Жанр: Драма
Лики любви
...нулся именно на ее красоте, очертив невидимую, но от того ничуть не
менее ощутимую и гнетущую своими границами линию, подруга Евы поняла, что не
хочет быть не только стереотипной красоткой, но и вести подобающую этому образу,
начиненную стереотипами жизнь. Но если первое изменить было ей неподвластно, то
ответственность за все происходящее в своей жизни она решила отважно взвалить на
свои изящные, прямые плечи, ловившие столько восхищенных и искрящихся завистью
взглядов, тем самым напрочь отвергнув роль случае в судьбе человека.
Как-то часто бывало с ней в школе, когда, увидев неточность или помарку на
странице своей безупречно аккуратной тетрадки, она, не жалея времени и сил,
вырывала испорченный лист, и переписывала все по новой, она решила поступить в
жизни, но при этом выбросить она решила всю тетрадку, а вместо нее завести новую
безупречно правильную, аккуратную, однако, выбранную ею самой, а не обществом,
принципы и устройство которого навешали на данную ей природой красоту столько
ненужных ярлыков. Если продолжать аналогию со школьными тетрадями и жизнью
Евиной подруги, то выброшенная ею тетрадка была исписана до последней свободной
строчки - и записи эти представляли распланированную обществом, причитающуюся
такой красотке жизнь. И хотя такой жизни многие могли лишь позавидовать
(впрочем, как и ее красоте), наша, ненадолго ставшая главной, героиня этой главы
отвергла ее как навязанный ей сценарий, уже потому совершенно чуждый ее
свободолюбивой натуре, по воли судьбы, существование которой она решила также
отвернуть своими отчаянными действиями, заточивший ее в замкнутый круг
стереотипов. Против такой же яркой как и она сама, против такой же однозначной,
но причитающейся ей как законной обладательнице почетного титула идеально
красивой женщины жизни она решила поставить жизнь обыкновенную, ничем не
примечательную, жизнь, затерявшейся в бесконечном и не иссекаемом потоке
повседневных дел домохозяйки. Евина подруга вышла замуж за простого человека, не
наделенного не только красотой, но не отмеченного и особым умом, которой в браке
с ней не искал убежища от навешанных на него обществом ярлыков, от навязанного
жизненного плана, и о мотивах своей супруги даже не догадывался (он не был также
отмечен достаточной проницательностью), а лишь покорно благодарил свою судьбу (и
продолжал искреннее недоумевать) за то, что такая красотка выбрала именно его.
Их брак представлял собой фарс двух несчастных вместе людей, но чем более
несчастливой чувствовала себя желающая убежать от расхожих стереотипов
красавица, тем более рьяно отстаивала она свой выбор, готовя мужу еще более
вкусный завтрак, еще больше интересуясь его неувлекательной работой, исполняя
роль идеальной жены, ибо в своем растущем день ото дня ощущении нехватки
счастья, унылости и тоски она тем не менее не видела главного, от чего так долго
пыталась убежать - обреченности, и жить с этими гнетущими чувствами позволяло ей
лишь ощущение, что свое собственное, выбранное самостоятельно несчастье, гораздо
лучше всех благ, выбранных за тебя и без твоего ведома, и жизнь свободного
человека, выбирающего для себя путь, гораздо ценнее и несомненно лучше, жизни
узника, будь он заточен хоть в золотую клетку.
Красота нашего воображения
Ева сидит на поляне распускающихся цветов, укутанная, точно в нежный, почти
невесомый плед, в аромат их смешавшихся воедино запахов. Рядом лежат ее туфли с
цветными шелковыми лентами, разметавшимися по земле, точно змеи. Ева жмурится от
удовольствия и от чересчур ярких лучей. И хотя она представляет собой такого же
реально существующего человека, как я или ты, мой дорогой читатель, все же, смею
предположить, что ее образ, сошедшей со страниц моего повествования, может
показаться чем-то отвлеченным, эфемерным. И дело тут даже не в недостаточно
четком словесном портрете, нарисованным писателем (а эту часть я учитываю и в
полной мере признаю допущенные тут ошибки, которые и могли, в свою очередь,
привести к такому нечеткому образу, за которым не стоит живой человек), а в
нашем восприятии - мы готовы поглощать информацию полностью, полностью
воспринимать какой-то объект со всеми не допускающими иных толкований
определенными, а потому однозначными деталями лишь по необходимости, когда эти
детали настолько вычурно недвусмысленны, что фактически вынуждают нас принимать
вещи такими, какие они есть. И именно потому что обстоятельства часто давят на
нас всем грузом однозначно трактуемых деталей, наше воображение пытается
отыграться во всем, где допустимо произвольное толкование вещей.
