
Так непосредственна, мила, так простодушна.
Моей супруге в голову пришло
Ей подарить какую-нибудь ценность:
Кольцо, соболий плащ иль диадему.
Пойдем, Офелия, ты выберешь сама
В сокровищнице нашей вещь по вкусу.
Полоний
Благодарю, мой щедрый государь!
Офелия
По вкусу вещь? Любую-прелюбую?
Король, королева и Офелия уходят.
Лаэрт
Что нужно им от девочки? Зачем
Они сестренке голову морочат?
Я знаю, это он их упросил,
Проклятый боров! Ну и королевство,
Где в своднях королева и король!
Полоний
Молчи, дурак. У нас такое дело,
А ты про пустяки. Какая чушь!
От девки, право слово, не убудет.
Лишь бы не прибыло, но Гамлет не шустёр.
Надеюсь, обрюхатить не успеет
До той поры, как воротишься ты.
Не хочешь дядей стать - скачи быстрее.
Лаэрт
Клянусь, отец, коней жалеть не стану.
Исполню все, как повелели вы.
Полоний
Отлично. Подозрений не возникнет,
Ведь я был против твоего отъезда.
"Езжай, дружок", - он сам тебе сказал.
Теперь ему конец, а вместе с ним
Династии, что слишком скверно правит
И Данию влечет в тартарары.
Что за король! Ты слышал, как пред чернью
Он лебезил, достоинство теряя,
И хныкал: "О, прошу, пребудь со мною
И поддержи в час тяжких испытаний!"
Он прав в одном: олень наш датский
Ослаб, растратил силу, охромел.

Сначала был гадюкою ужален,
Потом обвенчан воровским манером,
А олененок на головку слаб.
Наш род на век древней, чем королевский,
Кровосмесительством, безумьем не запятнан.
Полоний Первый - плохо ли звучит?
Лаэрт, принц датский, - музыка для слуха.
Как только из Парижа привезешь
Ты Генриха прямое обещанье
Нас от норвежских козней защитить,
Тут и ударим. План уже составлен.
Когда я бью, то бью наверняка.
СЦЕНА 4
Галерея в замке.
Гамлет и Гораций упражняются в фехтовании.
Гораций
А вот терцию вы усвоили неважно. Сначала парировать, потом - хоп! Батман!
И ваш противник - как поросенок на вертеле. Э, принц, да вы совсем выбились из
сил. Признайтесь: снова не делали упражнение, которое я вам задал?
Гамлет
Пятнадцать раз по лестнице дворцовой
Взбежать, а после на коня - и вскачь?
Я пробовал, но шестьдесят ступеней!
Пятнадцать раз! Уж это чересчур.
От упражнений этаких печенка
Из горла лезет, а из кожи жир.
Гораций
Пускай жир вылезает наружу, воину он помеха. От него замедляются движения
и медленней бьется сердце. А вам, если вы всерьез взялись за такое дело,
понадобятся стремительность и сила. Какова цель - помыслить страшно!
Гамлет
Да, цель... О ней я думаю все время,
И руки опускаются, когда
Приходит в голову мне мысль: а если Дьявол,
Враг человеков, Духа подослал?
Ведь учат нас попы, что мир полнощный
Подвластен Сатане и привиденья
Все как одно порождены Лукавым.
А ну как тот, что мне отцом назвался,
На самом деле бес и хочет только
Меня на зло кровавое подбить?
Хорош я буду, если не виновен
Мой дядя Клавдий в гибели отца!
Гораций
С каких это пор вы стали слушать попов? Что они знают, что понимают? Про
привидения достоверно известно лишь одно - что про них ничего не известно. Они
посланцы из мира, куда живым доступа нет. Однако, если вы подумываете
отступиться от своего намерения, я буду только рад. Со стороны призрака не
слишком честно взваливать на ваши хрупкие плечи этакое бремя.
Гамлет
При чем здесь плечи? Дело не в плечах.
Я был бы крепче стали, если б только
Я знал наверняка, что дух не лжет.
Гораций
Наверняка? То есть вы хотите неопровержимого доказательства? Но какое
может быть доказательство? Ведь дух в суде свидетельствовать не может. Да и кто
поверит химере?
Гамлет

Вот если Клавдий сам бы подтвердил
Свою виновность и во всем признался...
Гораций
Вы шутите, ваше высочество? Вы хотите, чтобы убийца сам признался в
преступлении?
Гамлет
Да, это положило бы конец
Моим сомненьям, придало б мне силы.
Гораций
Хм, а знаете что, мой храбрый принц, вы только что подали мне превосходную
идею! Ну конечно, пусть ваш дядя сам решит свою судьбу! Или выдаст себя, или
оправдается.
Гамлет
Что за идея? Как вы оживились!
Скажите же, скажите поскорей!
Гораций
Спектакль. Мы разыграем спектакль. В присутствии королевской четы и двора.
Известна ли вам история Луиджи Гонзаго, который отравил герцога Урбинского точно
таким же подлым образом, как Клавдий вашего отца?
Гамлет
Что, тоже в ухо влил ему отраву?
А после в жены взял его вдову?
Гораций
Не совсем, но мы слегка подправим сюжет, чтобы детали в точности совпали с
рассказом призрака. Если Клавдий виновен, он непременно себя выдаст - возгласом,
жестом, гримасой. А если сохранит невозмутимость, значит, привидение
действительно подослано Дьяволом.
Гамлет
А коли мы останемся в сомненье,
Как жест или гримасу разъяснить?
Гораций
Согласно человеколюбивым установлениям закона, всякое сомнение толкуется в
пользу обвиняемого, и вы должны поклясться, что, если король не выдаст себя
самым явным и определенным образом, вы откажетесь от мести.
Гамлет
Вы правы! Так и надо поступить!
Спектакль! Замечательно, Гораций!
Изящно, остроумно, искрометно!
Точь-в-точь как я люблю! Сценарий сам
Придумаю. Где только взять актеров?
На сцену выходят Розенкранц и Гильденстерн, кланяясь с преувеличенной
почтительностью.
Гораций
(вполголоса)
Глядите, ваши витенбергские собутыльники. Впору открывать в Эльсиноре
филиал университета.
Гильденстерн
Милейший принц!
Розенкранц

Хмельнейший принц!
И вы, Гораций многомудрый,
Привет собратьям по ученью,
Нет, по мученью - так верней.
Гамлет
Ха, Розенкранц и Гильденстерн! Ребята!
Какого черта вас-то принесло
В столицу мерзости, уныния и скуки!
Неужто добровольно вы в тюрьму
Решили со свободы воротиться?
Гильденстерн
Не то чтоб вовсе добровольно.
Нас кое-кто сюда позвал.
Розенкранц
И кое-что в награду дал.
Глядите-ка: вот этот ключик
Откроет райские врата
В дворцовый погреб, где томятся
Красотки бочки. Невтерпеж
Им с нами слиться в поцелуе.
Идемте, принц! Поговорим
О том о сем, повеселимся.
А то вас прямо не узнать -
Как будто кислых слив наелись.
Гамлет
Я в самом деле тут закис,
И, право, есть на то причины.
Но видеть вас сердечно рад
И выпью с добрыми друзьями.
Гильденстерн
Ну вот, теперь заговорил,
Как прежний Гамлет, кратким ямбом.
Идемте, сэр. Напьемся в дым!
А вы, Гораций, тоже с нами?
Гораций
Значит, тот, кто вызвал вас из Витенберга, выдал вам ключ от королевского
погреба? Щедрый господин. И влиятельный. За что же он вас так вдруг полюбил?
Ладно, не хотите - не отвечайте. Я вот что думаю, милорд. Чем бражничать и
болтать о всякой всячине с этими веселыми господами, не лучше ли привлечь их к
участию в нашей затее? Вы спрашивали, где взять актеров? Вот они, все в сборе.
Пьеса, считайте, готова. Я сыграю жертву, Гильденстерн - убийцу, вон какая у
него багровая, свирепая физиономия, а субтильный Розенкранц в самый раз подойдет
на роль коварной супруги.
Розенкранц
Сыграть спектакль? Какой спектакль?
Смешной? И с переодеваньем?
Вот это здорово! Ура!
А что за пьеса? Видно, фарс?
Гамлет
И препохабный, сам увидишь.
А впрочем, незачем тебе
Интригу знать. Играй, что скажут.
Потешим, братцы, короля.
СЦЕНА 5
Зал во дворце. Сбоку установлена декорация для спектакля: куст, скамейка.
На местах для зрителей Клавдий, Гертруда, Гамлет, Полоний, Офелия, придворные.
На скамейке, накрывшись плащом, лежит Гораций. Он с приклеенной бородой,
рядом шлем с белым плюмажем.

Гертруда
Мой милый сын, скажи, когда ж начало?
Гамлет
Через минуту, попрошу терпенья.
И тише, тише. Видите, он спит.
Коль пробудится - замыслу конец.
Клавдий
Какому замыслу?
Гамлет
Злодейскому, конечно.
(Поднимается со стула, садится на пол рядом с Офелией.)
Могу ли я на бедра к вам прилечь?
Офелия
О нет, милорд!
Гамлет
Одной лишь головою.
Офелия
Ах, головою. Хорошо, милорд.
Гамлет
А вы уж рады думать о похабстве.
Офелия
Я ничего не думала, милорд.
Гамлет
(кладя голову ей на колени и ерзая по ним затылком)
Как славно у девицы между ног...
Офелия
Что именно, милорд?
Гамлет
А ничего.
У них там пустота. Иль вы не знали?
Офелия
Вы шутите, милорд.
Гамлет
Да, я шутник.
У нас вообще веселая семейка.
Смотрите, матушка смеется - ей супруг,
Должно быть, тоже нашептал похабство.
(Громко хлопает в ладоши.)
Внимание, смотрите, началось!
Из-за кулис, делая страшные гримасы, выходит Гильденстерн, наряженный
примерно так же, как Клавдий.

Клавдий
Какой пренеприятный господин.
Чего он хочет? Почему крадется?
Гамлет
Он хочет герцога Урбино извести
Хитрейшим способом, доселе небывалым.
Гильденстерн достает склянку с ядом, нюхает, морщится. Из склянки на пол
проливается несколько капель, поднимается облачко дыма.
Гертруда
А, это яд. Я верно угадала?
Гамлет
Не знаю, матушка, не знаю. Вам видней.
Ну, в смысле, с кресла вашего. Глядите!
А вон супруга герцога, она
Сейчас спасет несчастного от смерти.
Выходит Розенкранц в женском платье, с короной на голове. Гильденстерн
оглядывается на Розенкранца, прикладывает палец к губам. Потом нагибается над
спящим, поднимает склянку.
Ах, негодяйка! Что ж она молчит!
Неужто даст свершиться злому делу?
(Приподнимается, смотрит на Клавдия.)
Гильденстерн, кривляясь, делает вид, что льет спящему в ухо яд. Гораций с
криком падает со скамейки, изображает судороги. Розенкранц же бросается
Гильденстерну на шею и начинает его звонко целовать.
Клавдий
Яд в ухо? В самом деле необычно.
О способе таком я не слыхал.
Что, Гамлет, ты так смотришь на меня?
Сказать мне хочешь что-то? Говори же.
Гамлет в растерянности оглядывается на Горация.
Гораций
Прощай, жена! И ты, мой брат, прощай!
Проклятье вам навек, прелюбодеи!
Клавдий приподнимается в кресле, он явно потрясен.
Гертруда
Так пьеса со словами? Я решила,
Что пантомима это...
(Замечает состояние Клавдия.)
Что с тобой?!
Что с вами, государь, вы нездоровы?
Клавдий
Жена и брат... Отрава... Сон в саду...
Темно в глазах... Не вижу... Дайте света!
Переполох, все суетятся около короля. Гамлет подбегает к Горацию.
Гамлет
Вы видели? Вы слышали? Он сам
Признался в совершенном преступленье!
Сомнений нет! Мой призрак не солгал!
Есть мир иной! Есть Бог! И есть отмщенье!

СЦЕНА 6
Внутренние покои дворца. Король, королева, Полоний.
Клавдий
(вполголоса, Гертруде)
Сомнений нет. Он метил в нас с тобой.
Ему известно что-то. Но откуда?
Офелия, как видишь, ни при чем.
Иного свойства Гамлетова злоба...
Проверим, так ли это очевидно
Для глаз непосвященного в наш грех.
(Громко.)
Что скажете, Полоний, вы о пьесе,
Которую поставил нынче принц?
Полоний
(приблизившись)
Да что сказать. Скандал и поношенье.
При всем дворе, при слугах ваш наследник
Короне оскорбление нанес.
Намек прозрачен: вы - прелюбодеи
И чуть ли не убили короля.
Клавдий
Что делать нам? Карать его нельзя,
Даст это лишь толчок досужим слухам.
Но выходку такую без ответа
Оставить нам тем более нельзя.
Гертруда
Он так любил отца. Поспешность свадьбы
Расстроила его. Он не в себе.
Не будьте слишком строги, государь,
К бедняжке. Он и так на всех обижен.
Полоний
Обида - преопаснейшая вещь,
Способна привести она к измене.
Клавдий
К измене? Что хотите вы сказать?
Полоний
А то, что государственной изменой
Является попытка нанести
Урон престижу трона. И к тому же
Тут заговор как будто налицо.
Принц не один устроил эту пакость:
Сообщники ведь были у него.
Я их велел позвать. Они за дверью.
Актеров этих нужно допросить.
Клавдий
Иль расспросить хотя бы для начала.
Вы правы. Приведите их сюда.
Быть может, Гамлет менее виновен,
Чем эти собутыльники его.
Полоний выходит и возвращается в сопровождении Горация, Розенкранца и
Гильденстерна.
Скрывать не стану, очень опечален
Спектаклем я, который, господа,
Вы перед нами нынче разыграли.

Скажите, кто создатель этой пьесы?
Гильденстерн
Не я.
Розенкранц
Не я. Мы лишь актеры.
А пьесу Гамлет сочинил!
Гораций
Не сочинил, это подлинный случай. Ходят слухи, что урбинского герцога
Франческо отравил таким странным способом некий Луиджи Гонзаго, который,
впрочем, потом сумел отпереться. Принцу показалось, что эта диковинная история
позабавит ваши величества.
Клавдий
Ах вот как. Значит, все-таки он сам...
Но кто ему... Не важно. Нет, пустое.
Гораций
Ваше величество? Прошу извинить, я не понял. "Но кто ему" что?
Клавдий
Не важно, я сказал. Я не о том
Спросить хотел. Вы лучше расскажите
Мне о себе. Вы принцу близкий друг,
А между тем я ничего не знаю
Про вас. Откуда родом вы?
Какого званья? Кстати, и прозванья.
"Гораций" - это подлинное имя
Иль избранное ради благозвучья?
Гораций
Подлинное, милорд. Мой покойный отец был ценитель античности. Старшего
брата он назвал Овидием, среднего Петронием, а я вот Гораций. Родом я из Швабии,
званием дворянин, прозваньем - фон Дорн. Род небогатый, но почтенный.
Клавдий
Фон Дорны? Про таких я не слыхал.
Вы младший сын, а значит, не наследник.
Чем хлеб вы добываете?
Гораций
Ничем. Я привык довольствоваться малым. Род занятий у меня необычный - я
исследую человеческую природу, а стало быть, мне приходится много странствовать.
Вчера был в Витенберге, сегодня в Дании, завтра, глядишь, окажусь в Польше.
Клавдий
Вы будьте только там поосторожней.
Поляки не датчане, и у них
За дерзость вроде той, что учинили
Вы трое, можно на кол угодить.
Гильденстерн
Какую дерзость, Боже правый?
Розенкранц
Хотели мы лишь одного:
Чтоб веселился принц беспечно!
Затем и ставился спектакль!
Гораций

Я, ваше величество, признаться, тоже не понимаю причины вашего
неудовольствия. Пьеса, конечно, преглупая, но что же в ней дерзкого?
Клавдий
Изображая царственных особ
С таким кривляньем и смешным жеманством,
Вы поневоле нанесли ущерб
Авторитету королевской власти.
Но вижу я, что умысла у вас
Дурного не было. А потому ступайте.
На вас троих я больше не сержусь.
Розенкранц, Гильденстерн и Гораций, поклонившись, выходят.
Полоний
Вы истинную мудрость проявили,
Так ловко это дело повернув,
Что поведенье ваше на спектакле
Теперь легко мы сможем объяснить
Тревогой за престиж монаршей власти
И гневом на развязность наглецов,
Глумившихся над саном венценосным.
Я в восхищенье, добрый государь.
Клавдий
Да-да, но здесь не в том проблема.
Приличья мы, конечно, соблюдем...
Ах, Гамлет! Что за злое направленье
Его рассудок раненый избрал!
Тут вздорность вижу я дурного свойства.
Что он скрывает? Как это узнать?
Гертруда
Поговорю я с ним, как матери пристало.
Терпение и ласка - вот рецепт,
Которым лечат горечь и обиду.
На откровенность вызову его.
Клавдий
Боюсь я оставлять вас с глазу на глаз.
Он явно не в себе, исполнен злобы
И, может быть, имеет склонность к буйству.
Поставить бы поблизости охрану,
Чтоб быстро подоспеть она могла...
Нет, ни к чему свидетели раздора
В семействе венценосном. Лучше я
Тут спрячусь сам и буду наготове
Тебе на помощь, милая, прийти.
Полоний
(обернувшись)
Милорд, постойте, слышите вы скрип?
(Идет к кулисе, куда удалились Гильденстерн, Розенкранц и Гораций.)
Актеры наши плохо дверь прикрыли.
Вот так. Нам не хватало лишь ушей
Нескромных.
(В сторону.)
Ай да поворотец!
Нельзя возможность эту упускать.
Тут интересная открылась перспектива:
Подобное подобным истребить.
Послушаю, что скажет ей мальчишка.
Вот если бы семейка эта враз
Сама себя пожрала с потрохами...

