Жанр: Детектив
Небо голливуда
...ы пошли в дом.
- Как скажете, шеф.
Вытащив из багажника "олдса" три чемодана, они направились к задней части дома, справа от
гаражей.
Бенсон шел впереди, поскольку хорошо знал дорогу. Поднявшись по ступенькам и пройдя мимо
бассейна, выложенного красной плиткой, они остановились у окна. От соседей их отгораживала
массивная тростниковая стена, на которую приклеились щупальца плюща и кустарника. Никто не мог
их здесь видеть.
В окне, разделенном на шесть частей, имелись пазы.
- Я вышибу стекло, - заявил Флойд, - возле кухни сигнализации нет. Но как только я войду
на кухню, сигнализация сработает. За пять секунд я ее отключу. Поэтому не убегайте - шум
является частью плана.
- Я умираю от страха, - прошептал Джим, - я на такое не рассчитывал.
- Отступать уже поздно, - предупредил Грин.
Бенсон надел кожаные рабочие перчатки и выдавил часть стекла в окне. Звук разбивающегося
стекла утонул в гуле Голливудского шоссе. С этой стороны дома он слышался так сильно, что можно
было оглохнуть. Он просунул руку внутрь, открыл замок и распахнул окно.
Они помогли ему взобраться на подоконник. Все-таки это был тучный пожилой человек с
негнущимися конечностями.
Он подошел к кухне и открыл дверь. Тут же раздался пронзительный вой сирены, Джим с
ужасом посмотрел по сторонам. Кажется, ничто не нарушило порядок в этом мире. Через пять
секунд, как и обещал Бенсон, сирена начала глохнуть и замерла с протяжным жалобным вздохом.
Бенсон открыл дверь на кухню.
- Заходите, - сказал он, - ничего не трогайте. Мы сразу же спустимся вниз.
В узком коридорчике возле кухни располагалась лестница в подвал.
- Еще неделю назад я ничего не знал, - вздохнул Джимми Кейдж.
- Замолчи, - приказал Грин.
Спустившись по лестнице, они оказались в темном коридоре. Бенсон включил свет. Сводчатый
потолок в романском стиле, пол из коричневой плитки, кирпичные стены. Эта часть дома не
сочеталась с ажурным, прозрачным и изящным арт-деко первого этажа. Наоборот, в подвале царила
тяжелая и подавляющая атмосфера.
Бенсон открыл еще одну дверь, зажег свет, и они оказались перед замурованным сейфом, с
тяжелой дверью, покрашенной зеленой краской, в полтора метра высотой, которая крепилась на двух
шарнирах с внешней стороны широкого металлического обрамления. С помощью термической линзы
такую дверь можно было снести за пятнадцать минут.
- Приступайте, господин Грин, - сказал Бенсон и отошел в сторону.
Грин вытащил ключ из кармана брюк, отодвинул металлический язычок, висевший над замочной
скважиной, и вставил ключ.
- Она нас не подставила? - волновался Джим.
- Подходит? - спросил Флойд.
Грин повернул ключ.
Практически не встречая сопротивления, Грин взялся двумя руками за рычаг, торчавший над
замком и указывавший направо - он стоял на половине пятого, - и резким движением повернул его
налево, до половины восьмого.
- Как по маслу, - сказал он.
Затем он схватился за ручку и открыл дверь сейфа - плиту толщиной в десять сантиметров,
идеально балансировавшую на шарнирах и легко поддающуюся.
Они заглянули в сейф. Стопки банкнот. Заботливо укомплектованные руками бухгалтера.
Эйфория. Миллионы долларов, подсчитанные, разложенные по пачкам, готовые к использованию на
острове Гогена, к оплате ирландского издательства и гостиницы в Марокко. Не говоря ни слова, они
торопливо раскрыли свои чемоданы.
- Проходимцы, - раздался голос сзади.
В дверном проеме стоял Родни, с победоносным видом играя револьвером, и актеры уронили на
пол то, что держали в руках.
У Грина запищал мобильный телефон, но Грин не мог ответить. Очевидно, это была Паула,
которую о возвращении "мустанга" известил Чарли, и она в свою очередь хотела предупредить
Грина.
- Тебе не стоило снимать очки и усы, - усмехнулся Родни, обращаясь к Флойду Бенсону. -
Проехав мимо вас и очутившись на Ля-Бри, я подумал: черт, да это же монтер, известный актернеудачник.
Боже, это ведь он все придумал. - Он повернулся к Грину: - Не хочешь ответить на
звонок?
Грин покачал головой.
- Дай мне, - сказал Родни.
Грин протянул ему "Флиппфоун".
- Да? - сказал он и услышал голос Паулы.
- Грязная потаскушка, - произнес он спустя десять секунд. - Шлюха, вот ты кто. А я ведь
было действительно поехал к тебе. Я тебе поверил, продажная тварь! - Он слушал и качал головой:
- Не утруждай себя. Ты завралась вконец!
