Жанр: Детектив
Русская княжна Мария 3. Ведьма черного озера
...омил. Недосуг мне с тобою препираться. Не
пороть же
тебя, в самом деле!
- То-то, что не пороть, - пробормотал приказчик. - Пороть-то и не за что!
- Заворачивай-ка ты оглобли, - будто не слыша его, продолжала княжна. -
Вези свой
лес куда хочешь, поступай с ним как знаешь. Хоть с кашей его ешь, мне
безразлично. Задаток
вернешь моему управляющему. Прощай, любезный.
- Да как же?! - возопил приказчик таким голосом, будто его грабили средь
бела дня. -
Как же, ваше сиятельство? Куда ж мне столько леса?! Не губите! Детей моих
пожалейте!
Он бухнулся на колени и так истово воткнулся лбом в землю, словно хотел
посмотреть,
что находится под нею. Княжна отступила на шаг, спасая подол, в который норовил
вцепиться
приказчик, и брезгливо поморщилась. Мужики-возчики ухмылялись уже в открытую, и
было
видно, что они получают истинное наслаждение от происходившей сцены.
- Ступай, ступай, - сказала Мария Андреевна. - Обирать себя я не позволю
даже ради
твоих детей, которых у тебя, кстати, нет.
- Помилуйте, ваше сиятельство, - взмолился приказчик, поняв наконец, что
дело не
выгорело: хрупкая семнадцатилетняя барышня на поверку оказалась тверже стали, и
с устным
счетом у нее, как выяснилось, был полнейший порядок. - Помилуйте, матушка, бес
попутал!
- Сие мне ведомо, - сказала княжна. - Ладно, на первый раз прощаю. Ступай к
управляющему, получишь пятьсот рублей. Да пусть лес выгружают поскорее!
Уладив вопрос с лесом, необходимым для ремонта восточного крыла дома, она
повернулась к приказчику спиной и, не слушая его униженных благодарностей,
удалилась в
свои покои. Она чувствовала себя так, словно вывалялась в грязи, хотя и
понимала, что
поступила правильно. Поставить вороватого приказчика на место было необходимо,
но,
торгуясь с ним, Мария Андреевна чувствовала себя униженной. Вывод напрашивался
сам
собою: нужно было срочно менять управляющего. Эконом, который позволяет первому
встречному проходимцу обирать свою хозяйку, либо ни на что не годен, либо сам
нечист на
руку. В любом из этих случаев его надобно гнать взашей.
В поисках успокоения она прошла в библиотеку. Стоявшие вдоль стен до самого
потолка
стеллажи, битком набитые книгами, всегда оказывали на нее умиротворяющее
воздействие.
Под золочеными корешками скрывались сокровища человеческой мысли, накопленные за
многие столетия. Рядом с этим вековым опытом собственные проблемы всегда
казались Марии
Андреевне мелкими и незначительными.
Княжна прошла вдоль полок, легко ведя рукой по темному золоту корешков,
выбрала
книгу, села в кресло и попробовала читать, но через пять минут бросила эту
затею. Мысли
разбегались, она никак не могла сосредоточиться на чтении; величественные строфы
давно
умершего поэта сегодня казались ей чересчур напыщенными и ненужно вычурными, а
слова и
поступки героев, некогда вызывавшие слезы, нынче выглядели глупыми и
надуманными.
Отчаявшись найти утешение в поэзии, Мария Андреевна взяла лежавший на столе
открытый трактат по экономике и попыталась забыться среди моря цифр и графиков.
Премудрость сия более не казалась ей бессмысленной тарабарщиной, в ней была
стройность,
была даже красота, доступная далеко не всякому; чего в ней не было, так это
тепла, в котором
так нуждалась сейчас Мария Андреевна.
