Жанр: Детектив
Русская княжна Мария 3. Ведьма черного озера
...опитаны им
насквозь, от
него происходили и им же заканчивались. Страх поселился в душе пана Кшиштофа в
тот самый
миг, когда Мюрат уведомил его о цели предстоящей поездки, с присущей ему
великолепной
небрежностью назвав имя княжны Вязмитиновой. На берегу озера страх многократно
усилился,
почти превратившись в панику, но причиной этого страха была не столько княжна,
сколько
сама страна, в коей княжна обитала, - огромная, равнодушная, лениво сглотнувшая
великую
армию французов, как удав глотает беспомощного кролика. Пан Кшиштоф вдоволь
помотался
по просторам этой страны; повсюду здесь были люди, которые его знали и помнили,
и встреча с
любым из них могла закончиться для Огинского самым плачевным образом. Княжна
Вязмитинова была страшным противником, но страна... О, страна была страшнее
целого
батальона таких княжон, и с того момента, как пан Кшиштоф переступил границу, он
не
переставал бояться даже во сне.
Впрочем, все сказанное вовсе не означает, что пан Кшиштоф Огинский был ни
на что не
способен. С малолетства страх и ненависть были движущими силами его натуры, как
у иных
людей любовь и доблесть. Огинский умел жить со своим страхом; сплошь и рядом он
даже
умел им управлять, а при надлежащем обращении из страха можно извлечь даже
больше
пользы, чем из самой беззаветной доблести.
Посасывая сигару, пан Кшиштоф ждал наступления темноты и, чтобы скоротать
время,
лениво размышлял о многих вещах сразу. С презрительной усмешкой вспоминал он о
своей
жене - не первой и, наверное, не последней из глупых баб, которые пытались
заарканить этого
прожженного авантюриста. Да, княжна Ольга Аполлоновна Зеленская, с которой пана
Кшиштофа обвенчали едва ли не под дулом пистолета, была не первой его женой, но
зато, без
сомнения, самой глупой и безобразной из всех женщин, с коими Огинскому
доводилось
когда-либо иметь дело. Вспоминая свое краткое, продлившееся не более двух
месяцев
супружество, пан Кшиштоф не мог сдержать дрожи омерзения. Как-то раз, ночуя в
постоялом
дворе, еще более захудалом и грязном, чем этот, Огинский краем уха подслушал
сказку, в
которой говорилось о заколдованной принцессе, превращенной при помощи злых чар в
лягушку. По ночам сие земноводное сбрасывало лягушечью кожу и снова превращалось
в
прекрасную принцессу; увы, с Ольгой Аполлоновной, законной супругой пана
Кшиштофа,
ничего подобного не происходило, и Огинский бежал от нее, как только оправился
после
ранения. Нелепое это создание вполне могло обретаться где-то неподалеку:
огромное состояние
княжны Вязмитиновой притягивало семейство Зеленских с той же неодолимою силой, с
какой
земная твердь притягивает подброшенный к небу камень. Княгиня Аграфена Антоновна
до сих
пор, наверное, не рассталась со своей бредовой идеей заполучить права опекунства
над не
достигшей совершеннолетия княжной, и, подумав об этом, пан Кшиштоф усмехнулся:
нужно
было совсем лишиться рассудка, чтобы мечтать об этом. Дела князя Аполлона
Игнатьевича
Зеленского, так называемого тестя пана Кшиштофа, были таковы, что ему не
доверили бы
опеку и над деревенскою козою. Чего греха таить, пан Кшиштоф тоже приложил к
этому руку,
но обвинять в разорении семейства Зеленских одного его было бы несправедливо:
Аполлон
Игнатьевич шел к нищете и позору не один десяток лет, и пан Кшиштоф лишь слегка
помог ему
свалиться в яму, которую он сам же для себя и вырыл.
Вспомнив о Зеленских и опекунстве, пан Кшиштоф неожиданно для себя
заинтересовался
причинами, вызвавшими столь бурные рыдания княжны Вязмитиновой там, на берегу
озера.
Разумеется, слезы семнадцатилетней девицы, получившей столь утонченное
воспитание, могли
быть результатом тысячи событий, большинство коих наверняка не стоило выеденного
яйца.