Клавдий
Вы говорите что-то? Я не слышу.
Полоний
Привычка стариковская. Под нос
Я бормочу, чтоб думалось яснее.
И вот что я скажу вам, государь.
Невместно королевскому величью
Таиться и подслушивать. Зачем?
Когда Полоний есть, слуга ваш верный.
Я встану вон за этим гобеленом
И если что - буяна усмирю.
Клавдий
Быть по сему. Велю позвать его.
Молю вас, берегите королеву.
АКТ ВТОРОЙ
СЦЕНА 1
Та же комната. Королева и Гамлет. Он входит, беспокойно озирается по
сторонам.
Гертруда
Столь много перемен в моей судьбе
За эти месяцы последние свершилось.
Все не хватало времени с тобой
Поговорить душевно и неспешно.
Замкнулся ты в себе и отдалился,
И в этом виновата я одна.
Гамлет
Лишь в этом? Что давно мы не болтали?
Прощу охотно этакий пустяк.
Гертруда
Как беспокоен ты. Присядь. Ты что-то ищешь?
Гамлет
Не что-то, а кого-то. Во дворце
Повсюду крысы нынче расплодились.
Мне говорили, будто бы король
Крысиный правит этой серой ратью.
Его убить, поверие гласит,
И крысы сами прочь сбегут из дома.
Гертруда
Ты бредишь, Гамлет. Воспален твой взгляд,
Движенья резки, речи непонятны.
Здесь нету крыс, здесь даже нет мышей.
Следят за этим строго наши слуги.
Скажи мне, что расстроило твой ум.
Чем вызвано твое ожесточенье?
Должно быть, тем, что Клавдий, а не ты
На датский трон посажен был Советом.
Но потерпи, твой час ещё придет.
Мы с Клавдием немолоды, не будет
Других детей у нас. Взойдешь ты на престол
Со временем, когда остепенишься.
Гамлет
(останавливаясь перед ней)
Сударыня, на что мне ваш престол?
Смердит он кровью, похотью и грязью!
Да после этаких властителей, как вы,
К нему противно палкой прикоснуться!

Гертруда
Как смеешь ты так с матерью своей...
Гамлет
Молчите, вы, змея, мужеубийца!
У Гамлета нет матери теперь!
Но был отец, он тоже звался Гамлет.
Считайте, что из гроба он восстал!
Гертруда
Он знает все! О Боже, что сказать?
Как объяснить... Нет слов таких на свете...
Я знала, что не может долгим быть
Ценою страшной купленное счастье!
Гамлет
А, признаетесь вы! Так вот вам приговор:
Убив отца, примите смерть от сына!
(Обнажает шпагу.)
За гобеленом сдавленный крик.
(Обернувшись.)
Ага, так крысы все же тут как тут!
Держу пари, то сам король крысиный!
(Пронзает шпагой гобелен. На пол падает Полоний.)
Полоний
Убит... Убит... Все тлен и суета.
Король Полоний Первый... Боже, Боже!
(Умирает.)
Гамлет
Полоний? Почему? Ведь он сказал,
Что будет Клавдий сам у королевы!
Я, кажется, и впрямь схожу с ума!
Гораций, где Гораций? Все пропало!
(Роняет шпагу, закрывает руками лицо, плечи сотрясаются от рыданий.)
Гертруда
Что натворил ты? Ты его убил!
Ах, бедный мой, ты в самом деле болен!
(Обнимает Гамлета.)
Подумать только, бред я приняла
За чистую монету. Как ужасно:
Полоний мертв, мой сын сошел с ума,
А на душе одно лишь облегченье.
Несчастный мой, я мужа упрошу,
Чтоб не судил тебя он за убийство,
А объявил безумным и послал
В края заморские на излеченье.
Он, правда, раздосадован тобой,
Теперь и вовсе гневом распалится,
Но верю я: любовь ко мне сильней
И сделает он все, о чем прошу я.
СЦЕНА 2
Галерея в замке. Гораций и Гильденстерн.
Гораций

Куда это вы спешите, приятель, такой важный и довольный, словно выиграли в
кости тысячу золотых? И совершенно трезвы! Просто не верю своим глазам.
Гильденстерн
У короля я был, Гораций.
Меня отметил он. Сказал:
"Из всех друзей бедняги принца
Я больше доверяю вам".
Сказал: Гораций слишком мрачен,
Чрезмерно дерзок Розенкранц,
А я отлично совмещаю
Веселость и спокойный нрав.
Гораций
Иными словами, он обозвал вас посредственностью.
Гильденстерн
Нет, золотою серединой.
И вот свидетельство тому.
(Звенит мошной с золотом.)
Не в кости выиграл я злато,
А им за службу награжден.
Гораций
Какую же службу вы сослужили королю?
Гильденстерн
Тут государственное дело.
Но вам я, так и быть, скажу.
(Понизив голос.)
Про то, что принц наш вовсе сбрендил
И шпагой канцлера проткнул,
Уже вы знаете, конечно.
Так вот, мне велено его -
То есть не канцлера, а принца -
Скорей отсюда увезти.
Гораций
Увезти? Куда?
Гильденстерн
За море, в Англию. Пускай
Его полечат англичане
От завихренья головы.
Король сказал, отличный способ
Леченья ведают они.
А мне доверено доставить
Больного в Лондон и притом
Вручить английской королеве
Монарха нашего письмо.
(С важным видом показывает пакет.)
На то и выданы мне деньги.
И будут выданы еще.
Но вы не думайте, дружище,
Что Гильденстерн, попав в фавор,
Друзей забыл, что он зазнался.
Завел я тотчас разговор,
Чтоб дали в Англию с собою
Мне Розенкранца прихватить
И вас, как Гамлетова друга.
Все принцу будет веселей.
Гораций

И что на это сказал его величество?
Гильденстерн
На Розенкранца согласился.
На вас - увы. Он говорит,
Что вы влияете на принца
Не лучшим образом.
Гораций
Он прав. В такой развеселой компании я был бы лишним. А всему виной то,
что я не умею пить. От скучных людей вроде меня любому застолью гибель. Вы не
представляете, приятель, как много мне вредит в жизни эта дурацкая фобия. Ах,
если б нашелся добрый товарищ, который научил бы меня получать удовольствие от
хмеля!
Гильденстерн
Чего же проще! В той науке
Достиг я высших степеней.
И преподам урок охотно,
Вот лишь из Англии вернусь.
Гораций
Бог знает сколько вы там пробудете. Быть может, первое занятие можно
провести прямо сейчас? Ведь вы, должно быть, отплываете не сию минуту?
Гильденстерн
Сегодня вечером. Нельзя нам
Здесь оставаться. Уж и так
Гудит весь город, потрясенный
Убийством старого осла.
Но полчаса для вас, дружище,
Я, так и быть, найти могу.
Обнявшись, уходят.
СЦЕНА 3
Берег моря. Слышны крики чаек.
Гамлет и Гораций.
Гораций
...Когда он захмелел, я вынул письмо, осторожно вскрыл печати и прочел.
Знаете, о чем ваш дядя просит английскую королеву?
Гамлет
О пакости какой-нибудь. Меня
Чтоб в Тауэр, к примеру, заточили.
Иль поместили в сумасшедший дом
И там водой холодной поливали.
Гораций
Вы недооцениваете короля. Он нашел более радикальное средство для
излечения вашей головы. Ссылаясь на услуги, оказанные Данией английской короне,
Клавдий просит немедленно ампутировать вам заболевший орган. (Показывает на
голову Гамлета.) Пишет, что на родине сделать этого нельзя - в стране и так
неспокойно.
Гамлет
Ах, славный Клавдий! Мать влиянье чар
Своих на мужа переоценила.
Выходит, судно, ждущее меня,
Плывет отсюда прямо к эшафоту?
Прощайте, друг. Проклятый призрак прав:
Судьба уж все решила за меня.
Гораций

Вы обижаете меня, милорд. Неужели вы думаете, что, прочитав послание, я
преспокойно положил его обратно? Разумеется, нет. У меня всегда при себе перо и
чернильница. Вместо прежнего письма эти иуды повезут в Англию новое, в котором
король просит их самих предать казни, а вас содержать с почетом, как подобает
принцу.
Гамлет
Гораций! Вы спасаете меня
От верной гибели! Как мне благодарить вас?
Не смерти даже устрашился я,
А встречи с призраком, с отцом,
Который скажет: "Никчемный сын,
Беспомощный болтун,
Не отомстил и сам пропал без толку".
Издали доносится ржание лошадей, лязг железа, грохот повозок.
Гораций
Я останусь в Эльсиноре вашей тенью. Я буду вам писать. Как только можно
будет вернуться - дам знать. Вы не беспомощный болтун, вы сдержите слово.
Гамлет
Спасибо, друг. Уж вы поберегите
Мне Клавдия, чтоб волос с головы
Его проклятой не упал, покуда
За нею сам с мечом я не явлюсь.
(Оглядывается.)
Что там за шум? Смотрите, чье-то войско
В походном марше берегом идет.
Слышен приближающийся стук копыт.
Гораций
Давайте остановим этого офицера и спросим. (Кричит.) Эй, сударь! Прошу
вас, спешьтесь. Наследник датского престола желает говорить с вами.
Выходит офицер. Кланяется Гамлету.
Гамлет
Какое это войско?
Офицер
Фортинбраса,
Норвежского кронпринца.
Гамлет
А куда
Идет оно чрез наше королевство?
Офицер
На Польшу. Есть об этом договор
С короной датской.
Гамлет
(Горацию)
Ай да Фортинбрас.
Завидую его я непоседству.
Ему едино, с кем повоевать,
Лишь только б воевать. Какая Польша?
На что она ему? Блаженна будь
Безмозглая решительность - герои
Из этой глины лепятся Судьбой.
Доносится звон колокола.

Пора прощаться. Слышите: трезвонят.
То корабельный колокол. Пойду
К своим друзьям. Ну будет им потеха,
Как жертва обернется палачом.
(Обнимает Горация.)
Смотрите ж, берегите короля мне.
(Оглянувшись на офицера, прибавляет шепотом.)
Он мой, и только мой. Прощайте, друг.
(Уходит.)
СЦЕНА 4
Королевские покои.
Клавдий и Гертруда.
Клавдий
Когда бы мог я выбрать добровольно
Тебя и трон иль только лишь тебя,
Второе б выбрал я и был бы счастлив.
Как тяжела монаршая корона!
Мой бедный брат был истинный король,
А я - я венценосец поневоле.
В сколь трудные живем мы времена!
Норвежец чертов что-то не спешит
Покинуть с войском датские владенья.
Как коршун над границей, он кружит
И ждет, не поживится ль здесь добычей.
В народе неспокойно. Все бурлит
Из-за Полония и этой ссылки принца.
Доносят мне, что прискакал Лаэрт
Из Франции и сеет возмущенье...
Гертруда
Я знаю, милый, как ты рисковал,
Спасая сына. О, тем горячее
Признательность моя! Твоя любовь
Явилась мне во всем своем величье.
Клавдий
Да спас ли я его - вот в чем вопрос.
Непредсказуем нрав Елизаветы.
Коль рассудит, что выгоднее ей
С Французом иль Норвежцем сговориться,
Наследник наш лишится головы.
Гертруда
А все же здесь не мог он оставаться.
Входит Офелия. Она с распущенными волосами, в одной нижней рубашке,
волочит за собой метлу.
Клавдий
Что это за явление? И как
Ее пустила стража? В этом виде!
Офелия начинает старательно мести пол.
Гертруда
Рассказывали мне, что смерть отца
Бедняжку ввергла в умопомраченье,
Но это настоящее безумье.
Какая жалость! Бедное дитя!

(Подходит к Офелии.)
Голубушка, что делаете вы
В таком наряде и с метлой в придачу?
Офелия
Не видно разве, выметаю сор.
А платье снято, чтобы не запачкать.
Когда убили моего отца
(Его железкою, как курицу, проткнули),
Я вдруг прозрела. Увидала я,
Какая грязь кругом, какая гадость!
Тут сор, там мусор, клочья паутины,
И пыль, и плесень, всякое гнилье.
А главное, никто не обращает
Внимания! Как будто так и надо!
(Хватает королеву за подол платья.)
Мадам! Снимите это поскорей!
Как можете носить вы эту мерзость?
Я постираю, дайте!
Гертруда
Я сама.
Домой ступайте. Вам там будет лучше.
Доносится грохот, шум голосов. Король и королева оборачиваются.
Вбегает Гораций.
Гораций
Ваше величество, беда! Лаэрт поднял мятеж! Заговорщики уже во дворце, ваша
стража разбежалась! Я послал пажа в казарму за швейцарцами, но они вряд ли
поспеют! Нужно бежать!
Шум стремительно приближается.
Клавдий
Нет, поздно. Не пристало королю
Как зайцу бегать. Прочь иди, Гертруда!
Из-за кулисы выбегает Лаэрт со шпагой в руке, за ним вооруженные люди.
Гертруда вцепляется мужу в локоть.
Лаэрт
Ах вот ты где, убийца и злодей!
Будь проклят, отправляйся в чрево ада!
Офелия пронзительно кричит. Гораций преграждает Лаэрту дорогу.
Гораций
Что вы делаете? Вы хотите, чтоб ваша несчастная сестра умерла от ужаса?
Немедленно спрячьте шпагу - девочка знает, что таким же оружием убили её отца!
Лаэрт
(бросаясь к сестре)
Ты здесь? Сбежала? Не устерегли?
Вернись домой! Эй, кто-нибудь! Возьмите
Ее отсюда!
Офелия
(кричит)
Руки убери!
Меня не трогай грязными руками!
Лаэрт убирает шпагу в ножны, машет сообщникам, чтобы вышли.
Лаэрт
Ну что ты, что ты. Это я, Лаэрт,
Твой брат. Не бойся, милая, не бойся!