Закусив губу и нахмурив брови, сидела она над забытой книгой. Взгляд ее был
устремлен
в будущее, которое сейчас представлялось ей бесконечно длинной чередой дней,
наполненных
утомительной борьбой - борьбой, в которой княжна не видела никакого смысла,
никакой
радости. Свойственные ее возрасту мечты и светлые надежды как-то вдруг
потускнели и тоже
казались пустыми и никчемными; трепетное, незнакомое ранее чувство, которое
вызывал в ней
Вацлав Огинский, было на самом взлете опалено пламенем войны. Вацлав исчез в
дымном
зареве войны, и от него уже давно не было никаких вестей. Оставшийся в памяти
княжны образ
безусого корнета в потертой юнкерской куртке и с офицерской саблей, казавшейся
для него
слишком большой и тяжелой, мало-помалу тускнел, теряя яркость и
индивидуальность. Во
время своей последней встречи они не успели даже по-настоящему поговорить.
Вацлав
Огинский, каким его знала когда-то княжна, давно перестал существовать,
превратившись в
мужчину, в сурового воина, с коим Мария Андреевна была едва знакома. Даже
мысленно
связывать свою судьбу с этим полузнакомым человеком казалось Марии Андреевне
чересчур
наивным и самонадеянным. Да, воспоминания о Вацлаве согревали ей душу и вызывали
в ней
смутное волнение; но каково-то его отношение к ней? Да и жив ли он, Вацлав?
Словом, более всего Марии Андреевне хотелось сейчас взять ружье, выйти на
задний двор
и извести еще пару фунтов пороху и свинца, окончательно превратив в решето
золоченую
французскую кирасу. Но на заднем дворе гремели сгружаемые доски и раздавались
громкие
голоса возчиков, коим незачем было видеть, как чудит их сиятельство. И без того
уж о ней чего
только не рассказывают!...
Дверь библиотеки негромко стукнула, и в комнату, шлёпая босыми пятками по
паркету,
вошла горничная.
- Ваше сиятельство, там вас какой-то офицер спрашивают, - доложила она. -
Имени
не говорят, просят принять. Молодые, в шнурах, при сабле...
Мария Андреевна медленно встала, уронив лежавшую на коленях книгу и даже не
заметив
этого. Сердце у нее билось тревожно и гулко, щеки раскраснелись. Бестолковый
доклад
горничной прозвучал для нее голосом провидения. Могло ли так случиться, что там,
у порога,
стоял Вацлав, о котором она только что вспоминала с такой тоской? Неужели ее
мысли на
самом деле были предчувствием?
Только сейчас Мария Андреевна поняла, до какой степени ей все это время не
хватало
постоянной поддержки верного друга, на которого можно было положиться во всем. И
вот этот
друг, кажется, вернулся издалека - пусть на короткое время, но все-таки, всетаки...
Надежда была так сильна, что княжна даже не задумалась о том, почему
явившийся столь
неожиданно офицер отказался назвать свое имя. Вопрос этот промелькнул в ее
сознании, но тут
же был отброшен, как неприятный и вызывающий ненужное беспокойство. В конце
концов, она
слишком устала сомневаться, подозревать и заранее продумывать последствия; для
разнообразия ей хотелось хотя бы немного просто пожить.
- Проси, - велела она Дуняше. - Проси немедленно. Что же ты стоишь?
Она нарочно не стала спрашивать у горничной, как выглядит нежданный гость.
Судя по
румянцу, пятнами горевшему на щеках Дуняши, офицер был не только молод, но и
весьма
недурен собой. Шнуры, о которых упомянула горничная, должны были прямо указывать
на
гусара - словом, все, что услышала и о чем догадалась до сих пор княжна, целиком
укладывалось в образ Вацлава Огинского, и Мария Андреевна, сама о том не
подозревая,
боялась, что дальнейшие расспросы послужат причиной разочарования.
Горничная убежала, и вскоре за дверью послышался твердый стук сапог. Стук
этот был
какой-то неровный и чересчур частый - можно было подумать, что у гостя три ноги.
Не успела
Мария Андреевна удивиться этому странному обстоятельству, как дверь библиотеки
распахнулась и на пороге показался человек, столь настойчиво добивавшийся
свидания с
княжною.