"Чепуха какая-нибудь, - неуверенно подумал Огинский. - Какая-нибудь очередная
детская
влюбленность, или повар, дурак, ухитрился срубить голову петуху на глазах у
своей
впечатлительной хозяйки..."
Впрочем, он тут же опомнился. Какой там повар, какой петух! Ведь речь шла о
княжне
Вязмитиновой, а сия девица неоднократно видела смерть, и притом в обличьях
гораздо более
грозных, нежели пьяница повар с окровавленным тесаком в руке. Ей и самой
случалось
обагрить кровью свои нежные ручки, так что вряд ли княжна стала бы плакать по
пустякам.
Он поморщился, сбивая пепел с сигары прямо на пол. Да-с, дело, как и
следовало
ожидать, предстояло еще более сложное, чем казалось вначале. Браться за него с
бухты-барахты было смерти подобно; оно, это растреклятое дело, было не из тех,
которые
можно кончить в полчаса. Прежде чем заняться им вплотную, пану Кшиштофу
предстояло
произвести самую тщательную разведку, и именно для этой цели он предпринял столь
утомительный и рискованный маскарад.
Глава 5
Княгиня Аграфена Антоновна Зеленская была дамой властной, целеустремленной
и
притом весьма неглупой с житейской точки зрения. Ежели в ее жизни и была
совершена
настоящая большая и непоправимая глупость, так это только та, что она вышла
замуж за князя
Аполлона Игнатьевича, польстившись на его титул. Князь Зеленской был когда-то
богат;
семейство, из которого происходила Аграфена Антоновна, тоже не числилось среди
захудалых
и бедных, так что поначалу все шло недурно. Князь Аполлон Игнатьевич был
существом
невеликого ума и обладал характером мягким, как извлеченная из панциря улитка,
то есть
представлял собою наилучший материал для витья веревок. Аграфене Антоновне
ничего иного
и не требовалось: вить веревки из живых людей она любила, полагая такое занятие
единственно
достойным своей персоны. В первые же годы супружества она столь основательно
подмяла
князя под себя, что могла снисходительно взирать сверху вниз на его слабости,
среди которых
на первом месте стояла невинная с виду склонность к карточной игре.
Увы, с годами склонность эта, вытесняя и заменяя собою все иные
предпочтения,
превратилась у тишайшего князя Аполлона Игнатьевича в настоящую страсть. Жены
своей он
боялся до икоты и ни в чем не смел ей перечить. Однако когда доходило до карт,
сей
примерный муж забывал обо всем на свете, завороженный многообещающими
подмигиваниями
червонных дам и поощрительными улыбками трефовых королей. При этом в картах ему
фатально не везло, и невезение сие имело вполне обыкновенную, очевидную для
всех, кроме
самого князя, причину: игроком Аполлон Игнатьевич был весьма посредственным,
чтобы не
сказать скверным, и приобретенный с годами богатый опыт разорительных проигрышей
ничему его не научил. С достойным лучшего применения упорством князь снова и
снова
садился за накрытый зеленым сукном стол, вставая из-за него с пустыми карманами;
разномастные короли с бородатыми лицами проходимцев и похожие на распутных девок
дамы
высасывали его, как свора голодных упырей, пока наконец не высосали досуха.
Только чудом
удалось Аполлону Игнатьевичу избежать долговой ямы; что же до его семейства, то
пан
Кшиштоф Огинский не слишком ошибся, предрекая Аграфене Антоновне незавидную
участь
прачки и неудачливой торговки сомнительными прелестями собственных дочерей. До
такого
ужаса дело, конечно, не дошло, однако в первую после нашествия французов зиму
семейству
Зеленских пришлось туго.
Неисчислимые лишения и беды, свалившиеся на ее голову, сильно подсушили
дородную
княгиню, сделав ее менее громогласной и категоричной в суждениях, но зато
гораздо более
решительной, твердой и скрытной. Изменения, произошедшие с нею, были сродни тем,
что так
напугали полковника Шелепова в княжне Вязмитиновой; разница, однако же,
заключалась в
том, что Аграфена Антоновна сумела снискать в обществе горячее сочувствие и даже
уважение,
коим прежде не пользовалась, а княжна Мария Андреевна в своем деревенском
уединении и
пренебрежении светскими обязанностями сделалась лишь мишенью для городских
сплетниц.