То, что образ Евы во многом будет казаться неуловимой зыбкой проекцией
несуществующего человека было вполне предсказуемым результатом, ибо не имея
достаточно обременяющих его деталей, наше воображение почувствовало себя
хозяином восприятия и начало творить свой собственный портрет нашей героини,
используя для этого только полутона, и именно отсюда проистекает легкость,
призрачность, зыбкость получившегося образа. Как правило, мы любим именно то,
что творит наше воображение, и хотя это зачастую происходит неосознанно, а
потому результат этого процесса тоже представляет собой непредсказуемый для нас
исход, однако ощущение, что мы, словно боги, можем сами додумывать образ,
наделять его теми или иными чертами, доставляет нам удовольствие, и потому любой
неявный, эфемерный образ дороже явно ощутимого, а потому однозначно трактуемого
явления, навязанного нам действительностью вместе со всеми обременительными
деталями. Это как нельзя лучше ощущается, когда мы пытаемся сравнить и
проанализировать (ибо странно было бы пренебрегать этой данной человеку
привилегией путем рассуждений как бы предсказывать будущее, приподнимая слегка
тайную завесу) этап первой влюбленности и последующие этапы, когда, независимо
от того, разгорается ли этой чувство небывалым огнем, или наоборот постепенно
увядает, для нас воспоминания о первых днях нового романа, захватившего нас
нового чувства представляют собой более дорогие воспоминания, ибо в первую пору
зарождающихся отношений наше воображение чувствует полную свободу, с которой
начинает творить воображаемый и любимый образ, который витает в ореоле загадок,
и ощущение того, как многое нам предстоит в нем открыть, заставляет наши сердца
трепетать в предвкушении. Но по мере развития отношений, куда бы они ни заходили
и во что бы они не эволюционировали, наша способность что-то додумывать,
наделять уже хорошо знакомый нам и в достаточной степени изученный образ новыми,
желанными чертами постепенно увядает, испаряясь в количестве открытых со
временем качеств, давящей своей определенностью и неизменностью. И высказав
только что свою неоднократно проверенную на опыте точку зрения, я, с твоего
позволения, мой дорогой читатель, пользуясь твоим исключительным вниманием и
восприимчивостью, которые ты не устаешь демонстрировать на протяжении всего
моего повествования, я посмею сделать более общий, более резкий, и потому
могущий вызвать острую неприязнь и чувство вопиющего несогласия, вывод о том,
что люди любят только то, что творит их воображение, со всем видимым простором
для усовершенствования хрупкого, эфемерного образа, готового принять новые
воображаемые черты словно рождественское дерево, готовое принять дождь мишуры и
пестрящее разнообразие украшений, и это пространство дает нам необходимое как
воздух ощущение свободы. В своих фантазиях мы парим словно птицы, чувствуя
безграничность собственных возможностей, и именно поэтому, любой образ,
созданный в кузнице нашего бескрайнего воображения, неизменно теряет лучшие из
своих качеств, столкнувшись с действительностью, именно поэтому он разлетается
на тысячи хрупких осколков и именно поэтому их звон еще долго продолжает стоять
в ушах, являясь бестактным свидетельством несостоятельности наших иллюзий.
Последние цветы
Ева сидит среди бесчисленных распускающихся цветов, опьяняющих ее своими
душистыми ароматами, и именно о цветах я намерен рассказать в этой главе, но не
об их прелести, свежести, и даже не об их чарующих ароматах. Цветы будут
выступать здесь в роли символа, образа, о которых также как и о цветах я уже
достаточно упоминал на страницах моего повествования. Но только сейчас эти два
понятия тесно переплетутся, и цветы будут выступать в форме образа, хрупкого,
эфемерного, конкретное материальное воплощение которого значит сейчас гораздо
меньше его назначения и сути. То, что я собираюсь сказать на ближайших
страницах, так гармонично бы смотрелось как продолжение и развитие мысли
предыдущей небольшой как всегда, но емкой по содержанию главы, однако,
признаюсь, уже в последний момент, я решил посвятить этому отдельную главу.