Мария Андреевна с трудом подавила горестный вздох, ибо, как и следовало
ожидать,
перед нею стоял отнюдь не Вацлав Огинский. Правда, это тоже был гусар, и
довольно молодой,
но выглядел он много старше Вацлава, и венгерка на нем была совсем другого
цвета, нежели та,
которую княжна видела на Огинском во время своей последней встречи с ним. Офицер
был
черноволос и гладко выбрит; при ходьбе он заметно прихрамывал и по этой причине
основательно налегал на толстую полированную трость с рукояткой в виде собачьей
головы.
Глаза у него были слегка раскосые, что придавало его смуглому лицу восточный
вид; на миг
эти черные, мерцающие, как угли, глаза задержались на тонкой фигуре княжны с
выражением
почти болезненного изумления; возникла довольно неловкая пауза, в течение
которой хозяйка и
гость не слишком учтиво разглядывали друг друга. В следующее мгновение офицер,
осознав,
как видно, неловкость своего положения и овладев собою, склонился перед Марией
Андреевной в глубоком поклоне.
- Прошу простить меня, сударыня, - заговорил он звучным, не лишенным
приятности
голосом. - Боюсь, мое вторжение дурно характеризует меня в ваших глазах, но
поверьте, что
лишь крайняя необходимость вынудила меня приехать сюда, не будучи
представленным.
- Так представьтесь, сударь, - сказала Мария Андреевна. - Приличия хороши,
когда не
мешают делу. А ведь у вас ко мне дело, не так ли?
- Увы. - Офицер еще ниже склонил голову. - Дорого бы я дал, сударыня, чтобы
у меня
не было этого дела! Но позвольте рекомендоваться: Ахтырского гусарского полка
поручик
Юсупов. Я к вам с поручением от поручика Огинского.
- От Вацлава?! - не сумев сдержаться, воскликнула княжна. - Боже мой, что
же вы
раньше не сказали! Но сядьте, прошу вас. Я вижу, что вам больно стоять. Вы,
очевидно,
ранены?
- О, сущий пустяк, - сказал поручик Юсупов, - не извольте беспокоиться. Я и
впрямь
нахожусь в отпуску по ранению, однако вам не следует обо мне тревожиться.
Поза его, однако, столь явно противоречила словам, что княжна поспешила
сесть сама,
дав поручику возможность опуститься в кресло, не нарушая при этом этикета.
- Вы можете курить, если хотите, - сказала она и, кликнув горничную, велела
подать
вина.
Поручик с видимым удовольствием последовал приглашению и, достав откуда-то
кисет,
принялся набивать простую глиняную трубку, темную и обгорелую. Делал он это с
такою
неторопливостью, что у княжны поневоле родилось подозрение: уж не тянет ли он
время? В ее
душу начал закрадываться страх, и догадки, одна ужаснее другой, хороводом
зароились в
мозгу. Тогда княжна взяла себя в руки и, как бывало уже не раз, отчаянно
бросилась прямо
навстречу своему страху.
- Вы сказали, что имеете ко мне поручение от Вацлава Огинского, - сказала
она
ровным голосом. - Говорите же, прошу вас. Здоров ли он?
Поручик опустил трубку, которую только что собрался раскурить, и спрятал
глаза.
- Прошу простить меня, сударыня, - сказал он, вертя трубку в руках и упорно
глядя в
пол. - Боюсь, известие, доставленное мною, причинит вам боль. Будь моя воля, я
бы ни за
что... Эх!... - воскликнул он в сердцах и хватил себя кулаком по колену.
- Прошу вас, сударь, - заметно побледнев, проговорила княжна, - заклинаю
вас, не
мучьте меня. Скажите скорее, что произошло? Вацлав ранен? Быть может, ранен
тяжело?
Говорите же, сударь, прекратите, наконец, эту пытку!
Поручик крякнул, спрятал в карман набитую трубку и неловко поднялся, тяжело
опираясь
на трость. Вытянувшись, как на плацу, он посмотрел Марии Андреевне прямо в
глаза, и та
прочла в его взгляде правду раньше, чем Юсупов заговорил.
- Увы, сударыня, поручик Огинский мертв. Он умер на моих руках и перед
смертью
умолял меня, своего друга, передать вам это печальное известие. Клянусь всем
святым,
сударыня, в моей жизни не было более тяжкого поручения! Если бы я был в силах
хоть как-то
облегчить ношу, которую против собственной воли взвалил на ваши хрупкие плечи...