Князь Аполлон Игнатьевич был окончательно прижат женою к ноге и не смел не
только
взять в руки карты, но и лишний раз подать голос. Бедно, но опрятно одетый,
молчаливый и
перед всеми заискивающий, каждый вечер приходил он в дворянское собрание и,
присев в
самом темном углу, тихо наблюдал за карточной игрой. Кто-нибудь угощал его
сигарой, еще
кто-то подносил рюмочку, скрывая за любезной улыбкой брезгливость, которую
невольно
вызывало это опустившееся, ничтожное существо. Князь не принимал ни малейшего
участия в
той жестокой борьбе за существование, которую вело в начале 1813 года
обездоленное им
семейство. Впрочем, его об этом никто не просил, поскольку княгиня отлично
понимала, что
муж ее способен принести гораздо более вреда, чем пользы.
К концу весны положение Зеленских начало мало-помалу поправляться. Причиною
подобной перемены послужило, разумеется, достойное всяческих похвал упорство
Аграфены
Антоновны, с коим эта почтенная дама сражалась за честь и благополучие своего
семейства.
Упорство сие вкупе с бедственным положением снискали сочувствие некоторых
высокопоставленных особ, и компенсация, выплаченная Аграфене Антоновне за
убытки,
понесенные ею от войны с Наполеоном, многократно превзошла размер упомянутых
убытков.
Само собой, пришлось похлопотать; кое-кто получил мзду, кому-то мзда была
обещана.
Княгиня даже продала свои последние драгоценности, сберегаемые ею на самый
черный день, и
в результате денег едва хватило на покупку небольшого, сильно пострадавшего от
войны
имения в Смоленской губернии, совсем неподалеку от владений княжны Вязмитиновой.
Тут надобно заметить, что фортуна, хоть и слывет весьма ветреной особой,
дарит свои
подарки лишь тем, кто способен по достоинству их оценить и ими воспользоваться.
Княгиня
Аграфена Антоновна относилась именно к этой категории людей и, едва речь зашла о
поместье
графа Курносова - соседа княжны Вязмитиновой, мигом смекнула, какие выгоды можно
извлечь из его местоположения. Мысль об опекунстве над княжной Марией, с
некоторых пор
отнесенная к разряду несбыточных мечтаний и потому отложенная в сторону, вновь
гвоздем
засела в самой середине сознания княгини. Слухи об эксцентричном поведении
княжны
Вязмитиновой, граничившем с безумием, широко распространились в свете, достигнув
уездного N-ска, где Зеленские коротали ту страшную зиму. Слухи эти были на руку
княгине;
умело подхватив их, Аграфена Антоновна принялась осторожно, с должным тактом и
горячим
показным участием распространять в высшем обществе хорошо продуманные сплетни,
суть
которых сводилась к одному и тому же: неисчислимые бедствия, которые претерпела
бедная
сирота, оказались губительны для ее неокрепшего рассудка.
Само собой, у княжны нашлись заступники. Слухи о ее безумии яростно
опровергались
друзьями покойного князя Вязмитинова - полковником Шелеповым и этим старым
шутом,
опекуном княжны, графом Бухвостовым, который вырвал опекунство буквально из-под
носа у
Аграфены Антоновны. Оба эти старика имели немалый вес и пользовались в обществе
большим
уважением - по мнению княгини, совершенно незаслуженно. Но фортуна порой
поворачивает
свое крылатое колесо с большой неторопливостью; замечено также, что, чем
медленнее
осуществляется поворот, тем вернее и надежнее бывает успех. Граф Курносов, остро
нуждаясь
в деньгах, уступил свое поместье буквально за бесценок, полковник Шелепов
получил наконец
приказ выступить со своим полком к театру военных действий, а тут и с графом
Бухвостовым,
как нарочно, случилось это несчастье на охоте... Даже светлейший князь
Голенищев-Кутузов,
по непонятной причине сильно благоволивший княжне Вязмитиновой, удалился от дел
и
окончательно осел у себя в Вильно, предаваясь чревоугодию, пьянству и
бесцельному
стариковскому флирту с тамошними распутницами. Княжна Вязмитинова осталась
совсем
одна; сочувственные реплики, высказываемые в ее адрес дамами из высшего
общества, стоили
ровно столько, сколько обыкновенно и стоят подобные реплики, то есть ровным
счетом ничего.