Частное и общее неразделимы, однако иногда их разную природу надо подчеркивать -
для этого потребовалась отдельная глава. Общим была идея о том, что люди гораздо
охотнее и легче воспринимают плоды творчества собственного воображения, несмотря
на то, что последние иногда получаются нечеткими и мерклыми, как запотевшее
стекло, усеянное бесчисленным множеством крохотных капель, сквозь которые ничего
не удается рассмотреть, нежели, образы, подаваемые им реальностью, которые
обременяют количеством недвусмысленных черт, груз которых кажется таким
непосильным человеку, жаждущему ощущения свободы восприятия.
И как бы ни была велика важность этого Общего, обсуждаемого нами с тобой, мой
дорогой читатель, уже во второй к ряду главе, в качестве Частного, на свой страх
и риск, я приведу незначительный пример, который, однако, несколько лет назад
запомнился мне своей сопричастностью прекрасному (скоро тебе будет понятно, что
я имею в виду) и своей трогательной нелепостью в мире вещей, подавляющих своей
важностью этот плод человеческого воображения, словно сорняки выживают с клочка
земли крохотный, но прекрасный цветок.
Как я уже неоднократно упоминал, Ева занималась живописью и рисованием с
детства. Ни в художественной школе, ни в более теплом, но далеком от живописи
семейном кругу никто не признавал за ней настоящего таланта художника, однако
все наблюдали интерес к ее работам, в которых отмечали необычность, вызванную
сознательных искажением некоторых деталей, гармоничные цвета и изящные
композиции. Но сколько бы доводов, кажущихся им самим объективными, ни приводили
люди, слывшие как специалистами, так и полными дилетантами в вопросах живописи,
смею предположить, что в работах Евы наибольшее впечатление на них производили
отнюдь не композиция, гармония правильно подобранных цветов и некоторые смелые
преувеличения - все дело было в названиях. Да, именно в них, как бы глупым это
ни казалось сейчас, и уж тем более тогда, взглянувшим на тебя, мой дорогой
читатель, с нескольких строк моего повествования своей нелепостью вырванной из
общего контекста фразы, но это было так - людей больше всего впечатляли названия
и удивительно точное раскрытие их темы на холсте. И снова отложим немного
главное намеченное в этой главе - Частное в вопросе свободы человеческого
восприятия, я перейду к еще более частному, а потому менее общему, и расскажу о
картине, названию которой я уделю особое внимание, вспомнив со слов героини об
истории его происхождения.
Из всех доступных Еве объектов окружающего мира, ее больше всего интересовали
люди, поэтому среди ее работ так много портретов. Первые портреты легко отличить
от выполненных в более поздний период, но отнюдь не потому, что они проигрывали
последним в технике - наоборот, некоторые из них выглядели куда более
продуманным, чем работы выполненные, на пике оттачиваемого мастерства. Первые
портреты можно безошибочно отличить по чересчур красивым людям, изображенным на
них, и потому людям, чью красоту можно назвать определенной, чересчур броской,
не допускающей иного толкования или восприятия. Такими же получались и портреты
- красивые портреты красивых людей, но не более. То, к чему Ева пришла
впоследствии, делало из нее куда более профессионального художника, чем
аккуратно выписанные тени на лице или изгиб бровей и перелив света в волосах.
Она стала писать образы, и тут же ее картины стали более свободными, они
задышали, и позволили вздохнуть людям, на них смотрящим. Мне особенно запомнился
одних портрет, из более поздних образов, историей которого я хотел бы
поделиться.
Как-то Ева разговаривала со своей подругой в момент, когда та сердилась. И пусть
это недовольство, проступающее на ее лице, выглядело слишком человечным, слишком
понятным для того, чтобы вызвать хоть какой-то интерес, однако Еве пришло в
голову название! Она придумала название картины, которое возникало в ее голове
раньше всякого желания взяться за кисть. Спохватившись о том, что так она может
и упустить момент, Ева попросила свою подругу быть натурщицей для портрета.