- Как это произошло? - стеклянным голосом спросила Мария Андреевна, оставив
без
внимания уверения поручика Юсупова в сочувствии и преданности - уверения,
которых он
еще не успел как следует начать.
Во взгляде Юсупова что-то изменилось. Сначала в нем промелькнуло немое
изумление, с
которым он глядел на княжну в первые секунды встречи, а затем оно сменилось
уважением -
тем особым уважением, с которым бывалый воин смотрит на слабого,
обескровленного,
окруженного со всех сторон, но продолжающего мужественно биться противника.
- Рядом с ним взорвалась граната, - сказал он после непродолжительной
паузы. - Наш
отряд, возглавляемый поручиком Огинским, попал в засаду у реки. Нас буквально
расстреляли
в упор, и спастись удалось очень немногим. - Тут он заметил непроизвольное
движение
княжны и поспешил погасить огонек надежды, вспыхнувший было в ее глазах. - Но я
ушел
лишь после того, как Вацлав испустил последний вздох. Его душа отлетела вместе с
вашим
именем, сударыня, и теперь, глядя на вас, я понимаю причину этого.
Княжна повернулась к нему спиной и отошла к окну, пережидая странное,
незнакомое ей
прежде состояние. Мир неожиданно потемнел перед ее глазами, как будто Мария
Андреевна
смотрела на него через закопченное стекло; все звуки отдалились и достигали ее
ушей как
будто сквозь вату или из соседней запертой комнаты; тело сперва сделалось
непослушным, а
потом и вовсе куда-то пропало. Княжна отрешенно подумала о том, что так бывает,
наверное, за
секунду до того, как человек падает в обморок. В течение какого-то времени она
вертела в уме
это слово - "обморок", вдруг сделавшееся простым и понятным: обморок - морок,
наваждение...
Потом мутная пленка перед ее глазами лопнула, медленно, словно нехотя,
разойдясь в
стороны, и княжна увидела прямо перед собою белое кружево оконной занавески, а
за нею -
промытое до полной прозрачности стекло и густую зелень парковых деревьев. Следом
вернулись звуки, а вместе с ними и ощущение собственного тела - молодого,
сильного, до
неприличия здорового, способного справиться с любым обмороком, с любым
наваждением. На
мгновение в Марии Андреевне вспыхнула острая ненависть к собственному телу,
которое
упрямо продолжало жить и после смерти дорогих ей людей. Но потом и это чувство
прошло,
сменившись уже знакомым ощущением пустоты, образовавшейся на месте чего-то
привычного
и родного. Так было после смерти старого князя; так было, когда полковник
Шелепов сообщил
ей о гибели Федора Дементьевича Бухвостова, и так же было теперь, когда
незнакомый
поручик с раскосыми монгольскими глазами принес печальное известие о Вацлаве.
Из собственного опыта княжна знала, что с этим непреходящим ощущением
пустоты
можно жить, но ей вдруг сделалось интересно: сколько потерь может вынести
человек, прежде
чем лишится рассудка? Порой ей начинало казаться, что этот миг недалек; то же
самое она
чувствовала и сейчас.
- Что он сказал? - спросила она, медля поворачиваться к гостю лицом. - Что
именно
он просил вас передать мне?
Юсупов переступал с ноги на ногу, не отрывая изумленного взгляда от прямой
спины и
гордо приподнятой головы юной княжны. Ему подумалось, что кое-кто сильно ошибся
в
отношении этой девицы. "Тут возможно одно из двух, - подумал он. - Либо ее
любовь к
этому неизвестному мне поляку была вовсе не так сильна, как говорят, либо свести
княжну с
ума будет сложно. Ха, сложно! Боюсь, человек с таким самообладанием тронется
умом в самую
последнюю очередь. Но какова!... Право, достойна восхищения".
- Я восхищен вашим мужеством, сударыня, - совершенно искренне сказал
поручик
Юсупов, обратившись к спине княжны, которая по-прежнему смотрела в окно. - Что
же до
последних слов Огинского... Боюсь, он не успел договорить до конца. "Скажи
княжне Марии"
- таковы были эти слова, и, произнеся их, он испустил дух. Думаю...