Гораций
(королю, вполголоса)
Говорите что-нибудь, тяните время. С минуты на минуту подоспеют швейцарцы.
Клавдий
Ох, сердце разрывается! Лаэрт,
В вас тоже затуманился рассудок
От горя неизбывного. Увы,
Безумье бродит в нашем королевстве,
Подобно эпидемии чумы,
Кидаясь от больного на здоровых.
Лаэрт
Да, правда! И заразы той разносчик -
Семейство ваше подлое. Сейчас
Сестру отправлю я, и мы закончим.
Суд чести будет скор, но справедлив.
(Хочет повести сестру к выходу, но она вырывается.)
Офелия
Отстань! Уйди, дурак! Не видишь разве,
Мести я не закончила здесь пол!
(Снова машет метлой, Лаэрт пытается её остановить.)
Клавдий
Я обещаю выслушать с участьем
Все ваши жалобы и удовлетворить
Ваш справедливый иск, но успокойтесь
И помните: пред вами ваш король.
Лаэрт
Король? Давно ли? Без году неделя,
И та закончилась, клянусь моим отцом!
Из-за кулисы с противоположной стороны выходит командир швейцарцев.
Командир
Мы прибыли на помощь, государь,
Четвертый взвод швейцарских мушкетеров.
Второй и третий будут сей же час,
И первый тоже поднят по тревоге.
Клавдий
(Лаэрту)
Я вашей соболезную утрате,
Но есть пределы дерзости, и вы
Их превзошли сегодня многократно.
Смените тон, иначе я велю
Моим швейцарцам применить оружье.
Лаэрт
Попробуйте! Посмотрим, кто кого!
(Кричит, обернувшись к кулисам.)
Эй, молодцы, готовьтесь, будет схватка!
Раздается ответный рев множества голосов.
Тем временем Гораций подходит к Офелии, участливо обнимает её за плечи,
шепчет что-то на ухо.
Офелия
(садясь верхом на метлу)

Спасибо, сэр, спасибо за совет.
Мне следовало раньше догадаться.
Так надоели эти крикуны.
Поеду к батюшке, проведаю бедняжку.
Пешком туда, конечно, не дойдешь,
А на метле слетать - простого проще.
Лаэрт смотрит на нее, сотрясаясь от рыданий.
Гертруда
Взгляни, мой друг, какой он бунтовщик?
Он просто одинокий, бедный мальчик.
Он думает, весь мир против него,
А ты ещё грозишь ему оружьем.
Клавдий
Лаэрт, мы обо всем поговорим,
Когда в вас поугаснет исступленье.
Я зла на вас, поверьте, не держу
И ваш мятеж оставлю без последствий.
В раздоре этом Гамлет виноват,
А он за морем. Вряд ли он вернется.
Лаэрт
Пусть лишь попробует он! Тотчас же его
Я вызову на смертный поединок!
Клавдий
Вот это дворянина разговор,
А не мятежника преступного. Согласен.
Офелия
Коняшка, гоп! Пора нам улетать!
Прощайте, господа, спокойной ночи.
(Скачет на метле прочь. Лаэрт выбегает за ней.)
Клавдий
Идите, лейтенант. Даю отбой.
Расставьте лишь повсюду караулы.
Швейцарец уходит.
Спасло нас милосердно Провиденье.
А я уж думал: Клавдию конец.
Гертруда, всхлипывая, бросается ему в объятья.
Гораций, сударь, я хочу сказать,
Что лишь теперь понятно мне пристрастье
Племянника к товарищу такому.
Отныне я вам друг. А я умею
За верность и труды быть благодарным.
СЦЕНА 5
Кладбище.
У могилы стоят Клавдий, Гертруда, Лаэрт, Гораций, придворные.
У кулисы - бродяга, закутанный в рваный плащ с капюшоном.
Гораций оборачивается раз, потом другой, вглядывается в бродягу, подходит
к нему. Бродяга на миг приподнимает капюшон. Это Гамлет.
Гораций
Принц, вы?! Здесь? А я думал, вы уже достигли берегов Англии!
Гамлет
За день пути до Лондона пираты
На нас напали, завязался бой.

Убиты Розенкранц и Гильденстерн.
Все, кто со мною был, лишились жизни.
Гораций
О Боже! А как же вам удалось уцелеть?
Гамлет
Разбойники во мне признали принца
И взяли в плен, чтоб выкуп получить.
Не думаю, чтоб дядя драгоценный
За жизнь мою дал больше медяка.
На счастье душегубы перепились,
И я сбежал, раздетый, но живой.
Гораций
Это перст судьбы, иного объяснения быть не может. Однако вам лучше пока не
показываться. Лаэрт жаждет вашей крови, и теперь больше, чем когда бы то ни
было. Знаете, кого это хоронят?
Гамлет
Полония? Неужто он доселе
Протухнуть не успел? Так он святой!
Нетленны оказались его мощи?
Поистине вот чудо из чудес.
Гораций
Нет, это его дочь. Девушка сошла с ума, по неосторожности упала в пруд и
утонула. Многие считают вас виновником её смерти, и Лаэрт первый.
Гамлет
Офелия? Дурашка утонула?
И этот грех теперь лежит на мне?
Каким я оказался душегубом!
От дяди, знать, достался мне талант.
Дергает головой, от этого движения капюшон падает ему на плечи. В этот миг
рыдающий над могилой Лаэрт оборачивается.
Лаэрт
Он здесь! Он здесь! Спасибо, небеса!
Мои мольбы вы, видно, услыхали!
Явился поглумиться ты сюда?
Так здесь и оставайся же навеки!
Бросается на Гамлета, его пытаются удержать, но он сбрасывает тех, кто
повис у него на плечах, сбивает принца с ног, падает на него сверху и заносит
кинжал. Гораций хватает Лаэрта за руку, вырывает оружие. Лаэрта оттаскивают,
Гамлет поднимается. Крик, всеобщая сумятица.
Гертруда
Ах, Гамлет, почему, зачем ты здесь?
Клавдий
Прочь уведите принца побыстрее!
Лаэрт
Вы дали слово чести, государь!
Вернулся он, так будет поединок!
Клавдий
Дал слово я, и я его сдержу.
Сейчас же уведите их обоих!
Здесь место для печали, не для драки.
Гораций, поручаю вам его.

Гораций уводит Гамлета в одну сторону, придворные Лаэрта - в другую.
Остаются Клавдий и Гертруда.
Гертруда
Ты в самом деле разрешишь дуэль?
Но Гамлета убьет он, нет сомнений!
Лаэрт - силач, заправский дуэлянт,
А сын наш неуклюж и плоскостопен!
Клавдий
Мальчишки оба, в них клокочет кровь,
Но обойдемся без кровопролитья.
Доверься мне, я все устрою так,
Что вместо боя будет состязанье
На шпагах с затупленным острием.
Смертоубийство заменю потехой.
Пусть петушки остынут, насажав
Друг дружке шишек, синяков да ссадин.
Гертруда
Не согласится заменить Лаэрт
Дуэль на фехтовальную забаву.
А если согласится, то затем,
Чтоб все равно отмщением упиться.
И шпагой с затупленным острием
Он Гамлета способен изувечить.
Клавдий
Но не убить. А взбучка, видит Бог,
Племяннику должна пойти на пользу.
СЦЕНА 6
Галерея замка.
Гораций и Гамлет фехтуют. У Гамлета выбита рапира, катится по сцене.
Гораций поднимает её, подает.
Гамлет
Увы, я совершенно безнадежен.
На бойне больше шансов у коровы
Иль у бифштекса, бьющегося с вилкой,
Чем у меня в дуэли уцелеть.
Как глупо, как бессмысленно задернет
Свой занавес насмешница судьба!
Я думал, что в трагедии играю,
А сам же в буффонаду угодил.
Гораций
Если вы будете так себя настраивать перед поединком, то непременно
погибнете. Вам не нужно быть мастером фехтования, довольно одного ловкого удара.
А я вам сейчас покажу целых два. Эти заветные приемы передаются в роду фон
Дорнов от отца к сыновьям. Встаньте в позицию. (Показывает чрезвычайно сложный
прием, заканчивающийся уколом в грудь.)
Гамлет
Отличный фокус, только вот, боюсь,
Мне повторить его за вами не удастся.
Я толком разглядеть-то не успел,
Что за кунштюк проделали вы шпагой.
Гораций
Вы правы, эта комбинация слишком сложна. Тогда второй прием, он соединяет
простоту и неожиданность. (Показывает простой, но убийственный в неотразимости
удар: встает к противнику грудью, обе руки вытягивает вперед, перебрасывает
шпагу из правой в левую и молниеносно бьет Гамлета в низ живота.) Только и
всего. Все прочие упражнения к черту, сосредоточимся на этом. В самом начале
схватки, сразу после команды "сходитесь", делаете вот так (показывает снова), и
дуэли конец. Лаэрт никак не ожидает от вас подобной прыти и не успеет
уклониться.

Гамлет
Как-как? А ну ещё раз покажите.
Гораций показывает. Принц пробует повторить, но роняет шпагу.
Гораций
Ничего, нужно поупражняться. Сначала просто вытяните руки и перебрасывайте
шпагу из правой в левую, потом обратно. Вот так, это совсем несложно.
Появляется Озрик.
Озрик
(поклонившись)
Вы мудро поступаете, милорд,
Готовясь столь усердно к поединку.
Я прислан к вам условья сообщить
Ристалища, что нынче состоится.
Наш добрый государь не разрешил
Смертоубийство в замке королевском.
Довольно будет, если оба вы
Блеснете фехтовальною сноровкой
На шпагах с затупленным острием.
Всего назначено двенадцать схваток.
Получит победитель ценный приз:
Жемчужину, которую в венце
Четыре датских короля носили.
Гамлет
(Горацию, вполголоса)
Что это значит? Неужели он
Жемчужиною жизнь мне выкупает?
Возможно ли, чтоб Клавдий упустил
Удобный случай враз со мной покончить?
Гораций
Если так, это делает ему честь. Быть может, его душа не столь черна, как
вам представляется?
Озрик
Прошу прощенья, что мешаю вам
Я поединка обсудить условья,
Но есть ещё две малости, о коих
Я должен вам, Гораций, сообщить.
Гораций
Я слушаю вас, сударь.
Озрик
Вот первая: угодно ль секундантом
Его высочества вам быть? А мне досталась
Честь секундантом при Лаэрте состоять.
Озрик и Гораций обмениваются поклонами.
Гораций
Хорошо. Что за вторая малость?
Озрик
Ее величество просили соизволить
Пожаловать вас к ней для разговора.
(С поклоном удаляется.)
Гораций

Ну вот вам и разгадка нежданного милосердия вашего дядюшки. Наверняка это
дело рук королевы. Однако что ей может быть от меня нужно?
СЦЕНА 7
Покои королевы.
Гертруда и Гораций.
Гертруда
Хочу сказать: я счастлива безмерно,
Что сын мой в вас товарища нашел.
На свете есть всего два человека,
Которым дорог Гамлет, - вы и я.
Могли бы мы соединить усилья,
Чтоб принца от опасностей сберечь.
Гораций
Я желал бы этого всей душой.
Гертруда
Давайте для начала поклянемся
Всю правду, без утайки, говорить.
Гораций
Всю правду без утайки? Это слишком сильное лекарство, оно может причинить
вам боль.
Гертруда
Я боли не боюсь. Я к ней привыкла.
Лишь был бы сын от боли защищен.
Гораций
Я слушаю, ваше величество. Вы имеете в виду какую-то определенную
опасность, угрожающую принцу?
Гертруда
Да, сударь, ту, которая таится
В его душе. Мне кажется, мой друг,
Что Гамлет одержим опасной страстью,
Его влекущей к саморазрушенью.
Мне видится в безумии его
Иль в том, что называют все безумьем,
Причина некая. Известна вам она?
Но помните: всю правду, без утайки.
Гораций
Хорошо, всю правду. Причина поступков принца мне известна. Как, впрочем, и
вам. Эта причина называется "смерть отца". Вернее, убийство.
Гертруда
Что говорите вы? Убийство? Но мой муж
Пал жертвою случайных обстоятельств!
Гораций
Всю правду, мадам. Без утайки. Принц рассказал мне, что вы признали свою
вину. Я уверен, что сами вы не убивали...
Гертруда
Клянусь я вам, что не было убийства!
Гораций
Вы уверены, что свидетелей не было, только вы и ваш нынешний супруг,
поэтому и клянетесь. Но вы забыли про жертву. Она восстала из гроба, чтобы
свидетельствовать против вас.

Гертруда
Вы можете ясней, без аллегорий?
Какие доказательства у вас?
Ошибочны они, в том нет сомненья.
Гораций
Тут нет никаких аллегорий. Принцу явился дух покойного отца и рассказал,
как было дело. Король спал на скамейке в саду. К спящему подкрался некто и влил
ему в ухо яд. Этот некто - ваш нынешний муж. Вот вам вся правда, без утайки. И
Гамлет её знает.
Гертруда
Неправда это! Ложь и клевета!
Гораций
Сударыня, призраки не лгут.
Гертруда
А этот лжет, бесстыдно и коварно!
Ах, сударь, вы ученый человек.
К лицу ль вам верить в этакие бредни?
Скажите, разве можно через ухо
Кого-то отравить? Какая чушь!
Как будто ухо сообщается с желудком!
Гораций
Вы говорите: чушь? А укус змеи не чушь? В вашей северной стране водится
лишь Vipera berus, гадюка обыкновенная, чей укус болезнен, но несмертелен! Уж
придумали бы что-нибудь поправдоподобней!
Гертруда
(растерянно)
Чего хотите вы? Скажите, ради Бога!
Гораций
Правды. Если б вы сейчас взглянули в зеркало, то поняли бы: отпираться
бессмысленно, выражение вашего лица равносильно признанию.
Гертруда
Да, со змеей придумано нескладно...
Необходимость вынудила нас...
Труп почернел и страшно так раздулся -
Не скрыть: без яда здесь не обошлось.
Чтоб увести народ от подозренья,
Что был король отравлен, нам пришлось
Змеи укус придумать ядовитой...
Гораций
Вы говорите "нас", "нам". Неужели я ошибался и вы непосредственно
участвовали в убийстве? Какая гнусность!
Гертруда
Нет, невиновна я в убийстве! И мой Клавдий
Его не убивал. Муж сам испил
Из кубка смертоносную отраву,
Когда узнал... когда узнал о том,
Что брат родной и милая супруга
Давно в связи любовной состоят.
Двойной измены он не снес, бедняга,
И принял смерть от собственной руки.
Вот в чем виновна я, а вовсе не в убийстве!
Гораций
(после паузы)

Не знаю, верить вам или нет. Но если то, что вы рассказали, правда, это
злодеянье ещё ужасней убийства. Убийца всего лишь лишает свою жертву земной
жизни. Тот же, кто доводит человека до самоубийства, убивает не только тело, но
и душу. Вы ведь знаете, что самоубийство - единственный из грехов, которых наша
религия не прощает. Убить свою вечную душу - это чудовищно. А ещё скажу вам,
сударыня: на свете нет ничего мерзостней, чем предать человека, который тебя
любил и свято тебе доверял. Прощайте, Бог вам судья. (Идет к выходу.)
Гертруда
Он прав, о Боже, прав тысячекратно!
Я чувствовала это и сама!
Вдвойне убийца! Худшая из гадин!
Ужалила - и в землю уползла...
СЦЕНА 8
Зал во дворце, приготовленный к состязанию. За столом сидят Клавдий и
Гертруда. Сзади стоят придворные. Лаэрт и Гамлет в разных концах сцены. Озрик и
Гораций проверяют оружие: сначала первый, потом второй - весьма дотошно, сверяя
длину клинков и тщательно ощупывая острия.
Клавдий
Смотри же, Гамлет, на тебя я ставлю -
На то, что из двенадцати хоть раз
Один Лаэрта в схватке ты осилишь.
Всего одно туше, не подведи.
Гамлет
Ах, если бы в пропорции обратной
Поставили вы, я бы ни за что
Не уступил Лаэрту ни укола.
А так вы вынуждаете меня
Поддаться вовсе без сопротивленья,
Лишь только б проиграли вы пари.
Клавдий
(Гертруде)
Не слишком-то твой сын со мной любезен,
Враждебности своей он не таит...
Весь вечер ты молчишь. Ты нездорова?
Или расстроил чем-то я тебя?
Гертруда
(тихо)
Не ты, любимый. Я сама причиной
Расстройства моего. Труслива плоть
Презренная и медлит с расставаньем.
Клавдий
О чем ты говоришь? Какая плоть?
Гертруда
Прости, я заговариваюсь что-то.
(С улыбкой.)
Должно быть, слабоумие ко мне
Уже подкралось старческое. Только
Старухой мне не быть, ты угадал.
(Громко.)
Чего мы ждем? Сигнал давайте к бою!
Клавдий
Сходитесь, господа! Пусть восхитит
Нас ваше фехтовальное искусство.

Лаэрт
(Гамлету, тихо)
Ты думал, что от смерти улизнешь,
Бой чести променяв на клоунаду?
Так клоуном я выставлю тебя,
А напоследок тяжко искалечу.
Лаэрт наскакивает на Гамлета, делает обманное движение и с размаху наносит
удар плашмя принцу по лбу.
Озрик
Удар засчитан! Это будет раз.
Смешки в зале.
Вторая схватка: Лаэрт снова легко одерживает верх, бьет Гамлета по щеке,
опять плашмя.
На лице принца остается полоса.
Удар засчитан! Это будет два.
Третья схватка: Лаэрт наносит Гамлету удар плашмя по другой щеке.
Удар засчитан! Это будет три.
Лаэрт
Есть лошадь африканская, она
Зовется зеброй. Тоже вся в полоску.
Четвертая схватка: Лаэрт наносит Гамлету сильный удар в сгиб левого локтя
- на рубахе проступает кровавое пятно.
Гамлет
Рука! Вы, сэр, мне руку пропороли!
Клавдий
Так, значит, нужно бой остановить!
Лаэрт
Но правая рука пока цела,
По правилам бой может продолжаться!
Клавдий
Что скажут секунданты?
Озрик и Гораций перешептываются.
Озрик
Если принц
Готов признать досрочно пораженье...
Гамлет
Как бы не так! Продолжим, черт возьми!
Пятая схватка. Сделав длинный выпад, Лаэрт наносит принцу удар в пах. В
зале смех и улюлюканье. Гамлет сгибается пополам, падает. К нему бросается
Гораций, помогает подняться.
(Сквозь зубы.)
Мерзавец, он глумится надо мной...
Пусть радуется дядя, я в пари
Ему сейчас победу обеспечу.
Удар я ваш заветный применю.
Противники встают друг напротив друга. Как только Озрик подает знак,
Гамлет применяет уловку с переменой рук и наносит Лаэрту сильнейший удар в
живот. Рев голосов. Лаэрт падает, но тут же встает, держась за живот. На рубахе
- красное пятно.