Подруга согласилась (ибо люди редко отказываются от возможности иметь свой
образ, увековеченный красками на холсте), однако даже сейчас, спустя столько
времени, увидев уже конечное произведение, я не могу не погоревать о столь
прозаичных желаниях, пришедших тогда на ее ум - она потянулась к сумочки за
зеркалом, ибо хотела поправить макияж и прическу. Ева едва успела ее окликнуть,
ибо именно вид растрепавшихся в нервном подергивании головой волос, вид
недружелюбно поблескивающих глаз явил Еве название, данное ею впоследствии
портрету ее подруги. И прежде чем назвать его тебе, мой дорогой читатель, я
вынужден попросить еще несколько минут твоего внимания, чтобы обратить его на
связь между тем, что я рассказываю сейчас, как частным, и тем, что я обсуждал в
предыдущей главе как общим - подруга Евы, совершенно определенный человек,
который в ту минуту был охвачен, как я уже говорил, совершенно понятным, вполне
закономерным для той ситуации (суть которой я опущу по причине того, что она
никак не повлияет на то, о чем я говорю) гневом, однако своим названием Ева
исправила эту ситуацию, превратив и подругу и гнев из обыденных неинтересных изза
своей предсказуемости и определенности понятий в образы недосказанные,
хрупкие, манящие своей безмерной свободой и двусмысленностью. Картину она
назвала "Женщина, недовольная своим решением".
Чудесные метаморфозы, ставшие возможными лишь благодаря одному только названию,
так удивили саму Еву, что впредь она придумывала ситуацию, образ, который
зарождался в ее воображении, и тут же возникало название - такое же емкое, и
вместе с тем безграничное. С тех пор, по крайней мере, в момент написания
картин, для Евы не существовало четко определенных, а потому проявивших себя и
доказавших свое существования с помощью множества фактов вещей и явлений, везде
она искали лишь образы, которые ей хотелось перенести на собственные полотна,
тем самым продлив их возникшую внезапно в воображении, и потому хрупкую,
эфемерную как они сами жизнь.
Такую же жизнь Ева решила продлить цветам, но то были необычные цветы. Нет, не
их красота, и даже не их поистине запоминающихся ненавязчивый как весенний ветер
аромат произвели на нее впечатления, но их статус. Это были последние цветы,
подаренные ей возлюбленным перед тем как они расстались. Сколько бы букетов
всевозможных цветов он ни дарил ей за период их романа, всегда это были просто
цветы, просто знаки внимания, увядающие вместе с чувством в хрустальной вазе, и
в этом качестве Еве они были совершенно неинтересны. И вот когда цветы еще
стояли в вазе, а мужчина, их подаривший, должен был навсегда исчезнуть из жизни
нашей героини, в ней возник образ - образ последних цветов, допускающих
бесчисленное множество толкований - здесь воедино сплетаются нити ведущие к
любви, дружбе и даже смерти - и этот образ, букет не конкретных цветов, но букет
этих чувств Еве захотелось изобразить. Ей не понравилась картина. Она посмотрела
на нее, когда та уже была завершена, а краски начинали медленно сохнуть, и вся
ее поза, выражение ее лица говорили о том, что она - женщина, недовольная своим
решением.
Кто я? Вопрос и честный на него ответ
Сейчас Ева сидит на лугу благоухающих цветов, бескорыстно отдающих свою
неподражаемую красоту глазу, искренне и по-дружески одаривая нас возможностью не
только любоваться ими, но и вдыхать их неповторимый аромат, будоражащий самые
приятные чувства, а впоследствии - при встрече с ним в неожиданном месте, в не
менее непредсказуемое время - самые чуткие, самые полные воспоминания, сейчас,
сидя на поляне, пестрящей самыми разнообразными растениями, Ева находится в
состоянии гармонии, и мало кто мог бы допустить, что незадолго до этого ее
обуревали самые безжалостные, самые яростные думы, которые, раз набросившись на
нашу героиню, так до конца и не вернули ей саму себя. Жестокость этих дум в их
правдивости, ибо правда жжет как крапива, а ярость - в том, что они вечны, ведь
именно вечности приходится отстаивать свое право на существование. Все знают о
том, что многие, да что там! - почти все - вещи в этом мире преходящи, и только
сам факт, саму возможность существования вечности, связывающей воедино всю цепь
событий, причин и следствий, проходящей красной нитью сквозь все бренные вещи,
мы вечно (это слово вкралось сюда не случайно, оно находится на своем
закономерном месте) подвергаем сомнению. К сожалению, то были не преходящие думы
молодости о вечном, о жизни и смерти, о становлении и небытие. То были куда
менее прозаичные, но хищные, набравшиеся сил размышления о том, кто есть Ева для
самой себя.