- Как же вы узнали, - по-прежнему глядя в окно, за которым не было ничего
интересного, перебила его княжна, - что его слова были обращены именно ко мне,
княжне
Марии Вязмитиновой? Мария - весьма распространенное имя среди христиан, и не
только на
Руси.
Пользуясь тем, что княжна на него не смотрит, Юсупов озадаченно поиграл
бровями.
Такого вопроса он как-то не предвидел; он, этот вопрос, более всего напоминал
ловушку, в
которую поручик забрел по неосмотрительности, недооценив противника. Однако
медлить с
ответом было нельзя, дабы недоумение княжны не переросло в подозрение, а
подозрение - в
уверенность.
- О, - сказал Юсупов, - но это же так просто, сударыня! Неужто вы думаете,
что
Огинский мог не рассказывать о вас мне, своему ближайшему другу, с которым делил
поровну
кров, пищу и все превратности войны? Неужто вы думаете, что кто-то, встретив вас
и
поговорив с вами в течение минуты, сможет потом удержаться от восхищенных
описаний
вашей внешности, вашего обаяния, манер и острого природного ума, проглядывающего
в
каждом вашем слове? Я множество раз слышал от Огинского рассказы об ангеле,
светлый образ
которого он повсюду носил в своем сердце; и как мог я не догадаться, о ком идет
речь, когда он
перед смертью произнес ваше имя?
Княжна неожиданно повернулась на каблуках и устремила на лицо поручика
пристальный
испытующий взгляд. Юсупов, однако, успел приготовиться и встретил этот взгляд
без тени
замешательства. Эта забава начинала казаться ему не лишенной интереса.
- Никогда не думала, что Вацлав Огинский был хвастлив, - произнесла княжна.
Она
была бледна, в глазах горел мрачный огонек, слегка напугавший Юсупова.
Поручик склонился, прижав ладонь к сердцу.
- Сударыня, - воскликнул он, - мне жаль, если слова мои были вами неверно
истолкованы. Во всем, что говорил о вас мой друг Огинский, не было и тени
непочтительности.
Напротив, он всячески превозносил вас, как будто вы не человек, а вот именно
ангел. Увы,
сравнение избитое, но иного я просто не в силах подобрать. Поймите, сударыня,
что перед
лицом смерти люди спешат поделиться друг с другом самым дорогим, самым светлым,
что у
них есть.
Княжна медленно склонила голову в полном достоинства поклоне, и Юсупов
вновь
поймал себя на том, что любуется ею. Удержаться от этого занятия в присутствии
княжны
Вязмитиновой было трудно, а пожалуй, и невозможно, и Юсупов подумал, какая всетаки
скотина этот липовый лейб-гусар и как низко пала высокородная княгиня Зеленская.
Впрочем,
выбирать ему не приходилось, по крайней мере пока. Сначала нужно было
разобраться в
запутанной сути происходящего, а после уж принимать окончательное решение.
- Благодарю вас, сударь, - сказала Мария Андреевна. - Известие,
доставленное вами, и
впрямь тяжело для меня, но вы сумели смягчить удар. Видно, вы и впрямь любили
Вацлава.
Воистину, настоящая мужская дружба достойна восхищения. Ей не страшны никакие
преграды;
истинные друзья всегда найдут возможность поверить друг другу свои тайны, даже
если служат
в разных полках и воюют в ста верстах друг от друга.
Юсупов - или, если угодно, Савелий, лакей княгини Аграфены Антоновны
Зеленской -
испытал такое чувство, будто его среди бела дня совершенно неожиданно хватили по
лбу
оглоблей. В глазах у него на миг потемнело, а под языком возник неприятный
медный привкус,
как будто он долго сосал дверную ручку. Да, он и впрямь недооценил противника,
как если бы,
вызвав на дуэль зеленого новичка, внезапно получил сокрушительный рубящий удар,
легко
смявший его хитроумную защиту. Вот те на! Кто же мог подумать, что дворянская
девица
семнадцати лет способна не только удержаться на ногах после такого известия, но
еще и
разобраться в многочисленных нашивках, выпушках и галунах, коими изобилует
военная
форма? Кто, черт подери, мог хотя бы предположить, что барышня, получившая столь
утонченное воспитание, отважится прямо в глаза выказать недоверие гонцу, который
принес ей
столь скорбную весть? Кто мог ожидать, что это будет сделано столь мастерски и
внезапно?