Гораций
Удар за принцем! Пять против одного в пользу господина Лаэрта. Первая
половина поединка завершена! Минута передышки.
Клавдий
Отлично, Гамлет, я горжусь тобой!
Я знал, что не ошибся, сделав ставку!
Пора нам выпить доброго вина
За нашего наследника, Гертруда!
Гертруда
(вздрогнув)
Вы правы, государь, давно пора...
(Смотрит на стоящий перед ней кубок, медленно поднимает, чокается с
королем.)
За сына пью, чтоб дал успокоенье
Ему Господь. Пью, Клавдий, за тебя.
Душой будь чист, избавься от терзаний.
Вину я забираю всю с собой.
Закон велит свершившего убийство
На эшафоте смерти предавать,
А если человек вдвойне убийца,
То, стало быть, ему - двойная смерть.
(Залпом пьет.)
Клавдий
(вскочив)
Ты в лихорадке! Что ты говоришь?
Ни слова я не понял. Ради Бога...
Королева хватается рукой за горло, падает. Всеобщее смятение.
Гораций
Это вино! Оно отравлено!
Гамлет
Ах вот как! Ты отца мне отравил,
Теперь и матери лишить меня задумал!
(Вырывает у Горация из ножен шпагу, бросается к Клавдию и пронзает его.)
Издохни, пес!
Клавдий
Ко мне! Какая боль!
Гамлет бьет его ещё и еще.
Гамлет
Убийца он, коварный отравитель!
Пусть тотчас Государственный Совет
Здесь соберется. Расскажу я правду,
И пусть милорды скажут свой вердикт.
Лаэрт с криком хватается за живот и оседает на пол.
Лаэрт
На помощь! Все нутро горит огнем!
(Разрывает на себе рубашку.)

В глазах темно... Где лекарь? Помогите!
Гораций и Озрик склоняются над ним.
Гораций
Смотрите, рана неглубока, но вся почернела! Клинок был смазан ядом!
Гамлет
(задрав левый рукав)
И мой порез, глядите, почернел!
В глазах кружится, подогнулись ноги...
(Роняет шпагу, к нему кидается Гораций, поддерживает.)
Гораций
Подлый Клавдий! Так вот почему он заменил дуэль на состязание! Хотел разом
избавиться от обоих!
Их обступают со всех сторон.
Гамлет
Гораций, пусть они все отойдут...
Уйдите прочь! Я видеть ваши рожи
В последнюю минуту не хочу!
Мой друг расскажет вам всю подоплеку.
Но после, а сейчас оставьте нас!
Все отходят. С Гамлетом остается один Гораций. Он бережно усаживает
Гамлета на королевский трон.
Гораций, друг, скажи мне лишь одно:
Ты мной гордишься? Ведь признайся честно:
Не верил ты, что выполнить смогу
Завет отца я... Дальше лишь безмолвье...
Гораций
Нет, принц, я знал, что вы все исполните.
Гамлет умирает с улыбкой.
Звуки труб. В зал входит Фортинбрас в сопровождении офицеров.
Фортинбрас
Где все это случилось? Прямо здесь?
Я, с войском мимо следуя, явился
С почтительным визитом в Эльсинор.
А тут беда - династия прервалась...
Гораций
Ваше высочество, династия датских королей и в самом деле прервалась,
однако её последний отпрыск, благородный принц Гамлет, умирая, завещал передать
корону вам.
Озрик
Об этом он сказал вам на прощанье?
Фортинбрас
Несчастный принц. Мне жаль, что не успел
Его в живых застать я. Злое дело
Здесь совершилось. После разберу
Подробности ужасной этой драмы.
Сейчас же пусть четыре капитана
Поднимут тело принца и с почетом
На погребальный выставят помост...
Офицеры выносят Гамлета, придворные следуют за ними.

Гораций
Вы появились минута в минуту, ваше высочество. Служить вам - истинное
удовольствие. У вас все задатки великого короля.
Фортинбрас
С такими слугами, как вы, фон Дорн,
Нетрудно стать великим государем.
Но как вам удалось в один прием
Расчистить путь мне к датскому престолу?
Гораций
Это было не так трудно, милорд. Понадобился маленький фокус с призраком,
подмененное письмо, душеспасительная беседа с королевой да несколько капель яда,
которым я смазал клинки перед поединком. Ваши мнимые пираты, доставившие Гамлета
обратно в Данию, исполнили задание безукоризненно. Единственную серьезную угрозу
представлял заговор французской партии, но мне удалось вовремя устранить его
предводителя, канцлера Полония, а молодой Лаэрт был неопасен.
Фортинбрас
Вы истинный кудесник, друг Гораций.
Гораций
О нет, ваше высочество, я всего лишь исследователь человеческой природы.
(Кланяется Фортинбрасу.)
Борис Акунин.
Чайка
Комедия в двух действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Ирина Николаевна Аркадина, 45 лет, по покойному мужу Треплева,
знаменитая актриса.
Константин Гаврилович Треплев, ее сын, 27 лет, писатель.
Петр Николаевич Сорин, ее брат, 62 года, владелец поместья,
действительный статский советник в отставке.
Нина Михайловна Заречная, 21 год, актриса, бывшая соседка Сорина.
Илья Афанасьевич Шамраев, 55 лет, отставной поручик, управляющий у
Сорина.
Полина Андреевна, 43 года, его жена.
Маша, 24 года, его дочь.
Семен Семенович Медведенко, 30 лет, ее муж, сельский учитель.
Борис Алексеевич Тригорин, 37 лет, столичный беллетрист.
Евгений Сергеевич Дорн, 57 лет, врач.
Действие происходит в усадьбе Сорина осенним вечером.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в
рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо
стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели в правом углу
письменный стол, возле левой двери - турецкий диван, шкаф с книгами, книги
на окнах, на стульях. Повсюду - и на шкафу, и на полках, и просто на полу -
стоят чучела зверей и птиц: вороны, барсуки, зайцы, кошки, собаки и т. п. На
самом видном месте, словно бы во главе всей этой рати, - чучело
большой чайки с растопыренными крыльями.
Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят
деревья и воет ветер в трубах. Время от времени доносится рокот грома,
иногда сопровождаемый вспышками

зарниц.
Треплев сидит один за письменным столом. Рядом лежит большой револьвер,
и Треплев
его рассеянно поглаживает, будто котенка.
Треплев (пробегает глазами рукопись). "Афиша на заборе гласила...
Бледное лицо, обрамленное темными волосами..." Гласила, обрамленное... Это
бездарно (зачеркивает). Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а
остальное все вон. Описание темного лунного вечера длинно и изысканно. (С
раздражением.) Тригорин выработал себе приемы, ему легко! (Хватает
револьвер, целится в невидимого врага.) У него на плотине блестит горлышко
разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса - вот и лунная ночь
готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки
рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе... Это мучительно. (Громко
стукает револьвером о стол.)
Пауза.
Да, я все больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых
формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет,
потому что это свободно льется из его души.
Кто-то стучит в окно.
Что такое? (Снова хватает револьвер, глядит в окно.) Ничего не видно...
(Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал по ступеням.
(Окликает с угрозой.) Кто здесь? (Бросается на террасу с самым грозным
видом. Возвращается, волоча за руку Нину Заречную. При свете узнает ее,
взмахивает рукой с револьвером.) Нина! Нина!
Нина кладет ему голову на грудь и испуганно всхлипывает, косясь на
револьвер. Сцена
постепенно наполняется светом.
(Растроганный.) Нина! Нина! Это вы... вы... Я точно предчувствовал,
весь день душа томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу, тальму, шарфик. Нина
покорно стоит.) О моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать,
не будем. (Вытирает слезы с ее лица. Нина вздрагивает от прикосновения.)
Нина. Здесь есть кто-то?
Треплев. Никого.
Нина. Заприте двери, а то войдут.
Треплев. Никто не войдет.
Нина (настойчиво). Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери...
Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет
замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не
войдет.
Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас.
(Оглядываясь.) Тепло, хорошо... Здесь тогда была гостиная. Я сильно
изменилась?
Треплев. Да... Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то
странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих
пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю... (Все больше
раздражаясь.) Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под
окном, как нищий.
Нина (осторожно). Я... боялась, что вы меня ненавидите. (Находится,
говорит быстрее.) Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не
узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут... около озера.
Около вашего дома была много раз и не решалась войти. (Отодвигается от
него.) Давайте сядем.
Садятся.
(Щебечет.) Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло,
уютно... Слышите - ветер? У Тургенева есть место: "Хорошо тому, кто в такие
ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол". (Вздрагивает,
сбивается с легкого тона.) Я - чайка... Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем
я? Тургенев... "И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам..." Ничего.

(Рыдает.)
Треплев. Нина, вы опять... Нина!
Нина. Ничего, мне легче от этого... (Берет себя в руки.) Я уже два года
не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш
театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у
меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за
руку, в которой Треплев все еще сжимает револьвер, гладит.) Итак, вы стали
уже писателем... Вы - писатель, я - актриса... Попали и мы с вами в
круговорот... Жила я радостно, по-детски - проснешься утром и запоешь;
любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в
третьем классе... с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать
с любезностями. Груба жизнь!
Треплев (рассеянно - он думает о своем). Зачем в Елец?
Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать. (Встает.)
Треплев (схватив ее за руку и насильно удерживая - он уже не рассеян, а
возбужден; говорит все быстрее, а под конец почти исступленно). Нина, я
проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я
сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах,
Нина. С тех пор как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня
невыносима - я страдаю... Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется,
что я уже прожил на свете девяносто лет.
Она в ужасе вырывает руку и отскакивает. Он проворно опускается на
колени и целует пол,
где она только что стояла.
Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел,
всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне
в лучшие годы моей жизни...
Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?
Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в
подземелье, и что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь
здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!
Нина в панике быстро надевает шляпу и тальму, причем шарфик
соскальзывает на пол.
Нина, зачем? Бога ради, Нина... (В голосе угроза, поднимает руку с
револьвером.)
Пауза.
Нина (дрожащим голосом). Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я
сама дойду... (Не выдерживает, нервные слезы.) Д-дайте воды...
Треплев (дает ей напиться; он вновь перешел от возбуждения к
отстраненной рассеянности, даже холодности). Вы куда теперь?
Нина (стучит зубами о стакан). В город.
Пауза.
Ирина Николаевна здесь?
Треплев. Да... (Недобро усмехается.) В четверг дяде было нехорошо, мы
ей телеграфировали, чтобы она приехала.
Нина (решительно отставляет стакан и, глубоко вздохнув, говорит
поставленным, актерским голосом.) Зачем вы говорите, что целовали землю, по
которой я ходила? Меня надо убить. (Картинно склоняется к столу.) Я так
утомилась! Отдохнуть бы... отдохнуть! (Поднимает голову, следит за его
реакцией.) Я - чайка... Не то. Я - актриса. Ну да! (Услышав смех Аркадиной и
Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную
скважину.) Он здесь! (Возвращаясь к Треплеву.) Ну да... Ничего... Да... Он
не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже
перестала верить и пала духом... А тут заботы любви, ревность, постоянный
страх за маленького... Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно... Я
не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом.

Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я -
чайка. Нет, не то... Помните, вы подстрелили чайку? (Показывает на чучело.)
Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил... Сюжет для
небольшого рассказа. Это не то... (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о
сцене. Теперь уж я не та... Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением,
с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу
здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю и чувствую, как с каждым днем
растут мои душевные силы... (Торжественно, голос звенит.) Я теперь знаю,
понимаю, Костя, что в нашем деле - все равно, играем мы на сцене или пишем,
- главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть.
(Приближается, мягко отводит его руку с револьвером, понижает голос.) Умей
нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о
своем призвании, то не боюсь жизни.
Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я
все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я
не верую и не знаю, в чем мое призвание.
Нина (прислушиваясь). Тсс... Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою
актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь... (Жмет ему
руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою... Я истощена, мне хочется есть...
Треплев (оживившись). Останьтесь, я дам вам поужинать...
Нина (быстро). Нет-нет... Не провожайте, я сама дойду... Лошади мои
близко... Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите
Тригорина, то не говорите ему ничего... (Порывисто.) Я люблю его. Я люблю
его даже сильнее, чем прежде... Сюжет для небольшого рассказа... Люблю,
люблю, страстно, до отчаяния люблю.
Опомнившись, в ужасе смотрит на Треплева. Его лицо искажено ненавистью,
револьвер
вновь поднят.
(С испуганной улыбкой.) Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая
ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства - чувства, похожие на
нежные, изящные цветы... Помните?... (Монотонно читает, словно убаюкивая.)
"Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы,
обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, -
словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже
тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта
бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с
криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах..."
Треплев в такт кивает, глаза полузакрыты, рука с револьвером безвольно
повисает. Нина
медленно отступает к стеклянной двери и убегает.
Треплев (после паузы; говорит и двигается медленно, как автомат).
Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может
огорчить маму... (Содрогнувшись, трясется в беззвучном хохоте. Потом - в
продолжение целых двух минут - рвет все свои рукописи на мелкие-мелкие
кусочки и бросает на пол, возле стеклянной двери. Отпирает правую дверь и
уходит, сжимая револьвер.)
Свет на сцене меркнет, и остается лишь освещенный кружок близ лампы.
Через полминуты доносится приглушенный треск грома, но зарницы нет. Еще
через несколько секунд мимо стеклянной двери быстро проскальзывает чей-то
силуэт. Опять грохочет гром, но теперь уже значительно сильнее. Яркая
вспышка, порыв ветра распахивает дверь, полощется белая
занавеска, с пола взлетают и кружатся мелкие клочки.
Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто
заперта... (Входит и ставит на место кресло.) Скачки с препятствиями.
Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними слуга с бутылками и Маша,
потом
Шамраев и Тригорин.
Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на
стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

Полина Андреевна (слуге) . Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи,
садится за ломберный стол. Слуга уходит.)
Шамраев (подводит Тригорина к чучелу чайки). Вот вещь, о которой я
давеча говорил... Ваш заказ.
Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!
Громкий хлопок; все вздрагивают.
Аркадина (испуганно). Что такое?
Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь
лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты
возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает "Я вновь пред
тобою стою очарован".)
Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как...
(Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело...
Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была
напечатана одна статья... письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между
прочим... (берет Тригорина за талию и отводит к рампе) так как я очень
интересуюсь этим вопросом... (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда
куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович
застрелился. ..
Тригорин (истошным голосом). А-а-а-а!!! Нет! Не-е-е-ет!
Аркадина (бросается к нему). Боря, Боренька, что с тобой? Что он тебе
сказал?!
Дорн (оторопело). Борис Алексеевич! (Разводит руками.)
Тригорин (всхлипывая). Он умер, умер! Я... этого не хотел! Клянусь!
Аркадина (обнимает его, гладит по лицу). Кто умер? Успокойся, на тебе
лица нет. Тебе вредно волноваться, ты потом писать не сможешь. (Обернувшись
к остальным.) Борис Алексеевич такой впечатлительный.
Шамраев. В самом деле? Вот уж никогда бы не подумал.
Аркадина. Он весь погружен в себя, в творчество, но если его что-нибудь
расстроит, потом долго мучается и не может писать. Успокойся, милый. На
свете нет ничего такого, что стоило бы твоих слез.
Тригорин (внезапно успокоившись, смотрит на нее со странным интересом.)
Даже если это смерть твоего сына?
Аркадина (вполголоса). У меня есть только ты, только ты... (Внезапно до
нее доходит смысл слов Тригорина, она резко оборачивается к Дорну.) Это
правда? Так все-таки?.. Он снова стрелялся, да?
Дорн. Да, и на сей раз, к сожалению, удачно. То есть я хочу сказать -
неудачно.
Всеобщее смятение. Маша некрасиво и громко кричит басом. Секунду спустя
к ней присоединяется Аркадина - более мелодично. Поняв, что Машу ей не
перекричать, грациозно и
медленно падает. Шамраев и Дорн подхватывают ее на руки, стукнувшись
при этом лбами.
Шамраев. Пардон.
Вбегает Медведенко. За ним, отчаянно крутя колеса, вкатывается на
инвалидном кресле
Сорин.
Сорин. Что? Что такое? Что-нибудь с Костей?
Медведенко. Убили? Кого-нибудь убили?