Заручившись определенной поддержкой, - а она заблаговременно позаботилась о том,
чтобы
ею заручиться, - княгиня Аграфена Антоновна имела верные шансы получить
опекунство, а
вместе с ним и контроль над огромным состоянием молодой княжны.
Аграфена Антоновна хорошо понимала, что такая подопечная, как княжна, может
доставить гораздо больше хлопот и неприятностей, чем выгоды. Но и тут, казалось,
все
складывалось в ее пользу: княжне оставался всего лишь шаг до официального
признания ее
невменяемой, и Аграфена Антоновна намеревалась помочь ей сделать этот последний
шаг.
Осуществление этого плана было чревато огромными трудностями, но к трудностям
княгине
Зеленской было не привыкать.
Ранним погожим утром княгиня Аграфена Антоновна стояла на крыльце
постоялого
двора, расположенного примерно на полпути между Москвой и Смоленском, и
наблюдала за
погрузкой своего багажа. Процедура сия не отняла много времени, так как, вопервых,
багажа
было совсем немного, а во-вторых, даже то, что было, на ночь не снимали с
подвод, за
исключением самого необходимого. Вот это-то необходимое, в числе коего были
также три
дочери Аграфены Антоновны, княжны Елизавета, Людмила и Ольга, грузилось сейчас в
экипажи под неусыпным наблюдением княгини. Князь Аполлон Игнатьевич, не столько
необходимый, сколько привычный, неприкаянно мыкался поблизости, путаясь под
ногами у
прислуги и робко подавая советы, которых никто не слушал.
Наконец погрузка была завершена. Княжны - все, как одна, крупные, дородные,
нескладные и некрасивые - втиснулись в душное нутро крытого экипажа, отчего тот
заметно
просел на рессорах. Было слышно, как они возятся внутри, устраивая себя и свои
многочисленные юбки, и бранятся злыми голосами. Князь Аполлон Игнатьевич сунулся
было к
открытой пролетке, загроможденной узлами и баулами, в которой путешествовал в
одиночестве
и всеобщем небрежении от самого N-ска, но у княгини на сегодняшнее утро были
особенные
планы, и ее зычный оклик остановил князя, заставив его вздрогнуть и слегка
присесть на
кривоватых, обтянутых несвежими белыми чулками ногах.
- Ты, батюшка, нынче с княжнами садись, - непререкаемым тоном велела
Аграфена
Антоновна, - а я снаружи воздухом подышу. Душно мне нынче что-то, томно...
- Да здорова ли ты, матушка? - всполошился Аполлон Игнатьевич, мигом
сделавшись
похожим на испуганного попугая.
- Здорова, здорова, - ответила княгиня унтер-офицерским басом. - А коли и
нездорова, так чем ты, князюшка, мне поможешь?
- Лекаря можно бы позвать, - неуверенно пискнул князь.
- Ле-е-екаря, - с невыразимым презрением протянула Аграфена Антоновна. - А
платить ему чем? Разве что тебя, батюшка, на базаре продать. Так за тебя,
небось, и полушки не
выручишь.
Сдержанная скорбь, сквозившая в каждом слове, в каждом движении княгини,
когда та
бывала в обществе, в кругу домочадцев исчезала без следа. Здесь Аграфена
Антоновна могла
дать себе волю, не опасаясь разрушить столь тщательно создаваемый ею образ
страдалицы,
терпеливо сносящей все невзгоды и лишения, которые выпали на ее долю.
- Что ты, право, матушка? - забубнил князь. - Что ты, княгинюшка? Нешто
можно
так-то, да еще при людях?