Что ж, теперь по крайней мере Юсупов понимал, откуда бралось выражение
звериного
страха, появлявшееся в глазах княгини Зеленской всякий раз, стоило той
заговорить о княжне
Вязмитиновой. Старая крокодилица отлично знала, с кем имеет дело, и только ее
неуемная
алчность заставляла ее действовать наперекор страху.
- Простите, сударыня, - сказал он. - Боюсь, между нами вышло недоразумение.
Я
забыл - вернее, просто не счел нужным упомянуть о том, что Вацлав Огинский погиб
буквально за два дня до получения мною перевода в Ахтырский полк, где мой родной
дядюшка
командует эскадроном. Он давно звал меня к себе, а после смерти Огинского у меня
более не
осталось причин для отказа. Еще раз покорнейше прошу меня простить. Мне попросту
не
пришло в голову, что вы можете заметить различия в форме, оттого-то я и не
упомянул о том,
что казалось мне незначительной деталью.
- Простите и вы меня, сударь, - сказала княжна. - У меня и в мыслях не было
оскорбить вас подозрением. Просто я, наверное, искала повода вам не поверить...
Простите
великодушно!
После того как недоразумение благополучно разрешилось, они поговорили
совсем
недолго. Поручик, хоть и не был поручиком, старался держаться в рамках
возложенной на себя
роли. Роль требовала от него деликатности и предупредительности. Получившая
столь
чувствительный удар княжна наверняка хотела поскорее остаться одна, и Юсупов,
игравший
галантного кавалера и воспитанного человека, не мог игнорировать это желание.
Посему
задержался он ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы получить от княжны
приглашение бывать в доме. Добившись этого приглашения, Юсупов откланялся, сел в
наемный экипаж и покинул усадьбу, старательно сохраняя на лице скорбное
выражение.
Княжна покинула усадьбу почти сразу же вслед за ним, держа путь к Черному
озеру. Ей
нужно было выплакаться наедине с собой, но на сей раз из этой затеи ничего не
вышло. Едва
спрыгнув с коня на берегу, она вдруг услышала в кустах неподалеку громкий шорох
и треск
ломающегося под чьей-то ногой хвороста, а вслед за тем до ее слуха донесся
глухой топот
конских копыт по тропе. Топот быстро удалялся и вскоре совсем затих в отдалении,
но княжна
еще долго смотрела в ту сторону, кусая губу и озабоченно хмуря тонкие брови.
Глава 8
Пан Кшиштоф сидел на большом камне, поросшем седым мхом, и, попыхивая
зажатой в
углу рта трубкой, точил саблю. Камень лежал на небольшой поляне в лесу; вокруг
него из мха
торчали тонкие стволы молодых сосенок, а рядом стеной стоял густой лес. До
дороги было не
более двухсот шагов, но она ничем не напоминала о себе, сколько ни вслушивался
Огинский в
лесную тишину.
Лицо пана Кшиштофа в обрамлении волнистых соломенных кудрей было задумчивым
и,
несмотря на приклеенные под носом фальшивые усы, сохраняло свою хищную красоту.
Эта
красота заставляла чаще биться сердца многих женщин - во всяком случае, до тех
пор, пока
женщины не узнавали пана Кшиштофа поближе.
Какова бы ни была биография пана Кшиштофа и как бы низко ни пал он в глазах
окружающих, сейчас его вид внушал уважение. Сидя на обомшелом валуне с саблей на
коленях, рослый лейб-гусар был по-настоящему красив, хоть картину с него пиши.
Брусок раз
за разом с шорохом и коротким лязгом касался голубоватой, сверкающей, как
зеркало, стали;
трубочный дым рваными облачками поднимался над левым плечом Огинского, путался в
накладных бакенбардах и без следа рассеивался в прозрачном послеполуденном
воздухе.