Шамраев. Что ты несешь! Дурак! Константин Гаврилович застрелился.
Маша (перестает кричать). Евгений Сергеевич, дайте папиросу.
(Закуривает и говорит, отчетливо выговаривая каждое слово.) Я - никогда -
себе - этого - не - прощу. (Отходит к окну и в дальнейшем стоит к залу
спиной, обхватив себя за локти.)
Полина Андреевна. Я знала, я знала, что этим закончится...
Аркадина (она все еще на руках у Шамраева и Дорна). Доктор, а может
быть, он только ранен? Ведь в прошлый раз лишь чуть-чуть пулей оцарапался.
(Поднимается.)
Дорн (махнув рукой). Какой там. Прямо в ухо, и мозги по стенке.
Аркадина снова падает. Ее опять подхватывают.
Аркадина. Но... Но почему, зачем? Почему именно сегодня, когда я
приехала! Это он нарочно дождался, чтобы мне досадить! Он всегда меня
ненавидел.
Сорин (всхлипывая). Что ты, Ирочка, он так тебя любил. Ах, бедный,
бедный...
Медведенко. Теперь уж лошадь точно не дадут. Ни сегодня, ни завтра.
Придется идти шесть верст пешком, да еще под проливным дождем.
Аркадина (выпрямляется, отталкивает Дорна и Шамраева, говорит
трагическим голосом). Я должна его видеть.
Тригорин (он уже совершенно спокоен). Не надо! Я схожу, а тебе не надо.
Дорн (в сторону). Ох уж эти писатели. Аще не вложу перста моего в язвы
гвоздинные, не иму веры. А после вставит в роман.
Шамраев. Борис Алексеевич, я с вами.
Входят в правую дверь. Остальные ждут. Дорн наливает в стакан вина и
пьет; Сорин, закрыв руками лицо, тихо плачет; Аркадина скорбно смежила веки;
Маша стоит у окна; Полина
Андреевна с тревогой смотрит на дочь.
Медведенко (робко приближается к Маше). Машенька, я ведь понимаю. Но
что ж теперь поделаешь. Ты только не сделай над собой чего-нибудь. Ведь
ребенок, Машенька...
Маша (не повернув головы, с ненавистью). Уйди, Медведенко! Моя жизнь
кончена.
Полина Андреевна. Не трогай ее. Ты уходи. Домой уходи. Так лучше будет.
Машенька, вот выпей капель.
Медведенко (отходит). Так ведь дождь. Мне простужаться нельзя.
Возвращаются Шамраев и Тригорин. Первый выглядит деловитым и
озабоченным. Второй явно потрясен. Покачнувшись, хватается рукой за дверной
косяк. К Тригорину
кидается Аркадина.
Тригорин. Голова закружилась. Сейчас... сейчас пройдет.
Аркадина. Тебе не нужно было туда ходить. Ну что он?
Тригорин (вяло). Лежит на зеленом ковре. И всюду кровь...
Шамраев (видит, что Дорн пьет вино, и тоже наливает себе). Да,
судьба-индейка. Какого, спрашивается, рожна нужно было? Мечтал стать
писателем. Стал. Вот и деньги стали из журналов присылать. Теперь, поди, и
вовсе в моду войдет. Самоубийство - это романтично. Книжки станут хорошо
продаваться. И ведь все вам, голубушка Ирина Николаевна, вы - единственная
наследница.
Аркадина. Оставьте, как вы можете в такую минуту... (Смотрит на
закрытую дверь.) Это, должно быть, невыносимо - красное на зеленом. Почему
ему непременно нужно было стреляться на зеленом ковре? Всю жизнь -
претенциозность и безвкусие.

Шамраев. Ковер, между прочим, персидский, тончайшей работы. Можно
сказать, единственная ценная вещь в доме. А кровь потом не отмоешь. Евгений
Сергеевич, перевязать бы, что ли? А то его и на стол не положишь - стекать
будет.
Дорн. Странное занятие - бинтовать покойника. Ну да мне доводилось
делать вещи и почуднее. (Выходит в соседнюю комнату, напевая "Бедный конь в
поле пал".)
Шамраев. Вот и поужинали. Не нужно было Константина Гавриловича одного
оставлять.
Аркадина. Но кто мог предположить. Он был так тих, спокоен... Ах, у
меня было предчувствие. Ты помнишь, Борис, я тебе сказала: "Поездка будет
печальной"? Сердце, сердце подсказало.
Тригорин. Разве оно могло подсказать тебе что-то другое, если в
телеграмме было сказано: "Петр Николаевич совсем плох. Скорее приезжайте"?
Сорин. Ехали хоронить старого, а схороните молодого. (Плачет.) Ну
ничего. Милостив Господь. Авось и меня приберет, чтоб тебе, Ирочка, во
второй раз не утруждаться. Похоронишь за раз обоих.
Возвращается Дорн. У него закатаны рукава. Вид озадаченный. Молча стоит
в дверях,
поочередно смотрит на остальных, как будто видит каждого впервые.
Шамраев. Ну что, забинтовали? Звать работников, чтоб клали на стол?
Дорн. Нет.
Шамраев. Что "нет"? Не забинтовали или не звать?
Дорн. Ни то, ни другое.
Шамраев. Как так?
Аркадина. Доктор, у вас такой вид, будто вы хотите сообщить какую-то
новость и не решаетесь. Говорите, что уж может быть страшнее случившегося.
Дорн. Вот именно - сообщить. Собственно, даже не одну новость, а две...
Шамраев. А все-таки позвольте, я распоряжусь на стол положить. Как-то
не по-христиански. Мы тут разговариваем, а он там на полу лежит. Да и ковер
надо поскорее крахмалом присыпать. А после холодной водой. (Хочет идти.)
Дорн (властно). Пусть лежит как лежит. И входить больше не нужно.
Посылайте за исправником, Илья Афанасьевич. Господин Треплев не застрелился.
Это вам первая новость...
Маша (обернувшись, хрипло). Жив?!
Аркадина хватается рукой за сердце. Тригорин ошеломленно качает
головой. Медведенко нервно поправляет очки. Сорин распрямляется в кресле.
Полина Андреевна роняет пузырек
с каплями. Шамраев крестится.
Аркадина. А как же мозги на стенке?
Дорн. Константин Гаврилович мертв. Только он не застрелился. Его убили.
Все застывают в полной неподвижности. Становится очень тихо.
В прошлый раз у меня не было времени как следует рассмотреть рану -
боялся, что Ирина Николаевна войдет. Увидел только, что Константин
Гаврилович безусловно и недвусмысленно мертв. А теперь повернул лампу,
приподнял ему голову и вижу - выходное-то отверстие через левый глаз.
Сначала подумал только: в закрытом гробу хоронить придется. А потом как
ударило: кто ж этак стреляется, чтоб пуля в правое ухо вошла да через левый
глаз вышла ? И револьвер длинноствольный, "смит-вессон". Так и руку не
вывернешь. Нет, господа, тут явное убийство, довольно неуклюже
замаскированное под самоубийство. Это ясно и без полиции...

Все по-прежнему совершенно неподвижны и только следят глазами за
Дорном, медленно
расхаживающим по сцене.
Я полагаю, было так. Константин Гаврилович стоял у двери, ведущей на
террасу, - точно такой же, как вот эта. Кто-то вошел. Взял с секретера
револьвер, который зачем-то лежал там поверх бумаг - на листке осталось едва
различимое, но свежее пятно оружейного масла. Потом этот кто-то преспокойно
- впрочем, может быть, очень даже и неспокойно, но это не важно - дождался,
пока Константин Гаврилович отвернется, взял револьвер, взвел курок, вставил
ствол в ухо и выстрелил.
Полина Андреевна (сердобольно). Ох!
Маша снова резко отворачивается. Шамраев снова крестится. Медведенко
снимает и
надевает очки. Тригорин приставляет себе палец к правому уху и
поворачивает то так,
то этак. Сорин откатывается на кресле подальше от всех.
Аркадина. "И сок проклятой белены в отверстье уха влил..."
Сорин. Но позвольте, если так, то получается, что Костеньку убили почти
что у нас на глазах! Убийца где-то здесь, совсем близко! Он не мог уйти
далеко!
Дорн (пожав плечами). А зачем ему было уходить? Константина Гавриловича
застрелил кто-то из своих, кого он хорошо знал и чьему появлению, судя по
всему, нисколько не удивился.
Повторяется стоп-кадр, только теперь он короче.
Аркадина. Но почти все были в этой комнате! И мы с Борисом
Алексеевичем, и вы, и Илья Афанасьевич с Полиной Андреевной, и Марья
Ильинична. Кого здесь не было? (Оглядывается.) Брат остался дремать в
столовой, но он очень слаб и без посторонней помощи пройти до террасы не
мог. Остается только (поворачивается к Медведенке и не может вспомнить его
фамилию)... господин учитель.
Все смотрят на Медведенку.
Медведенко. Господа, господа, клянусь вам... Я сидел в буфетной, пил
чай. Потом услышал крик Маши... Нет-нет, разве я бы... (Сбивается.)
Дорн. М-да. Я, собственно, не успел сообщить вам вторую новость. Открыл
саквояж, чтобы взять бинт, и вдруг вижу: склянка с эфиром и в самом деле
лопнула, причем совсем недавно.
Шамраев. Ну и что?
Дорн. А то, драгоценный Илья Афанасьевич, что треск, который мы тут с
вами слышали, был вовсе не выстрелом, а взрывом эфира. Из-за неплотно
закрытой крышечки в склянку проник воздух, образовалась взрывчатая
перекисная смесь - и ба-бах! Если подержать склянку с эфиром над свечкой, а
после не закрыть как следует, то непременно хряпнет. У меня такое уже
бывало: пьяный фельдшер плохо засунул пробку, а пузырек нагрелся на солнце.
Шамраев. Погодите, голова кругом. Но раз Константин Гаврилович
застрелен, значит, выстрел-то все-таки был?
Дорн. Был. Однако несколькими минутами ранее, когда в этой комнате
никого из нас еще не было. Мы уже отужинали и все - или почти все -
разбрелись по дому.
Тригорин. То есть вы хотите сказать...
Дорн (чеканно). Что Константина Гавриловича мог убить любой из нас.
Все приходят в движение.
Разумеется, исключительно теоретически.

Шамраев. Ну вас с вашими теориями! Это что-то не по-русски. Сразу
видно, что вы немец!
Полина Андреевна. Как ты можешь так разговаривать с Евгением
Сергеевичем! Если бы не его открытие, единственным подозреваемым был бы твой
зять.
Дорн. Спасибо на добром слове, Полина Андреевна. Что же до немечества,
то я не в большей степени немец, чем вы, Илья Афанасьевич, татарин. Мои
предки, фон Дорны, переехали в Россию еще при Алексее Михайловиче, очень
быстро обрусели и ужасно расплодились. Одни превратились в Фондорновых,
другие в Фандориных, наша же ветвь усеклась просто до Дорнов. Но это из
области истории и к делу не относится. У нас с вами тут совсем другая
история, и пренеприятная. Хорошо бы поскорей в ней разобраться, желательно
еще до прибытия полиции. Не то выйдет скверно. Затаскают по допросам,
убийцу, разумеется, не найдут, и на каждом из нас до скончания дней
останется пятно: а ну как именно он-то и убил? Вы наших соседей знаете. А я
врач. Кому нужен врач-убийца? Этак всю практику растеряю. На что жить
прикажете?
Аркадина. Ну, на всех подозрение не падет, я - мать.
Сорин. А я любил Костю, как родного сына. Никто не любил его, как я.
(Испуганно оглядывается на Аркадину и виновато опускает голову.)
Маша (повернувшись). Никто не любил Костю, как вы? Да что вы знаете про
любовь? (Неприятно смеется и снова отворачивается.)
Медведенко (поспешно). А я всегда относился к Константину Гавриловичу с
глубочайшим уважением. Он у нашего сыночка крестным был!
Шамраев. Он вырос у нас с Полиной на глазах! Мы жизнь положили на то,
чтобы Константин Гаврилович и Петр Николаевич жили покойно и ни в чем не
знали нужды! Нет уж, на нас ваши теории не распространяйте!
Тригорин. А я? C какой стати я стал бы убивать сына моего единственного
и драгоценного друга Ирины Николаевны? Напротив, я всегда желал мальчику
добра.
Дорн (иронически кланяется). Мерси, получается, что, кроме меня,
убивать Константина Гавриловича было решительно некому - все прочие его
нежно любили. Про себя этого сказать не могу. На мой непросвещенный взгляд,
покойник был не без литературных способностей, но, хотя о мертвых аут бене,
аут нихиль, характер у него был дрянь. Капризный, эгоистичный, жестокий
мальчишка. Признаюсь, он мне совсем не нравился. Что за охота в двадцать
семь лет жить одной жалостью к себе и при этом до такой степени презирать
окружающий мир? Впрочем, прошу не трактовать мои слова как признание в
преступлении. Согласитесь, что в качестве мотива для убийства вялой
неприязни маловато. Я единственный из присутствующих, кого не связывали с
Константином Гавриловичем никакие личные отношения. Вместе с тем я уже много
лет наблюдаю за жизнью усадьбы и ее обитателей и, смею думать, разбираюсь в
здешнем психологическом ландшафте лучше, чем полиция. Посему предлагаю себя
в качестве следователя. Если, конечно, никто не возражает. Или вы
предпочитаете, чтобы разбирательством занялась полиция?
Пауза.
Тригорин. Пожалуй, и в самом деле лучше покончить с этим до прибытия
полиции. Начнется волокита, а мне нужно заканчивать повесть. (Про себя.)
Работать, уйти в работу...
Полина Андреевна. Да-да, доверимся Евгению Сергеевичу. Вы с вашим
математическим умом сумеете разъяснить этот кошмар.
Аркадина. Боже, Боже. И я, мать, только что лишившаяся единственного,
бесконечно любимого сына, должна участвовать в этом фарсе! Увольте, господа.
Дайте мне побыть наедине с моим горем. (Царственно встает.) Борис, отведи
меня в какой-нибудь удаленный уголок, где я могла бы завыть, как раненая
волчица.
Дорн. Ирина Николаевна, поиск убийцы бесконечно любимого сына для вас -
фарс?
Тригорин (умоляюще ) . Он прав, Ирина. Прошу тебя, останемся.

Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. (Вздыхает.) Давайте разбираться.
Свет гаснет. Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Дубль 1
Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. (Вздыхает.) Давайте разбираться.
Вспышка молнии озаряет проем двери, ведущей на террасу, и виден чей-то
силуэт.
Полина Андреевна. Смотрите, кто это?
Дорн (оборачивается и вглядывается). Если не ошибаюсь, это госпожа
Заречная. Здравствуйте, Нина Михайловна. Сколько лет, сколько зим.
Аркадина (резко). Зачем она здесь? Зачем она пришла? В такую минуту! У
нее нет ничего святого!
Нина (неотрывно смотрит на Тригорина). Совсем такой же, нисколько не
переменился... (Очнувшись.) Я проезжала мимо. Сильный дождь... Размыло
дорогу, коляска не может дальше ехать. Видите, я вся вымокла. Настоящий
потоп... Я знаю, Ирина Николаевна, что мой вид вам неприятен, но не выгоните
же вы меня в такую непогоду. "И да поможет Господь всем бесприютным
скитальцам..."
Сорин (пытается приподняться). Господи, Нина Михайловна, милая, что вы
такое говорите! Вы моя гостья, драгоценная гостья. Да на вас сухой нитки
нет! Долго ли простудиться. Вот, возьмите мой плед.
Тригорин (равнодушно). Здравствуйте, Нина Михайловна.
Дорн. Выходит, я ошибался. Вот теперь действительно все участники драмы
на месте.
Пауза. Нина удивленно оглядывает присутствующих.
Нина. Что-то случилось? Почему у вас такие лица? Вы что, говорили обо
мне?
Аркадина. Ну и самомнение. (Дрогнувшим голосом.) Кости больше нет.
(Оборачивается к правой двери.) Мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе
скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой - да-да, собой.
Это вечное проклятье актрисы: жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него
и видеть только собственное, всегда только собственное лицо. Мой милый,
бесталанный, нелюбимый мальчик... Ты - единственный, кому я была
по-настоящему нужна. Теперь лежишь там ничком, окровавленный, раскинув руки.
Ты звал меня, долго звал, а я все не шла, и вот твой зов утих...
Нина (схватившись за сердце, пронзительно вскрикивает, как раненая
птица, - она актриса явно не хуже Аркадиной). Что такое?! Костя! В какой
страшный миг я сюда вернулась! Будто чуяло мое сердце! Бедный, бедный! На
нем всегда была тень несчастья. (Плачет.) Почему, почему я не пришла вчера,
позавчера, третьего дня! Я столько раз проходила, проезжала мимо, сердце мое
чувствовало, откликалось... Но я боялась, что он оттолкнет, прогонит меня...
Он... он снова стрелялся? Я угадала?
Дорн (сурово). Не совсем, Нина Михайловна. Константина Гавриловича
убили.
Нина ( с растерянной улыбкой, возникшей как бы помимо воли). Как убили?
Что значит убили? Я помню, Евгений Сергеевич, вы любите бравировать
цинизмом, но время ли сейчас для шуток! Петр Николаевич, милый, что он
говорит?