Не дождавшись ответа, он суетливо полез в карету. Оттуда немедленно
донеслись
раздраженные голоса княжон, пенявших князю за то, что он мнет им туалеты. "Что
вы,
папенька, совсем сдурели? - услышала Аграфена Антоновна. - Башмаками своими
навозными прямо по подолу!"
- Тихо вы, курицы! - грозно прикрикнула княгиня. - Укоротите свои языки,
коли Бог
ума не дал!
Галдеж немедля прекратился, и карета, еще два раза качнувшись на просевших
рессорах,
замерла, как будто все внутри нее разом обратились в камень, безмолвный и
неподвижный.
Княгиня подобрала юбки и, помянув вполголоса чертовых дур, стала величественно
спускаться
с крыльца.
Лакей помог ей взобраться в пролетку. Разместив на сиденье свое крупное
тело, Аграфена
Антоновна молча ткнула кучера в спину. Рука у нее была тяжелая, и бедняга
скатился с козел,
потеряв шапку.
- На подводу ступай, - сказала ему Аграфена Антоновна. - Савелий, возьми
вожжи.
Лакей, только что помогавший ей сесть в экипаж, занял место получившего
отставку
кучера и разобрал вожжи. Обоз тронулся, оставляя позади грязный постоялый двор.
Выбравшись на большак, Аграфена Антоновна велела сидевшему на козлах Савелию
придержать лошадь и пропустить карету и ехавшие за нею подводы с домашним
скарбом
вперед. Подвод было всего две, и нагружены они были отнюдь не сверх меры.
Княгиня
сокрушенно покачала головой при виде этого грустного зрелища. Бывали моменты,
когда ей
хотелось задушить князя своими руками, и сейчас как раз наступил один из таких
моментов.
- Не торопись, - сказала она лакею, когда последняя телега, нещадно скрипя,
прокатилась мимо. - Пусть пыль уляжется.
- Слушаю-с, - не оборачиваясь, ответил лакей, и в его голосе Аграфене
Антоновне
послышалась затаенная насмешка.
Княгиня прожгла обтянутую синим кафтаном спину Савелия свирепым взглядом,
но
говорить ничего не стала: прозвучавшая в его голосе насмешка ей, скорее всего,
просто
почудилась. Ей теперь все время чудились сдавленные смешки и перешептывания
дворни; что
же до лакея Савелия, то по его лицу и голосу никогда нельзя было понять, говорит
он всерьез
или прямо в глаза насмехается над глупыми барами, растерявшими свое огромное
состояние.
Что и говорить, нужно было и впрямь думать пятками, чтобы докатиться до нищеты,
в коей
прозябало семейство Зеленских. Впрочем, Аграфена Антоновна справедливо полагала,
что это
- не холопьего ума дело.
Однако Савелий был не совсем обычным холопом. Начать с того, при каких
обстоятельствах он возник в доме Аграфены Антоновны. Случилось это за два дня до
того, как
полковник Шелепов получил приказ вести своих драгун в Польшу. К тому времени все
необходимые для покупки смоленского поместья бумаги уже были готовы, оставалось
лишь
составить купчую и передать из рук в руки собранные ценой таких трудов и лишений
деньги.
Вся сумма до копейки была собрана, перевязана лентой и хранилась в бельевом
шкафу
Аграфены Антоновны, который стоял в углу ее спальни. Наученная горьким опытом
нужды и
лишений, Аграфена Антоновна в ту ночь спала чутко - можно сказать, не спала, а
дремала
вполглаза, беспокоясь о судьбе лежавшего среди кружев и батиста сокровища.
Промаявшись до
полуночи, она таки не удержалась, встала и переложила деньги к себе под подушку.
Хорошо понимая, сколь смехотворно ее поведение, но привыкнув тем не менее
готовиться
к худшему, Аграфена Антоновна встала с постели, затеплила свечу и, накинув
капот, двинулась
в столовую, где на потертом коврике, сомнительно украшавшем собою обшарпанную
стену,
висел старый дуэльный пистолет - жалкое напоминание о прежней роскоши. Деньги
княгиня
взяла с собою, опасаясь оставить их без присмотра хотя бы на минуту.