Навешанные на грудь лейб-гусарского доломана ордена мелодично позванивали при
каждом
движении, высокие сапоги поблескивали сквозь тонкий слой дорожной пыли, тускло
золотились витые гусарские шнуры. Кожаная повязка, обыкновенно закрывавшая левый
глаз
пана Кшиштофа, сейчас была сдвинута на лоб, пустая перевязь, что поддерживала
его левую
руку, ненужно болталась на шее. Проводя бруском по лезвию сабли, пан Кшиштоф
хмурился:
дела его продвигались очень медленно.
К тому же создаваемый им героический образ опостылел Огинскому хуже горькой
редьки.
В грязном трактире, где он вынужден был отсиживаться, этот образ действительно
был
неуместен и привлекал к себе слишком много внимания. Появление в окрестностях
Смоленска
княгини Аграфены Антоновны спутало Огинскому все планы. Он давно снял бы эти
яркие
попугаичьи перья, если бы не поручик Юсупов, который был бы сильно удивлен,
заметив, что
его кредитор вдруг не только сменил одежду и цвет волос, но и излечился от своих
увечий.
Время от времени на вспотевшую шею пана Кшиштофа садились охочие до крови
комары, заставляя цедить сквозь зубы проклятья и подвергать себя
рукоприкладству. Жесткий
камень резал зад; близилось время обеда, и пустой желудок периодически напоминал
о себе
голодным ворчанием. Пан Кшиштоф с большим раздражением вспоминал Мюрата,
отправившего его сюда с миссией, которая, как обычно, только на первый взгляд
казалась
простой. Так бывало всегда: пойди туда, застрели того; поезжай сюда, привези
это; сделаешь -
увидишь небо в алмазах, а не сделаешь - пеняй на себя... Казалось бы, чего
проще? Но всякий
раз простые и понятные поручения маршала оборачивались чем-то наподобие приказа
достать
луну с небес или раскурить сигару от солнца. Э, да что там пенять на Мюрата!
Ведь маршал
держал при себе пана Кшиштофа Огинского как раз для таких поручений, с которыми
не мог
бы справиться никто, кроме него. Жаль только, что в последнее время эта высокая
честь
перестала казаться Огинскому такой уж высокой; да и было ли это на самом деле
честью?
Его невеселые размышления были прерваны послышавшимся совсем рядом хрустом
сухой ветки.
Пан Кшиштоф поспешно сдвинул обратно на глаз повязку и продел левую руку в
петлю
перевязи. После этого он принял картинную позу, опершись правой рукой на эфес
сабли, и
устремил взгляд единственного глаза на заросли молодого сосняка, откуда
послышался
встревоживший его звук.
Вскоре колючие сосновые лапы зашевелились, и перед паном Кшиштофом предстал
его
должник, поручик Ахтырского полка Юсупов. Поручик по обыкновению помогал себе
при
ходьбе тростью, не только опираясь на нее, но и раздвигая ее концом ветки. Кивер
поручика
был низко надвинут на глаза, подбородочная чешуя застегнута - очевидно, чтобы не
потерять
головной убор, зацепившись за ветку. Левая рука Юсупова придерживала на бедре
эфес сабли,
а лицо выглядело бледным и озабоченным. Он вел верховую лошадь, которая, завидев
пасшегося поодаль жеребца пана Кшиштофа, издала приветственное ржание. Жеребец
откликнулся, заставив пана Кшиштофа раздраженно дернуть фальшивым усом.
- Проклятые скоты, - пробормотал он. - Неужели нельзя помолчать?
Впрочем, сказано это было совсем тихо - так, чтобы не услышал Юсупов.
- Однако вас нелегко отыскать, - сказал поручик, набрасывая поводья на
ближайший
сук и довольно небрежно салютуя пану Кшиштофу. - Что за странная идея -
назначить
встречу в этой глуши?
- Судя по тому, как вы подкрались, отыскать меня вам было не так уж сложно,
-
суховато ответил О
...Закладка в соц.сетях