Сорин (всхлипывает). Да-да, это правда. Кто-то стрелял Косте в ухо, и
расколол голову, и выбил глаз. Костя лежит в той комнате, на полу, и его
даже нельзя положить на стол, потому что приедет полиция и будет искать
следы.
Нина (в ужасе оглядывается на правую дверь). Сердце, нужно слушаться
сердца... Почему я не пришла раньше! (Закрыв рукой лицо и неверно ступая,
проходит по комнате. Возле письменного стола вдруг, покачнувшись, оседает на
пол. Тригорин и Шамраев бросаются к ней, и даже Сорин с неожиданной
легкостью поднимается из кресла, но, впрочем, тут же снова садится.)
Дорн (громовым голосом). Назад! (В несколько прыжков пересекает
комнату, нагибается над лежащей и поднимает из-под подола ее платья шарфик,
ранее оброненный Заречной.) Сухой! Браво, Нина Михайловна, вы и в самом деле
стали выдающейся актрисой! Теперь понятно, зачем вы сюда вернулись.
Аркадина. Что значит "вернулась"? Так она здесь уже была?
Дорн. Поднимайтесь, Нина Михайловна, сцена обморока окончена. (Подает
Нине руку. Нина лежит, смотрит на него, но не встает.) Разумеется, она здесь
была и обронила шарфик. Видите, платье и тальма совершенно мокрые, а шарфик
сухой. Обронила, когда была здесь, дождь полил уже после. Задумано и
разыграно превосходно. Сейчас мы все бросились бы хлопотать над несчастной
барышней, привели бы ее в чувство, и она поднялась бы на ноги. Падала без
шарфика, поднялась с шарфиком - поди-ка заметь. И улика бы исчезла.
Тригорин. Улика?
Дорн (смотрит сверху вниз на Нину). Со склянкой эфира у вас вышло
ловко. Только вот рука при выстреле дрогнула - слишком револьвер перекосили.
Ну же, поднимайтесь. Что вы лежите, как утопившаяся Офелия. Ничего не
поделаешь, милая, теперь придется ответ держать. Зачем же вы так с
Константином Гавриловичем? Он-то в чем перед вами провинился? (Искоса
бросает взгляд на Тригорина.)
Нина ( не коснувшись протянутой руки Дорна, поднимается с грацией
гимнастки). Холодно. Зуб на зуб не попадает... Да, я была здесь. И стреляла
тоже я.
Аркадина (изумленно). Вы?! Но зачем?
Нина (горько усмехнувшись). Сделала то, на что никогда не решились бы
вы. Выполнила вашу работу - кажется, это так называется. У нас ведь с вами,
Ирина Николаевна, в жизни один интерес... (Кивает на Тригорина.) Я узнала,
что вы должны приехать. Не сомневалась, что вы непременно притащите с собой
Бориса. Ты ведь, Боренька, в совершеннейшую болонку при Ирине Николаевне
превратился. Как у Чехова, "Дама с собачкой".
Аркадина. Сумасшедшая! Убийца! Борис, не слушай ее!
Нина (смотрит не на нее, а на Тригорина, хоть и обращается к Дорну). Я
получала от Кости письма и знала, что он совершенно спятил, он помешался на
ненависти к Борису Алексеевичу. Я ходила вокруг дома кругами, ждала. И вот
сегодня вы наконец приехали. Я была здесь какой-нибудь час назад.
(Оглядывается на часы.) Меньше. Дождалась, пока Костя останется один, и
вошла - через эту вот дверь. Решила проверить, действительно ли он настолько
безумен. Оказалось, еще безумнее, чем я думала. Он не выпускал из рук
револьвера, вел себя дико, взрывы ярости сменялись холодной рассеянностью,
которая пугала меня еще больше, чем неистовство. Я попробовала смягчить,
успокоить его, но мои нервы расстроены... Я сорвалась, само собой
выплеснулось про... про мои чувства к Борису. Боже, как я испугалась! Ведь я
сама подписала Борису Алексеевичу смертный приговор! Не помня себя выбежала
в сад и стою, будто приросла к земле... (От волнения не может говорить
дальше.)
Дорн. И снова стали смотреть снаружи на освещенное окно. А когда
Константин Гаврилович вышел в соседнюю комнату, вы тоже вошли туда - с
террасы. Должно быть, еще сами не знали, что намерены сделать.
Нина (опустив голову). Нет, знала... Я готова была на то, чтобы...
Чтобы (едва слышно) отдаться Косте... Лишь бы отвлечь его от мысли об
убийстве, лишь бы спасти Бориса... Мы стояли у стеклянной двери. Он взял
меня за плечи, стал целовать в шею, и вдруг я почувствовала, что не вынесу,
что это выше моих сил... Вижу - на секретере револьвер. Лежит и поблескивает
в свете лампы. Это было как символ, как знак свыше... Я прошептала:
"Погасите лампу!" А когда он отвернулся, схватила револьвер, взвела курок...

Я умею стрелять. Меня офицеры научили - в прошлом году, когда я
гастролировала в Пятигорске... Ах, это не важно. (Оглядывается на чучело
чайки, бормочет.) Я чайка... Я чайка... (Медленно выходит на террасу и стоит
там. Шум дождя слышен сильнее.)
Аркадина (Тригорину). Не смотри ты на нее так. Вся эта сцена была
разыграна, чтобы тебя разжалобить - уж можешь мне поверить, я эти фокусы
отлично понимаю. Жалеть ее нечего. Изобразит перед присяжными этакую вот
чайку - и оправдают. Даже на уловку с эфиром сквозь пальцы посмотрят. А что
ж - молода, смазлива, влюблена. Такую рекламу себе сделает на этой истории!
Позавидовать можно. И ангажемент хороший получит. Публика будет на спектакли
валом валить.
Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
К концу этой картины, как и всех последующих, кроме самой последней,
все актеры
должны оказаться на тех же местах, где были в начале картины.
Дубль 2
Часы бьют девять раз. Свет зажигается вновь.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться.
Шамраев. А как разбираться-то? Если кто убил, то сам ведь не
признается.
Дорн. Для того, любезнейший Илья Афанасьевич, человеку и дана лобная
часть коры головного мозга, где, согласно новейшим научным гипотезам,
сосредоточена вся мыслительная деятельность. Кроме того, мы располагаем
двумя древними как мир сыскными рекомендациями: cui prodest и cherchez la
femme. Рекомендации препошлые, но оттого не менее верные - почти все
убийства именно из-за этих двух причин и совершаются.
Медведенко. Про "шерше ля фам" я помню, что это значит. А первое вот
запамятовал. Это по-латыни?
Шамраев (резко). Не знаешь, так молчи, не срамись. Cui prodest - значит
"ищи, кому выгода". А еще учитель! Зачем ты вообще ночевать остался? Шел бы
домой.
Медведенко. Так ведь вы, папаша, лошадь не дали. Сказали, только со
станции приехали, не гонять же опять.
Шамраев. И что с того, что не дал. Шесть верст - не околица, не
рассыпался бы. Послушал бы меня, ушел бы - не угодил бы в этакую историю.
Медведенко. Гроза началась, ливень... Так и простудиться недолго.
Здоровье у меня некрепкое. Прошлую зиму вон два месяца кашлял. А умирать мне
никак невозможно. Ну, Маше с ребенком вы, конечно, пропасть не дадите, но у
меня ведь еще мать, две сестренки, братишка. Кроме меня, кому они нужны?
Маша (оборачивается, зло затягиваясь папиросой). Знаем. Тысячу раз
слышали, почему тебе нельзя умирать. Да ты ведь, кажется, и не умер. Умер
Константин Гаврилович. (Заходится кашлем, никак не может остановиться,
кашель переходит в сдавленное рыдание. Мать хлопает ее по спине, потом
обнимает, обе плачут.)
Медведенко (жалобно Тригорину). Ну вот, опять не так сказал. Теперь
долго поминать будут.
Тригорин. Страдательный залог - самая угнетенная из глагольных форм и
сама в том виновата. Вам бы полегче быть, повеселее. А то вы все жалуетесь -
и два года назад, и теперь. Женщины этого не любят.
Медведенко. Хорошо вам говорить. Вы богатый человек, знаменитый
писатель, а у меня мать, две сестренки...
Маша. Заткнись! Мама, пусть он уйдет! Я видеть его не могу! Особенно
теперь, когда, когда... (Не может продолжать и тычет пальцем в закрытую
дверь, за которой лежит тело Треплева.)

Дорн (задумчиво). Ну, насчет cui prodest - сомнительно. У Треплева за
душой ни гроша не было. Стало быть, остается "шерше".
Аркадина. Костя был влюблен в Заречную, это всем известно.
Дорн. Не вижу здесь мотива для убийства. Разве что кто-то другой, тоже
влюбленный в Заречную, застрелил соперника из ревности? Например, вы, Петр
Николаевич. Вы ведь, кажется, к Нине Михайловне были неравнодушны?
Сорин. Нашли время шутить.
Дорн. М-да, нет логики. Убивают счастливых соперников, а Константин
Гаврилович, кажется, успехами на сем поприще похвастаться не мог. Значит,
дело не в Заречной. Но ведь тут, по-моему, имелась и иная любовная линия?
(Поворачивается к Маше.) Прошу прощения, Марья Ильинична, но сейчас не до
деликатностей, да вы, по-моему, не очень-то и скрывали свою сердечную
привязанность к Константину Гавриловичу.
Маша (вздрогнув, после паузы). Да, любила. Все знают, и он знает
(презрительный кивок в сторону Медведенки). И всегда буду любить.
Полина Андреевна. Что ты говоришь! Зачем? Любить люби, но зачем
говорить!
Шамраев. Сама виновата, что вышла за это ничтожество. Мы с матерью тебе
говорили. Нужно было уехать в Тверь, я же подыскал тебе отличное место
гувернантки - в хорошем доме, двадцать пять рублей на всем готовом!
Медведенко (Тригорину жалобно). Это про меня - "ничтожество". В моем
присутствии. И всегда так.
Аркадина (недовольна тем, что разговор сосредоточен не на ней). Мой
бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком
увлечена искусством и собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы:
жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное,
всегда только собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик...
Ты - единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там
ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не
шла, и вот твой зов утих...
Почтительная пауза.
Дорн. Скажите-ка, как вас, Семен Семенович, вы ведь, кажется, примерный
отец? Помнится, вы собирались идти домой пешком, невзирая на шесть верст и
непогоду? Я слышал, как вы об этом говорили какой-нибудь час назад. Отчего
же все-таки остались? (Подходит к Медведенке и смотрит на него в упор.)
Медведенко (делая шаг назад). Гроза... Погромыхивать стало. Мне
простужаться нельзя... Здоровье слабое.
Дорн (задумчиво). Шерше ля фам, шерше ля фам... Да не случилось ли
чего, из-за чего вы уходить передумали?
Медведенко. Ничего. Только вот тучи и гром.
Полина Андреевна (хватается за сердце). Господи, неужто... Это ты, ты
был! Я-то, помню, подумала: с чего бы сквозняку взяться? А это не сквозняк,
это ты в щелку!
Дорн (быстро). Какая щелка? Какой сквозняк?
Полина Андреевна. Подслушивал!
Медведенко машет руками, пятится.
Дорн. Подслушивал? Что подслушивал? С кем был разговор? О чем?
Маша. Мама, не вздумай!
Полина Андреевна (страстно). Нет, я расскажу! Я просила Константина
Гавриловича... быть с Машей поласковее. Знаю, матери о таком просить стыдно,
но ведь сердце разрывается! А он (показывает на Медведенку), он подслушал!
Шамраев (грозно). Поласковее? Ты... ты сводничала?!

Полина Андреевна. Ты ничего не видишь вокруг себя! Тебя интересуют
только овсы, сенокос и хомуты! Твоя дочь страдает, гибнет, а ты...
Дорн. Тихо! (Полина Андреевна послушно умолкает на полуслове. Дорн
подходит к Медведенке и крепко берет его за плечи, тот мотает головой.)
Итак, Семен Семенович, вы подслушали, как ваша теща уговаривает Треплева
быть поласковее с вашей женой, и после этого передумали возвращаться домой.
Кажется, у вас нашлось другое дело, поинтереснее. (Смотрит на Медведенку с
любопытством.) Вот уж воистину "и возмутятся смиренные". Всякому терпению
есть мера, а?
Медведенко (рывком высвобождается, расправляет плечи, говорит громко).
Да, Евгений Сергеевич, да! Возмутятся смиренные, потому что и у чаши
смирения есть своя кромка. Когда переполнится, одной малой капельки бывает
довольно. Живешь-живешь, терпишь-терпишь. Все видишь, все понимаешь, а
надежда нашептывает: подожди еще, потерпи еще, воздал же Господь Иову
многострадальному. Где вам, баловню судьбы, женскому любимцу, понять, каково
это - быть самым что ни на есть распоследним человеком на свете! Говорят, у
каждой твари своя цена есть. Я всегда знал, что моя цена небольшая -
примерно в двугривенный, а сегодня мне и вовсе глаза открыли. Не
двугривенный, не алтын даже и не полушка, а нуль, круглый нуль - вот цена
Семена Медведенки. Если б ставили хоть в полушку, так дали бы лошадь -
только уезжай, не путайся под ногами, не мешай разврату. А тут даже этой
малости не удостоили - уйдешь, козявка, и собственными ногами. Этот барчук,
этот бездельник (тычет пальцем в правую дверь) растоптал мне жизнь! Казалось
бы, стал модным писателем, деньги тебе из журналов шлют, так уезжай в
столицы, блистай. Нет, сидит как ворон над добычей. Губит, топчет, сводит с
ума. А Машенька и сошла с ума. Смотреть на это сил нет! И пьет, много пьет.
Ребеночка забросила. Я ведь не убивать хотел, хотел попросить только
по-человечески - чтоб уехал, пожалел нас. Для того и пришел - наедине
поговорить. А он на меня как на грязь какую посмотрел, пробормотал что-то
по-французски, зная, что я не пойму, и отвернулся. Тут на меня будто
затмение нашло. Схватил со шкафчика револьвер... Как дым рассеялся, думаю:
нельзя мне на каторгу. Никак нельзя. Господи, молюсь, спаси, избави! Вдруг
на глаза ваш саквояж попался. Думаю, там бинты, йод. Что, если Константин
Гаврилович жив еще? Открываю, вижу - склянка и написано "Эфир". И вспомнил
про кислород, про нагревание - читал в учительской газете. Еще слово
вспомнил французское - "алиби". Вот тебе и алиби. Господи, что теперь с
ребеночком-то будет... (Закрывает руками лицо, глухо, неумело рыдает.)
Шамраев (вполголоса). Положим, слово не французское, а латинское.
Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
Дубль 3
Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться. Итак, кто-то вошел с террасы в комнату, мирно
поговорил о чем-то с Константином Гавриловичем, потом взял с секретера
револьвер, вышиб собеседнику мозги, подогрел на свечке склянку с эфиром и
удалился. При постепенном соединении с воздухом нагретый эфир взрывается
через пять-шесть минут. Для того чтобы обеспечить себе алиби, в момент
взрыва убийца должен был непременно находиться здесь, в гостиной, причем в
присутствии свидетелей. Иначе уловка утратила бы всякий смысл. Давайте-ка
припомним, кто предложил перебраться из столовой в гостиную.
Тригорин (пожав плечами). Никто. Мы просто закончили пить чай и решили
продолжить игру в лото.
Аркадина. Нет-нет! Я рассказывала, как меня принимала публика в
Харькове, а Марья Ильинична вдруг перебила и говорит: "Как здесь душно.
Идемте в гостиную". Впрочем, все это пустое и глупости... Мой бедный, бедный
мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и
собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы: жить перед зеркалом,
жадно вглядываться в него и видеть только собственное, всегда только
собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик... Ты -
единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там ничком,
окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не шла, и
вот твой зов утих...
Дорн. Хм, а ведь верно. Это Марья Ильинична увела нас из столовой.