Путь до столовой был недалек, ибо тесноватая квартирка, которую ныне
снимали
Зеленские, была позорно мала и вмещала их с большим трудом. Пройдя узким
коридором и
толкнув дверь, княгиня оказалась в тесно заставленной обшарпанной мебелью
комнате с
низким потолком, игравшей в их доме роль гостиной, столовой, карточной (для
редких гостей,
разумеется, но никак не для Аполлона Игнатьевича) и бог знает чего еще. Большое
зеркало на
противоположной стене сумрачно отразило громоздкую фигуру княгини, стоявшей на
пороге
со свечою в руке; в следующее мгновение на другой стене тускло блеснул граненым
стволом
пистолет. Аграфена Антоновна приблизилась и осторожно сняла пистолет с крюка.
Она знать
не знала, как следует обращаться с этим опасным предметом. Ей даже не пришло в
голову
проверить, заряжен ли пистолет, а если бы и пришло, то она все равно не
сообразила бы, с
какого конца взяться за это дело. В отличие от полоумной и скверно воспитанной
княжны
Вязмитиновой, Аграфена Антоновна никогда в жизни не проявляла интереса к ружьям,
пистолетам и прочим дьявольским игрушкам, коими так любят забавляться мужчины.
И вот, стоя в темной столовой с горящей свечою в одной руке и то ли
заряженным, то ли,
напротив, незаряженным пистолетом в другой, Аграфена Антоновна внезапно
почувствовала
раздавшийся из ее спальни осторожный, вороватый звук. Поначалу она решила, что
ей опять
мерещится всякая чертовщина, но тут ее босых ступней коснулся легкий сквозняк,
которого
раньше не было, а в спальне снова скрипнула половица.
Бывало и раньше, что половицы в доме скрипели сами по себе, и только по
этой причине
Аграфена Антоновна не стала поднимать тревогу сразу же, как только услыхала
подозрительный звук. Обмирая от страха, приблизилась она к двери спальни и
заглянула
вовнутрь.
Окно стояло нараспашку, свежий ночной ветерок трепал занавески; на полу
возле кровати
беспорядочной грудой валялось набросанное как попало белье, а из открытой дверцы
шкафа
продолжали вылетать все новые и новые предметы туалета, носившие весьма интимное
свойство. Из-под нижнего края зеркальной дверцы торчали чьи-то ноги в грубых
тупоносых
сапогах, выглядевших точь-в-точь как те, что носил здешний дворник Панкратий,
горький
пьяница и безобразник.
Княгине, строго говоря, полагалось бы перепугаться до обморока, но вид
вылетающего из
шкафа белья возмутил ее до такой степени, что она спросила негромким, вкрадчивым
голосом,
которого прислуга боялась пуще всякого окрика:
- Ты что же это делаешь, мерзавец? В солдаты захотелось? В каторгу?!
В тот момент княгиня была почти уверена, что разговаривает с дворником,
напившимся
сверх всякой мыслимой меры и в полном беспамятстве по ошибке забравшимся к ней в
окно.
Всю дикость этого предположения Аграфена Антоновна осознала лишь несколько
позже, когда
все уже закончилось.
Дверца шкафа стремительно откинулась, и перед княгиней предстал совершенно
незнакомый ей мужик - высокий, крепкий, одетый в ладное полукафтанье и почему-то
без
привычной на мужицких лицах бороды. Черные волосы скобкой охватывали его
скуластое
лицо, на котором недобрым блеском посверкивали сощуренные на огонь свечи глаза.
Нисколько не испугавшись грозного голоса княгини, ночной гость быстро шагнул к
ней, и в
руке его Аграфена Антоновна с ужасом заметила длинный широкий нож.
Княгиня судорожно набрала полную грудь воздуха, готовясь поднять на ноги
весь дом.
Догадавшийся о ее намерении вор прыгнул вперед, занося нож, и Аграфена
Антоновна, сама не
понимая, что делает, спустила курок пистолета.