Мой дорогой читатель, возможно, я уже успел утомить тебя, излагая свой взгляд на
интересную для меня личность нашей героини, за которой мы неотступно наблюдаем,
стараясь не упустить из виду ни одну могущую внезапно стать значимой деталь,
однако, как это ни печально, я так редко приводил здесь соображения самой Евы о
том, что же она представляет, как она видит себя и свою жизнь изнутри и, как ей
иногда кажется, - как, впрочем, показалось бы любому другому человеку,
взявшемуся за такую нелегкую работу как наблюдение за собой, - со стороны.
Сейчас я постараюсь исправить свое упущение, не только потому, что устал
сокрушаться о нем, но прежде всего по той причине, что приведение на этих
страницах рассуждений Евы о самой себе является необходимым для раскрытия
затронутой тут темы.
Как я уже отмечал, Ева ходила в художественную школу. О, не пугайся, мой дорогой
читатель! Я не собираюсь изводить тебя нудными размышлениями о том, что человека
нельзя научить рисовать, но что посещая специализированные школы и курсы он
может лишь отточить свое мастерство, данное ему природой. Я лишь хочу напомнить
про такой важный в жизни Евы факт.
Чем же он так важен? - возможно спросишь ты. Признаюсь, я ожидал этого вопроса и
даже заблаговременно приготовил на него ответ. Я не зря сказал, что факт этот
важен именно для самой Евы, а не для мира, который, сложились обстоятельства
немного по-иному, может быть обрел бы в лице Евы еще одного непревзойденного
художника. Посещение художественной школы как этап в изучении искусства рисунка
важен для Евы, ибо он в огромной степени помог ей с поиском ответа на вопрос о
самоопределении, положившем начало тем самым подтачивающим ее спокойствие мукам.
Дело в том, что однажды Ева задала себе гипотетический вопрос, а, как ты уже,
наверное, заметил, мой дорогой читатель, Еве вообще нравилось размышлять
абстрактно, о том, какой бы смысл имело многое из нашей повседневной
деятельности, если бы не постоянная потребность в деньгах. Иначе говоря, она
спросила себя, что бы стало лишним а что бы по-прежнему имело не только смысл,
но и ценность, в мире, где у каждого было бы столько денег, сколько ему было бы
необходимо. Ведь в этом случае исчезла бы необходимость, а вместе с ней и смысл
и желание, преумножать свой капитал. Следом исчезли бы многие профессии, и люди,
уже успевшие получить дипломы и опыт к тому моменту, больше не смогли бы дать
четкий ответ на вопрос "Кто ты?"
Ни ты, мой дорогой читатель, ни я, к моему величайшему сожалению, не живем в
мире, где каждый бы имел столько денег, сколько хотел, не прикладывая при этом
ни малейших усилий, и ни чем не рискуя, однако внутри своего мира, в картине
своего восприятия происходящего вокруг, иными словами - в своем мировоззрении -
Ева видит себе мир именно таким, не потому что она очень богата и ей не
приходится думать о деньгах, а потому что ей нужен четкий, обстоятельный и
полный ответ на вопрос "Кто я?", ответ, который ничто не смогло бы поколебать.
Ева имеет профессию, имеет работу, совсем с ней не связанную, как это часто
бывает, но наша героиня упорно отказывается (и в этом я ее искренне поддерживаю)
отождествлять себя со своей работой. Именно поэтому она с завидной
настойчивостью, демонстрируя поистине железную силу волю, мотивированную, к тому
же, благородным желанием найти и отстоять у себя же самой свое призвание,
продолжает занятия рисунком, и подтверждением ее заслуг являются несколько
выпущенных книг (я не буду их называть), к которым Ева выполнила иллюстрации.
Вот почему безжалостные думы, продолжающие подтачивать Евино спокойствие, всетаки
не могут основательно поколебать его, разрушить то волшебное состояние
гармонии, достигнутой Евой, преодолевшей много препятствий и нашедшей множество
ответов на самые разнообразные вопросы, но главным вопросом, на которой Еве
удалось найти честный, истинный, обстоятельный ответ является вопрос "Кто я?"