Все поворачиваются к Маше, которая стоит спиной к зрителям у окна и
курит.
И еще, Марья Ильинична, вы зачем-то попросили меня открыть дверь.
(Показывает на дверь, что была загорожена креслом.) Я, помню, удивился -
вроде бы амплуа беспомощной барышни не по вашей части. Или вы знали, что
дверь заставлена креслом? Если так, то откуда вам это было известно? Как и
все мы, вы отлучались из столовой. Не могли бы вы объяснить, куда и по каким
делам?
Пауза. Маша будто не слышала.
Марья Ильинична, извольте ответить.
Маша (произносит монолог не оборачиваясь, ровным и вялым голосом).
Пошла посмотреть, где он и что делает. Я часто за ним подглядываю. То есть
подглядывала. Папа называет меня дурой, а я очень хитрая. Бывало, стою на
террасе у окна и смотрю, как Константин Гаврилович пишет, или просто сидит,
глядя на огонь, или мечется по комнате, ероша волосы. Войти боялась - он
сердится, когда я к нему вхожу. То есть сердился. Я его раздражаю. То есть
раздражала...
Дорн. Не отвлекайтесь вы на грамматику. Продолжайте.
Маша. Он был здесь, и с ним была Заречная. Она все повторяла: "Я чайка,
я чайка". Ах, как он на нее смотрел! Если бы он когда-нибудь, хоть
один-единственный разок, посмотрел так на меня, мне хватило бы на всю жизнь.
Я бы все вспоминала этот взгляд и была бы счастлива... Это не Заречная -
чайка, это я - чайка. Константин Гаврилович подстрелил меня просто так, ни
для чего, чтоб не летала над ним глупая черноголовая птица! (Резко
оборачивается, стоит, обхватив локти.) Жизнь моя ужасна. Я живу в
бревенчатой избе, с мужем, которого не люблю и не уважаю. Его многочисленное
семейство меня боится и ненавидит. А этот ребенок! Я его не хотела, я не
испытываю к нему совершенно никаких чувств, кроме досады и раздражения!
Зачем он кричит по ночам, зачем требует молока, зачем пачкает пеленки! А
ведь я могла бы жить иначе. Я могла бы уехать, заняться каким-нибудь делом
или хотя бы просто додремать до старости. Но Костя привязал, околдовал,
отравил меня... Какой он был красивый! Только я это видела, больше никто. В
последнее время мне стало казаться, что он посматривает на меня по-другому.
Нет, не с любовью, не с нежностью - я не настолько слепа. Но он мужчина, ему
нужна женщина, а кроме меня, около него никого не было...
Полина Андреевна. Что ты говоришь! Опомнись!
Шамраев. Бесстыжая тварь! (Бросается к дочери, но Дорн крепко берет его
за локоть и останавливает.)
Маша (словно никто ее не прерывал). Я думала, рано или поздно он будет
мой. Но тут появилась она и снова вскружила ему голову. О, она актриса, она
отлично умеет это делать. И ведь ей он даже не нужен - она просто
упражнялась в своем искусстве... Я стояла за окном и думала: довольно,
довольно. Даже чайка, если ее долго истязать, наверное, ударит клювом. Вот и
я клюну его в темя, или в высокий, чистый лоб, или в висок, на котором
подрагивает голубая жилка. Я готова была смотреть на эту жилку часами...
Освобожусь, думала я. Избавлюсь от наваждения. И тогда можно будет уехать.
Уехать... Уехать...
Медведенко. Маша, ты не в себе. Ты на себя наговариваешь.
Шамраев (громовым голосом). Молчи, жалкий человек! А ты, мать, рыдай.
Наша дочь - убийца! Горе, какое горе!
Аркадина (Тригорину, вполголоса). Теперь "благородного отца" так уже не
играют, разве что где-нибудь в Череповце.
Тригорин (оживленно). Потому что вот это (показывает) не театр, а
жизнь. Я давно замечал, что люди ведут себя гораздо естественней, когда
притворяются. Вот о чем написать бы.
Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
Дубль 4
Часы бьют девять раз.

Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться. (Проходится по сцене, заложив руки за спину. В
задумчивости подбрасывает носком ботинка разбросанные клочки рукописи.)
Полина Андреевна. Снова рукописи рвал. (Аркадиной.) Это с Костей часто
бывало: рассердится, что плохо пишется, и давай рвать мелко-мелко. После
прислуга откуда только эти клочки не выметает. (Всхлипывает.) Теперь уж в
последний раз... И у кого только на нашего Костеньку рука поднялась?
(Опускается на корточки, начинает собирать обрывки.) Надо бы склеить. Вдруг
что-нибудь великое ?
Аркадина. Вряд ли. Откуда ж великому взяться? Мой бедный, бедный
мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и
собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы: жить перед зеркалом,
жадно вглядываться в него и видеть только собственное, всегда только
собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик... Ты -
единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там ничком,
окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не шла, и
вот твой зов утих...
Полина Андреевна (перебивает). Чей это шарфик? Ирина Николаевна, ваш? У
нас с Машей такого нет.
Аркадина (подходит). Это креплизетовый, и расцветка вульгарная. Я
этакую безвкусицу не ношу.
Полина Андреевна. Откуда бы ему взяться?
Подходит Дорн, берет шарфик, рассматривает, сосредоточенно напевая
"Расскажи,
расскажи, бродяга, чей ты родом, откуда ты". Приближаются остальные,
тоже смотрят.
Шамраев. Странно. Очень странно.
Полина Андреевна. Видно, кто-то приходил, пока нас здесь не было.
Дорн (качает головой). Кажется, я догадываюсь, кто именно.
(Присвистнув.) Вон оно что. Семен Семеныч, вы давеча рассказывали, что
повстречали Нину Михайловну Заречную неподалеку отсюда и что она обещалась
наведаться в гости.
Медведенко. Точно так. Только мне показалось, что она не придет, а про
гости сказала из одной вежливости.
Дорн. Да нет, судя по всему, не из вежливости.
Полина Андреевна. О Господи! Да неужто! (Крестится.) Страх какой...
Маша (обернувшись, звенящим голосом). Так она была здесь, с ним? Она
приходила? Я знаю, он все это время любил ее. Но зачем она пришла? Она
хотела забрать его с собой? У них было объяснение?
Полина Андреевна. Машенька, милая, успокойся. Теперь это не важно, ведь
Кости больше нет.
Маша. В последнюю минуту жизни он думал о ней! Он порвал рукопись,
потому что решил бросить писательство и уехать с Заречной!
Полина Андреевна. Нет-нет, уверяю тебя, ничего подобного не было! Не
терзай себя!
Дорн (нахмурившись). Минутку! А откуда, любезная Полина Андреевна, вам,
собственно, известно, что здесь было и чего не было? Вы что, были
свидетельницей их разговора? Кстати уж заодно: куда вы-то отлучались из
столовой?
Пауза. Полина Андреевна в замешательстве смотрит на Дорна, потом на
мужа. Молчит.
Шамраев (тряхнув головой). Оставьте Полину. Она виновата только в том,
что слишком любит и жалеет дочь. А Треплева застрелил я, вот этой рукой.
(Высоко поднимает руку. От него шарахаются. Полина Андреевна смотрит на мужа
с испугом.) И нисколько о том не жалею. О, я долго был слеп. Подозревал,
мучился, но терпел. А все из подлости. Куда, спрашивается, мне деваться,
если лишусь этого проклятого места? Где приклонить голову на старости лет? И
оттого был глух, слеп и нем. Делал вид, что не замечаю постыдной Машиной
страсти, поощряемой собственной матерью! (В волнении закашливается.)

Тригорин (Аркадиной вполголоса). Здесь что-то с грамматикой не то.
Шамраев. Сегодня вечером я вышел из столовой на террасу подышать
воздухом... Часу не прошло, а кажется, что это было тысячу лет назад...
Заглядываю в окно (показывает на окно) и вижу: Константин Гаврилович с
госпожой Заречной. Разговаривают. Я был удивлен, но подслушивать, конечно,
не стал бы - не в моих правилах. Только Заречная вдруг спрашивает: "А как та
девушка в черном, кажется, Марья Ильинична?"
Маша оборачивается.
Он презрительно так засмеялся и говорит: "Пошлая девчонка до смерти
надоела мне своей постылой любовью". Да-да, Машенька, именно так он сказал!
Представьте себе, господа, муку отца, услышавшего такое! Все во мне
заклокотало. Решил: уничтожу оскорбителя собственной рукой, а после хоть на
каторгу. Пусть только Заречная уйдет - она ни при чем. Так и сделал, рука
старого солдата не дрогнула. А когда дым от выстрела рассеялся, вдруг
затрепетал. И не стыжусь того. Боже, думаю, ведь я погубил всех! Жена, дочь,
внук - что они без меня? Кто их защитит, прокормит? Не этот же червь?
(Кивает на Медведенку.) За что им-то страдать? Нет-с, думаю, Константин
Гаврилыч над нами и при жизни покуражился предостаточно. Хватит-с. Вот и
придумал интригу с этим вашим эфиром. Да, видно, не судьба - плохой из меня
хитрец. (Протягивает вперед обе руки.) Что ж, вяжите Илью Шамраева - он
готов держать ответ перед людьми. А перед Богом моя душа ответит.
Дорн. Хм, что-то здесь не так...
Полина Андреевна (перебивает). Илюша, прости меня, прости! Я тебя не
ценила, не любила, а ты благородный человек. Виновата я перед тобой. Его,
его (показывает на Дорна) любила много лет, а тебя теперь словно впервые
увидела! Но есть и во мне душа. Это я застрелила Константина Гавриловича!
Илья на себя наговаривает, чтобы от меня подозрение отвести! Илюшенька, ты и
в самом деле был глух и слеп, ты ничего не знаешь! Ведь было у Машеньки с
Костей, было! И ребеночек от него!
Медведенко вжимает голову в плечи.
Ладно бы от любви или хоть бы от сладострастия, а то обидным образом,
спьяну. И ведь после сам еще нос воротил! Уж как я ее жалела, как умоляла
его быть с Машенькой поласковей! Мне ли не знать, как нужна нелюбимой хоть
малая ласка... (Мельком оглядывается на Дорна.) Я все думала, голову ломала,
как бы сделать так, чтобы Константин Гаврилович навсегда исчез из нашей
жизни. Мечтала: уехал бы он в Америку или пошел на озеро купаться и утонул.
А давеча вышла из столовой на террасу - посмотреть, убрали ли перед грозой
белье с веревки. Вдруг вижу - здесь, в кабинете, Заречная и Константин
Гаврилович с ней! Встала у окна, смотрела, слушала... Костя все револьвером
размахивал, а я думала: "Застрелился бы ты, что ли". Перед тем как Заречная
ушла, у нее с шеи шарфик соскользнул. В эту самую секунду мне будто голос
некий шепнул: "Вот он, выход. Убить его, а подумают на нее".
Шамраев. Что ты несешь! Господа, не слушайте, это она меня
выгораживает! Она и стрелять-то не умеет! Не знает, куда нажимать! А я в
полку призы брал! Честное благородное слово!
Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
Дубль 5
Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться. Для начала предлагаю установить, где каждый из
нас находился в это время.
Тригорин (нервно). Какое "это"? Разве вы точно знаете время, когда
произошло убийство?
Дорн. Резонный вопрос. Когда я вошел в комнату после хлопка, тело было
теплым, из раны, пузырясь, стекала кровь, а по стенке еще сползали
вышибленные мозги...
Маша вскрикивает и зажимает руками уши. Аркадина, покачнувшись,
прикрывает кистью

глаза - Шамраев подхватывает ее под локоть.
Шамраев. Доктор, говорить при матери такое!
Дорн. Ах, бросьте, сейчас не до мелодрамы. Между моментом, когда я
обнаружил труп, и самим убийством миновало не более четверти часа. Ну
хорошо, возьмем для верности полчаса. Таким образом (смотрит на настенные
часы, потом, сердито тряхнув головой, достает свои), Константина Гавриловича
застрелили между восемью и половиной девятого. За этот промежуток -
поправьте меня, если я что-то путаю (поочередно обращается к каждому), -
Полина Андреевна минут на десять отлучалась по каким-то хозяйственным делам.
Мария Ильинична выходила в сад. Илья Афанасьевич по всегдашней своей
привычке на месте почти не сидел - то выйдет, то войдет. Господина
Медведенки в столовой не было вовсе. Я отсутствовал в течение семи или
восьми минут - пардон, по физиологической надобности. Борису Алексеевичу
нужно было удалиться, чтобы записать какую-то свежую метафору. И даже Ирина
Николаевна на некоторое время исчезла, после чего вернулась посвежевшей и
благоухающей духами. Надо полагать, обычное дамское прихорашивание?
Аркадина (резко). Уж хоть меня-то увольте от ваших изысканий. Я мать!
Мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком
увлечена искусством и собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы:
жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное,
всегда только собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик...
Ты - единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там
ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не
шла, и вот твой зов утих...
Дорн (терпеливо дослушав до конца, с поклоном). При всем почтении к
материнским чувствам уволить от изысканий вас не могу - иначе нарушится
математическая чистота эксперимента. Получается, что все, включая и вашего
покорного слугу, имели физическую - я подчеркиваю: чисто физическую -
возможность...
Сорин. Кроме меня. Я-то как раз физической возможности, увы, лишен. Да
и из столовой никуда не отлучался по причине (обезоруживающе разводит
руками) затруднительности перемещения.
Полина Андреевна. Да вы без посторонней помощи и не дошли бы, бедняжка.
Дорн (внимательно смотрит на Сорина). Вы, ваше превосходительство,
действительно все время находились в столовой. Причем, если я не ошибаюсь,
сразу после окончания чаепития, когда все разбрелись, вы остались там
совершенно один. Что же до вашей неспособности к самостоятельному
перемещению, то это не совсем верно. И даже вовсе не верно. Уж я-то как
лечащий врач отлично знаю, что ваша болезнь - в значительной степени плод
вашего воображения. Оттого и настоящих лекарств вам не выписываю, одну
валерьянку. Захотели бы - бегали бы как молодой.
Сорин (дрожащим голосом). Евгений Сергеевич, это низко! Вы, кажется,
намекаете... Я Костю любил, как родного сына!
Аркадина. Скажите, какие нежности! Значит, меня, мать, подозревать
можно, а тебя нельзя? Нет уж, пусть будет математическая чистота. (Дорну.)
Продолжайте, мосье Дюпен, это даже интересно.
Дорн (по-прежнему глядит на Сорина). Ведь ваше кресло стояло у окна, не
так ли? Перед грозой было душно, вы попросили распахнуть створки и,
перегнувшись через подоконник, все смотрели в сад. Что такого интересного вы
там увидели?
Сорин. Просто смотрел в сад. Сполохи зарниц так причудливо выхватывали
из темноты силуэты деревьев.
Дорн. Понятно. Скажите, а зачем вы вызвали телеграммой сестру? Никакого
удара у вас не было - это мы с вами установили сразу.
Сорин. Это не я, это они вызвали...
Шамраев. А как было не вызвать, когда вы стонали и повторяли: "Умираю!
Ирочку, Ирочку..."?
Дорн. И еще мне рассказали, что вы в последние дни от Константина
Гавриловича не отходили ни на шаг. Куда он, туда и вы. Даже стелить вам
велели в его комнате. Это, собственно, зачем?

Сорин (лепечет). Я... я боялся, что ночью мне станет плохо. Стану
умирать - и никого рядом... Глупо, конечно.
Дорн. Не с чего вам умирать. Вы еще всех нас переживете. Здоровый
желудок, крепкое сердце. Все нервы одни, мнительность. Я видел у вас в
кресле книжку Файнхоффера "Маниакальные психозы в свете новейших достижений
психиатрической науки". Вы что же, ко всему прочему еще и вообразили себя
душевнобольным?
Сорин (быстро). Не себя... (Испуганно подносит руку к губам.)
Дорн (так же быстро). А кого? Константина Гавриловича? Мне, признаться,
тоже показалось, что он нехорош. Вы наблюдали у него симптомы маниакального
психоза? Какие?
Сорин (какое-то время сидит опустив голову и говорит после паузы).
Костя в последнее время сделался просто невменяем - он помешался на
убийстве. Все время ходил или с ружьем, или с револьвером. Стрелял все, что
попадется: птиц, зверьков, недавно в деревне застрелил свинью.
Шамраев. Да что свинью! Он третьего дня в курятнике петуха застрелил.
Видите ли, кукарекает по ночам, мешает писать. Как теперь куры будут
нестись?
Сорин. Да, и петуха тоже. Прислуга его стала бояться. В понедельник
Яков уронил тарелку, когда Костя сидел здесь в кабинете. Выбежал, схватил
Якова за плечи и давай бить головой об стенку. Еле оттащили. Вот я и
старался не отходить от Кости ни на шаг, даже спал с ним в той же комнате.
Ведь неизвестно, что ему взбредет в голову. А в четверг Костя застрелил
Догоняя - просто так, ни за что. Добрый старый пес, полуоглохший, доживал на
покое. Тогда я и изобразил припадок. Думал, Ирочкин приезд на Костю
подействует. Не помогло, только хуже стало.
Дорн. Надо было мне рассказать. Я бы его в лечебницу отвез.
Сорин. Я хотел было. Но нельзя: свяжут руки, будут лить на темя
холодную воду, как Поприщину. А Костя не вынесет, он гордый и независимый.
Дорн (тихо). И поэтому вы решили, что так будет для него лучше?
Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
Дубль 6
Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться.
Тригорин вытирает слезы рукавом. Аркадина стоит рядом, гладит его по
плечу.
Аркадина. Не нужно так. У тебя слишком нежная душа. Видишь, я мать, и я
не плачу. Сердце окаменело. Прошу тебя, не плачь.
Дорн. Главный вопрос: зачем? Кому мешал Константин Гаврилович? Кто
ненавидел или боялся его до такой степени, чтобы раздробить голову пулей
сорок пятого калибра?
Аркадина (горько качая головой). Мой бедный, бедный мальчик. Я была
тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой - да-да,
собой. Это вечное проклятье актрисы: жить перед зеркалом, жадно вглядываться
в него и видеть только собственное, всегда только собственное лицо. Мой
милый, бесталанный, нелюбимый мальчик... Ты - единственный, кому я была
по-настоящему нужна. Теперь лежишь там ничком, окровавленный, раскинув руки.
Ты звал меня, долго звал, а я все не шла, и вот твой зов утих...
Дорн (удивленно поднимает брови). Ирина Николаевна, погодите-ка... Вы
сказали: "Ничком, раскинув руки"? Но вы не входили в комнату. Откуда же вы
знаете, что Константин Гаврилович лежит именно в этой позе? Я ведь ее не
описывал.
Аркадина (судорожно схватившись рукой за горло). Я... я вижу его именно
таким. Это воображение актрисы. Сердце матери, в конце концов. Да-да, сердце
матери, оно ведь вещее...