Раздался ужасающий грохот, сверкнуло длинное пламя, показавшееся в темноте
особенно
ярким. Отдача вышибла пистолет из руки Аграфены Антоновны, едва не сломав ей
пальцы, и
он со стуком упал на пол. Спальню заволокло кислым пороховым дымом, свеча
погасла. В
темноте зазвенело разбитое стекло, затрещало, ломаясь, дерево оконной рамы, за
окном
послышался глухой шум, встревоженные голоса, крики.
Тут Аграфена Антоновна заметила, что кричит, заставила себя замолчать и с
трудом
перевела дыхание. За окном все еще вскрикивали и возились, оттуда доносились
глухие звуки
ударов по чему-то мягкому. Весь этот шум свидетельствовал о том, что вора
схватили. В ночи
метался свет масляных фонарей, красные отсветы зажженного кем-то факела плясали
по стенам
спальни, как будто дом был охвачен пожаром. В застиранной ночной рубашке и
глупом колпаке
прибежал заспанный Аполлон Игнатьевич, увидел распахнутое окно, беспорядок,
пистолет на
полу, учуял в воздухе пороховой дым, заохал и схватился за сердце.
Аграфена Антоновна отодвинула его локтем, подошла к окну и окрепшим голосом
велела
вязать вора покрепче и подать к ней для допроса. На подоконнике виднелась кровь;
позже
выяснилось, что выпущенная княгиней пуля задела-таки ночного гостя, оцарапав ему
шею.
Поначалу княгиня намеревалась потолковать с вором накоротке, отвести душу,
а после
сдать то, что от него останется, драгунам Шелепова. Но, пока она одевалась, в
голову ей
пришло, что вор этот может еще сослужить ей недурную службу: судя по тому, когда
и куда он
забрался, сей ловкач умел не только лазить в окна и бросаться с ножами на
женщин, но и
вынюхивать добычу. Смутные, пока еще не принявшие четких очертаний планы роились
в ее
голове, и Аграфена Антоновна переменила свое решение. Разговор у них с вором
вышел весьма
продолжительный, и по окончании его вор перестал быть таковым, а сделался лакеем
по имени
Савелий. Никто, кроме княгини и Савелия, не знал, какого рода соглашение было
достигнуто, и
никто, даже князь Аполлон Игнатьевич, не отважился потребовать у Аграфены
Антоновны
объяснений по этому поводу. Слово ее было законом для всех, и в доме не нашлось
ни одного
сумасшедшего, который рискнул бы с этим поспорить.
Таков был новый лакей Аграфены Антоновны. Недаром говорят, что свято место
пусто не
бывает: лишившись своего так называемого зятя, пана Кшиштофа Огинского, который
то ли
был гусарским поручиком, то ли вовсе им не был, княгиня очень быстро обрела
другого
помощника, пусть не столь изощренного и тонкого, но зато надежного. Случай
оценить
таланты Савелия представился Аграфене Антоновне очень скоро, и оценка, данная
ею,
оказалась достаточно высокой.
- Вот что, милейший, - сказала княгиня, когда задняя подвода удалилась на
достаточное расстояние, - поворотись-ка сюда. Надобно потолковать.
Савелий с готовностью перевернулся на козлах, усевшись к княгине лицом.
Казалось, он
только и ждал приглашения. Впрочем, удивляться тут было нечему: порученец
княгини
Зеленской, конечно же, сразу догадался, что эта задержка в пути образовалась
неспроста. В
тесноте постоялого двора, где повсюду могли оказаться чужие уши, разговаривать с
ним о деле
княгине было не с руки; теперь же, когда постоялый двор напоминал о себе только
двускатной
крышей, а от обоза осталась только повисшая в воздухе пыль, они могли беседовать
без опаски.
- Слушаю-с, ваше сиятельство, - с напускным смирением произнес Савелий,
перебирая
в руках вожжи.
Княгиня, наблюдательность которой заметно обострилась от донимавшей ее
нужды,
невольно задержала внимание на его руках. Загорелые и сильные, руки эти
отличались
некоторым изяществом формы и сразу бросавшейся в глаза ловкостью. В манере
Савелия
держаться тоже проскальзывало что-то необычное. Он был очень странн
...Закладка в соц.сетях