Dubito ergo sum
Несмотря на многочисленные заслуги философа и математика Рене Декарта, самой
известной его фразой, пожалуй, является постулат "Сомневаюсь, следовательно,
существую". Декарт не был творцом загадочных афоризмов - конечной целью его
деятельности было осмыслить, вникнуть в саму суть глубинных явлений, а потом
четко, ясно и логично (он все-таки был математиком) истолковать понятое,
привести четкую схему взаимосвязи понятий. Рассуждением, поясняющим смысл
приведенного известного высказывания, является следующая логическая цепочка
выводов: наше "Я", считает Декарт, нельзя подвергнуть сомнению, т.к. само
сомнение в своем бытие доказывает существование сомнения, а значит и
сомневающегося Я.
Еве, как человеку не просто образованному, а долгое время увлекавшемуся
философией, известно не только приведенное выше, всем знакомое, но мало кем
понятное, высказывание, но и логический вывод его доказательства. Однако Еве,
как человеку любознательному, свойственно не столько принятие и следование чужим
теориям, сколько изобретений своих собственных. Так и в случае с Декартом, наша
героиня его перефразирует, ее позиция такова - Я сомневаюсь в себе,
следовательно я не существую.
Возможно тебе, мой милый читатель, покажется слишком категоричной данная
формулировка, слишком ограниченной и неправомерной в расцвете своего
неприкрытого идеализма, не обладающая благозвучием и многогранной сущностью
формулировки Декарта. Однако в отличие от него, Ева не имеет возможности
исповедовать свои воззрения среди широкого круга слушателей и читателей, более
того, она поделилась своими взглядами со мной не потому, что в них был хотя бы
малейший намек на пропаганду, а только лишь потому, что она испытывала
необходимость поговорить с кем-то по душам. В глубине души она понимает, что
стремление к идеалу ценно не потому, что он достижим, ибо идеалом он и является
в силу огромной разрыва, который нас отделяет от него, а как раз наоборот -
потому что это что-то далекое, недостижимое, но как многое из недостижимых вещей
- вечно желанное. То, что можно наречь тривиальным идеализмом, и дав этому
явлению столь уничижительное определение, немедленно высмеять, можно также,
заглянув глубже в суть явления, назвать личной самокультурой и попыткой
самосовершенствования. Перефразировав Декарта, как бы перевернув смысл его
высказывания с ног на голову, Ева хотела сказать, что она не чувствует своего
существования, коль скоро не является тем идеалом, к которому стремится.
И тут ты, мой внимательный и чуткий читатель, без сомненья сразу же заметишь,
что такой подход говорит прежде всего о том, что человек не принял себя таковым
какой он есть на самом деле. Что поведанный мною эпизод с Евиным автопортретом
являет собой лишь часть взгляда человека на себя как бы со стороны. Однако
предчувствуя возможное зарождающееся в тебе ощущение неразделенности идеи и
упрека, я хотел бы предотвратить лишнее недопонимание, заметив только, что
взгляд на себя со стороны призван вовсе не к бесполезному самоанализу, как-то
часто бывает, если взгляд этот является заранее предрешенным, т.е. призванным
что-то оправдать или скрыть, в этом же случае он проводится с единственной целью
- сравнить себя с идеалом, пусть и недостижимым полностью, но к которому можно
хотя бы приблизиться.
Так Ева изобрела свою формулу самоконтроля и дисциплины. И как ее друг, и прежде
всего человек, который во многом ее понимает, поддерживает ее взгляды и сам
зачастую разделяет их, я могу сказать, что такой способ на примере Евы
оказывается действенным, ибо сколько я знаю ее, на протяжении всего времени она
следит за развитием своей личности, подчинив это развитие внутренней дисциплине
и контролю, ведь как человек разумный, она прекрасно понимает, что человек -
подобен мягкой глине, вопрос остается только в том, кто является скульптором.
Можно смеяться над наивными идеалистами с их недостижимыми идеалами, не замечая
при этом, что пока мы смеемся, скульптор в лице наших знакомых, а зачастую и
самой жизни может лепить из нас то, что будет выгодно прежде всего им.
Притягательность философии
Красота философии сходна с красотой свободы, отсутствием границ. И потому она
являет собой единое целое. Запутавшись в нитях нашего наследуемого сознания и
предрассудков, говоря о "Едином целом" мы не мыслим его без границы, вырезающей
этот объект из общего контекста. Объект внутри этой границы и объект вне ее
различны и имеют не более общих черт, чем тень и порождающий ее предмет. Тень
двухмерна. Сухая, невыразительная плоскость, которую
...Закладка в соц.сетях