Пауза. Все на нее смотрят.
Что? Что вы все так на меня смотрите? Уж не думаете ли вы... что я
убила собственного сына? Чего ради? Зачем?
Тригорин (отшатывается от нее, истерически кричит). Зачем? Зачем?! Я
знаю зачем! Самка! Мессалина! О, мне следовало сразу догадаться! Ну конечно!
Ты всегда, всегда мешала мне жить, всегда стояла на пути моего счастья! Ты
погубила меня, высосала по капле всю кровь! Паучиха!
Аркадина (визгливо, с некрасивой жестикуляцией). Борис! Опомнись! Я
люблю тебя больше жизни!
Тригорин. Вот именно - больше жизни! Больше моей жизни! И его
(показывает на дверь) жизни! Сколько раз я умолял тебя: выпусти, дай дышать,
дай любить, дай жить! Но нет, ты из своих паучьих лап добычи не выпустишь! Я
- добыча. Добыча паучихи! (Истерически смеется.)
Шамраев. Ничего не понимаю. Какой-то бред. Евгений Сергеевич, надо дать
ему валерьяновых капель.
Дорн. Постойте, Илья Афанасьевич, это не бред.
Аркадина. Нет, он устал, он измучен, он не понимает, что говорит.
Тригорин (смотрит на чучело чайки). Как метко, как грациозно подстрелил
он эту глупую птицу... Он был похож на афинского эфеба, пронзающего стрелой
орла. Зачем, зачем ты увезла меня два года назад? Ты разбила мне сердце! Ты
подсунула мне ту глупую, восторженную дурочку. Вместо алмаза подсунула
стекляшку! Ревнивая, алчная, безжалостная! Ты знала, что ради него я пойду
на все! Я даже смогу бросить тебя!
Аркадина. Нет! Это неправда! Я всегда оберегала тебя, я желала тебе
только добра! Я хотела, чтобы ты был счастлив, мой бог, мой счастливый
принц! Разве я мешала твоим забавам с мальчишками и девчонками? Нет, я
отлично понимаю потребности артистической натуры .
Тригорин. Конечно, ты мне не мешала. Потому что знала - то были
мимолетные прихоти. Но здесь, на берегу этого колдовского озера, осталось
мое сердце! Твой сын подстрелил его, как белую птицу. Я - чайка! Эти два
года я не жил, а прозябал. О, как я умолял тебя привезти меня сюда...
Аркадина. Я увезла тебя отсюда два года назад, потому что иначе он и в
самом деле подстрелил бы тебя. Разве ты забыл, как он вызвал тебя на
поединок, когда ты признался ему в своем чувстве? Зачем только я уступила
твоим мольбам, зачем взяла тебя с собой! Ты клялся, что все в прошлом,
забыто и присыпано пеплом. Ты обманул меня! О, как ты посмотрел на него при
встрече!
Тригорин. Да. Я посмотрел на него и ощутил сладостный трепет, ощутил
всю полноту жизни и возможность истинного, неописуемого счастья. Я будто
спал - и вдруг проснулся. Был приговорен к пожизненному заточению - и вдруг
передо мной распахнулись двери темницы. Ты снова захлопнула их - и уже
навсегда. (Плачет навзрыд.)
Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
Дубль 7
Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться.
Тригорин (с натужной веселостью). Любопытно. Это может мне пригодиться.
Я как раз пишу криминальную повесть в духе Шарля Барбарба, а впрочем, таких
произведений в литературе, пожалуй, еще не бывало. Столько мучился - и все
никак не выходило: психология преступника неубедительна, энергия
расследования вялая.
Аркадина. Криминальная повесть? В самом деле? Ты не говорил мне. Это
оригинально и ново для русской литературы. Я уверена, у тебя получится
гениально. (Спохватившись, оглядывается на запертую дверь и меняет тон.) Мой
бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком
увлечена искусством и собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы:
жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное,
всегда только собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик...

Ты - единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там
ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не
шла, и вот твой зов утих...
Дорн (задумчиво). М-да, зов утих. Как же приступиться-то? Это вам,
Борис Алексеевич, не Шарль Барбара. Кстати говоря, Константин Гаврилович
жаловался, что вы привезли ему журнальную книжку с его вещью, а сами даже
страницы не разрезали. Все остальное в журнале прочли, а его рассказ - нет.
Это вы что же, нарочно хотели его задеть? Или считали его до такой уж
степени бездарным?
Тригорин (явно думая о чем-то другом). Бездарным? Совсем напротив. Он
был бесконечно талантлив. Теперь могу признаться, что я очень завидовал его
дару. Как красиво, мощно звучала его фраза. Там было и тихое мерцание звезд,
и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе. Так и видишь
летнюю ночь, вдыхаешь ее аромат, ощущаешь прохладу. А я напишу про
какое-нибудь пошлое бутылочное горлышко, блестящее под луной, - и все,
воображение иссякает. Что до неразрезанного рассказа - маленькая гнусность,
обычный булавочный укол. У нас, писателей, это в порядке вещей. А рассказ
был чудесный, я прочел его еще в Петербурге.
Аркадина. Ты и в самом деле считаешь, что Костя был талантлив? Но
почему ты не говорил мне этого раньше? Я бы непременно прочла что-нибудь из
его вещей. Или ты сейчас говоришь это из жалости?
Тригорин (все так же рассеянно). Не из жалости, а от равнодушия. Он
умер. Я ему больше не завидую. (Как бы про себя.) И мысль о нереальности
происходящего. Это непременно.
Дорн. А верно про вас пишут критики, что вы все, описываемое в ваших
книгах, непременно должны испытать на себе?
Тригорин. Да, нужно все попробовать. Чтобы не было фальши.
Дорн. Вы давеча сказали, что у вас с криминальной повестью "никак не
выходило ". (Делает ударение на последнем слове.) Так? Я не ослышался?
Тригорин (быстро поворачивается к Дорну и смотрит на него с
чрезвычайным вниманием - впервые за все время). Не припомню. Я так сказал?
Шамраев. Да, сказали.
Аркадина (недовольно). И что с того?
Дорн (тихо, Тригорину). Не выходило? А теперь что же - выходит?
Тригорин вздрагивает, ничего не говорит.
Скажите, Ирина Николаевна, а зачем вы, собственно, привезли с собой
Бориса Алексеевича? Человек он занятой, вон ему и повесть нужно дописывать.
Насколько мне известно, никаких особенно дорогих воспоминаний с этой
усадьбой у Бориса Алексеевича не связано. В прошлый раз чуть до скандала не
дошло. Опять же, прошу прощения, лишнее напоминание об истории с Заречной
вам обоим вряд ли приятно.
Аркадина (обожающе глядя на Тригорина). Борис сам упросил меня. Я
думала ехать одна, но он сказал, что хочет посмотреть на Костю.
Тригорин делает движение рукой, как бы желая ее остановить, но Аркадина
не замечает,
потому что уже повернулась к Дорну.
Сказал: "Твой брат пишет, что Константин Гаврилович помешался на
убийстве: стреляет всякую живность, того и гляди, человека убьет. Нужно его
поизучать - это поможет мне для психологического портрета убийцы".
Дорн (Тригорину). Ну и как, помогло?
Тригорин делает неопределенный жест.
Стало быть, не помогло... Но повесть тем не менее сдвинулась с мертвой
точки. С мертвой точки - каламбур. Стало быть, психология убийцы для вас
теперь загадкой не является? Что вы давеча такое пробормотали? Непременно
описать ощущение нереальности происходящего? (Делает шаг к Тригорину. Тот
отступает.)

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.
Дубль 8
Часы бьют девять раз.
Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак,
дамы и господа, все участники драмы на месте. Один - или одна из нас -
убийца. Давайте разбираться.
Тригорин (с натужной веселостью). Любопытно. Это может мне пригодиться.
Я как раз пишу криминальную повесть в духе Шарля Барбара, а впрочем, таких
произведений в литературе, пожалуй, еще не бывало. Столько мучился - и все
никак не выходило: психология преступника неубедительна, энергия
расследования вялая.
Аркадина. Криминальная повесть? В самом деле? Ты не говорил мне. Это
оригинально и ново для русской литературы. Я уверена, у тебя получится
гениально. (Спохватившись, оглядывается на запертую дверь и меняет тон.) Мой
бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком
увлечена искусством и собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы:
жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное,
всегда только собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик...
Ты - единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там
ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не
шла, и вот твой зов утих ...
Шамраев (вполголоса Тригорину). Знакомый текст, где-то я его уже
слышал. Это из какой-то пьесы?
Тригорин (кивнув). Евгений Сергеевич, а знаете что, давайте-ка лучше я.
У меня там в повести описан проницательный сыщик. Попробую представить себя
на его месте.
Дорн (усмехнувшись). Сделайте милость, а то я не знаю, как и
подступиться.
Тригорин. Подступимся по всей дедуктивной науке.
Медведенко (заинтересованно). Какой науке? Дедуктивной? Я про такую не
слыхал. Верно, какая-нибудь из новых.
Тригорин. На самом деле это только так говорится, что наука. Обычная
наблюдательность и умение делать логические выводы.
Дорн. Наблюдательность - это превосходно. Вот объясните-ка мне одну
штуковину. Вы давеча сказали, что у вас с криминальной повестью "никак не
выходило". Так? Я не ослышался?
Тригорин (нетерпеливо). Про литературу поговорим после. Сначала, если
не возражаете, давайте выясним, кто убил Константина Гавриловича. И тут
бросается в глаза одно любопытное обстоятельство...
Шамраев. Какое?
Тригорин. Самое примечательное в этой истории - фокус с взорвавшимся
эфиром... Скажите, доктор, а почему ваш саквояж оказался в той комнате?
Дорн. Когда я приехал, Петр Николаевич лежал там, в креслах. Я осмотрел
его, а саквояж остался.
Тригорин. Получается, что убийца об этом знал. Мы же - Ирина Николаевна
и я - приехали совсем недавно, в спальню не заходили и о существовании
вашего саквояжа, тем более о склянке с эфиром, знать не могли. Логично?
Дорн. Не вполне. Вы могли увидеть саквояж в момент убийства или сразу
после него и действовать по наитию.
Тригорин. Увидеть небольшую черную сумку в темной комнате? Что-то я
такое читал из китайской философии, сейчас не вспомню. Там ведь только лампа
горела в углу. К тому же мало было увидеть сумку, нужно было еще сообразить,
что это аптечка и что в ней может быть эфир. А пороховой дым еще не
рассеялся, булькает горячая кровь, и в любую минуту могут войти. И потом,
кто из присутствующих имеет достаточно химических знаний, чтобы устроить
этакий трюк? Я, например, только от вас узнал, что нагретый эфир, смешиваясь
с кислородом, образует какую-то там смесь. У меня в гимназии по естественным
наукам была вечная единица. Что до Ирины Николаевны, то она вряд ли способна
припомнить даже формулу воды. А вы, Петр Николаевич?

Сорин. Отчего же, помню: аш два о. Впрочем, этим мои воспоминания о
химии, пожалуй, исчерпываются.
Тригорин. Так я и думал. Марья Ильинична, насколько я слышал, получила
только домашнее воспитание...
Шамраев. Но очень приличное, уверяю вас! Я сам учил Машу всем
предметам.
Полина Андреевна. Илья, зачем ты это говоришь? Чтобы на твою дочь пало
подозрение?
Тригорин. А как с химией у вас самого, Илья Афанасьевич?
Шамраев (с достоинством). Я по образованию классик. В мои времена
дворяне ремесленных дисциплин не изучали.
Тригорин. Ну разумеется. Полина Андреевна, надо полагать, тоже вряд ли
осведомлена о химических процессах за пределами квашения капусты, соления
огурцов и изготовления чудесных варений, которыми мы лакомились за чаем.
Остается господин учитель. Что за науки вы преподаете в школе, Семен, э-э-э,
Сергеевич?
Медведенко. Семенович. Согласно программе: русский язык, арифметику,
географию и историю. Химии меня и в училище не обучали. Для земских школ не
нужно.
Тригорин (Дорну). Вот ведь какая ерундовина получается, господин
доктор. Кто лучше вас мог знать о содержимом саквояжа, о склянке с эфиром и
о том, при каких обстоятельствах эта дрянь взрывается?
Полина Андреевна. Как вы смеете! Вы не знаете, что за человек Евгений
Сергеевич! На него весь уезд молится! Сколько жизней он спас, скольким людям
помог! Евгений Сергеевич - святой человек, защитник живой природы. Ему все
равно кого лечить - человека или бессловесную тварь. Он подбирает выпавших
из гнезда птенцов, дает приют бездомным собакам и кошкам. У него все
жалованье на это уходит. Некоторые даже над ним смеются! Он - секретарь
губернского Общества защиты животных! Его в Москву, на съезд приглашали, и
он такую речь произнес, что все газеты писали!
Тригорин. Общество защиты животных? То самое, члены которого в прошлом
году в Екатеринославе совершили нападение на зоосад и выпустили на волю из
клеток всех птиц? А в позапрошлом году в Москве избили до полусмерти
циркового дрессировщика за издевательство над львами и тиграми? Так вы,
Евгений Сергеевич, из числа этих зелотов? Ах вот оно что... Тогда все ясно.
(Поворачивается и смотрит на шеренгу чучел.)
Дорн. Ясно? Что вам может быть ясно, господин циник? Да, я защитник
наших меньших братьев от человеческой жестокости и произвола. Человек -
всего лишь один из биологических видов, который что-то очень уж беспардонно
себя ведет на нашей бедной, беззащитной планете. Засоряет водоемы, вырубает
леса, отравляет воздух и легко, играючи убивает те живые существа, кому не
довелось родиться прямоходящими, надбровнодужными и подбородочными. Этот ваш
Треплев был настоящий преступник, почище Джека Потрошителя. Тот хоть похоть
тешил, а этот негодяй убивал от скуки. Он ненавидел жизнь и все живое. Ему
нужно было, чтоб на Земле не осталось ни львов, ни орлов, ни куропаток, ни
рогатых оленей, ни пауков, ни молчаливых рыб - одна только "общая мировая
душа". Чтобы природа сделалась похожа на его безжизненную, удушающую прозу!
Я должен был положить конец этой кровавой вакханалии. Невинные жертвы
требовали возмездия. (Показывает на чучела.) А начиналось все вот с этой
птицы - она пала первой. (Простирает руку к чайке.) Я отомстил за тебя,
бедная чайка!
Все застывают в неподвижности, свет меркнет, одна чайка освещена
неярким лучом. Ее стеклянные глаза загораются огоньками. Раздается крик
чайки, постепенно нарастающий
и под конец почти оглушительный. Под эти звуки занавес закрывается.
Борис Акунин (Чхартишвили Григорий Шалвович) родился в 1956 году.
Эссеист, переводчик, беллетрист. Автор книги "Писатель и самоубийство" (М.,
"НЛО", 1999), а также серии детективных романов ("Азазель" и др.). Живет в
Москве. В "Новом мире" печатается впервые.

Закладка в соц.сетях