И вдруг около него оказался Джим. За какую-то долю секунды он вытащил пистолет и преодолел
двухметровое расстояние по направлению к Родни. Он загубил свою актерскую карьеру, когда не
смог на съемках осуществить то, что сейчас проделал с таким блеском: он приставил дуло
пластикового пистолета к голове Родни.
- Брось-ка свою игрушку, - приказал он.
Ошарашенный внезапным нападением Джима, Родни нервно заморгал. Однако он по-прежнему
целился во Флойда Бенсона и не собирался сдаваться.
- Если ты выстрелишь, он тоже умрет, - предупредил он.
Но Джим не дал ему шанса и тут же спустил курок.
На глазах у Грина Родни был убит. Его череп разорвался на мелкие кусочки, и он умер прежде,
чем выстрелить во Флойда. Из глаз его что-то исчезло, роговица растворилась, взор потух.
Джим стоял с дымящимся вонючим пистолетом рядом с качающимся телом, которое, как ни
странно, еще продолжало стоять, и отошел в сторону, когда Родни рухнул на пол. Руки и грудь
Джима были запачканы чем-то склизким.
- На лице тоже эта гадость? - спросил он.
Грин кивнул. Дрожащими пальцами Джим расстегнул рубашку. Затем снял ее с себя неловкими
движениями и вытер лицо.
Флойд Бенсон стоял, словно окаменелый, уставившись на размозженный череп Родни, а потом
вдруг наклонился вперед и вытошнил весь свой обед.
Джим смотрел на Родни, на серые и красные остатки его головы на своих брюках, на грязную
рубашку, которую держал в руках.
Заикаясь, едва дыша, Грин пролепетал:
- Ты ведь говорил... что он из пластика.
- Я говорил неправду, - сказал Джим.
ТРИДЦАТЬ ОДИН
Они отвезли Чарли обратно в "Сант-Мартин", где он снял полицейскую униформу и получил
тысячу долларов в качестве обещанного гонорара.
- Здорово, - поблагодарил он Джима, сияя.
Они стояли под платанами на запустелой улочке возле гостиницы, где в ожидании смерти
прятались в тени грязные бездомные, красными глазами разглядывавшие их так, словно они только
что прилетели с Марса. Отчасти это было правдой. Актеров не покидало ощущение, что они
вернулись на Землю из открытого космоса - сетчатка сохранила образ разорванной головы Родни,
похожей на разбившуюся тыкву.
- Когда ты мне пообещал этот куш, я подумал: как же, так я тебе и поверил, старый прохвост!
Боже, с ума сойти! Они настоящие?
- Гарантированы казначейством, - ответил Джим, не выражая при этом никаких эмоций.
- Когда мы снова увидимся? - спросил Чарли.
- Скоро. Выпьем чего-нибудь вместе.
- Отлично.
Они молча поставили свои автографы на листках чистой бумаги, которые Чарли взял с собой, и
помахали ему на прощание.
По дороге в Санта-Монику в ушах по-прежнему звенело от грохотавшего выстрела из пистолета
Джима, тысячи ударов кнутом отзывались эхом из сводов подземелья дома Жан Хэрлоу.
Спустя пять часов они сели в "Боинг-767", летящий в Новый Орлеан. Они почти не
разговаривали, не обменивались взглядами, предоставляя Пауле вести их к выходам, залам ожидания
и креслам в самолете.
В Новом Орлеане они арендовали комфортабельный "линкольн" с серыми кожаными сиденьями
и отправились в Тампу во Флориде, где заранее забронировали четыре номера в гостинице. Они
проспали двенадцать часов, каждой в своей комнате, Грин этажом ниже Паулы. Ему хотелось
прижаться к ее ягодицам, почувствовать ее бедра, живот, поцеловать ее шею, ощутить ее волосы на
своем лице.
На следующее утро в другом магазине они взяли новую машину, вседорожник "тойоту
лэндкрузер", и поехали в Майами, где снова сели в самолет.
Предстояла самая опасная часть побега. До сих пор их нигде не просили открывать чемоданы -
никто не проверял и не следил за тем, что они перевозили, но теперь они покидали Штаты и въезжали
в другую страну.
Они выбрали Доминиканскую республику, имевшую репутацию коррумпированной страны, и к
тому же с большим наплывом туристов. Если им придется открыть чемоданы, они просто дадут
таможенникам пачку долларов, думали они, в крайнем случае две. Но их никто не остановил, когда
они приземлились в Пуэрто-Плата и проследовали за Паулой через барак, служивший зданием
аэропорта, мимо сонных, до зубов вооруженных солдат, которые, обливаясь потом под тяжестью
шлемов, не обращали на них никакого внимания и отпускали непонятные шуточки по поводу голых
ног Паулы и ее ультракороткой юбки.
Через три дня они купили морскую яхту, назначили Джима капитаном и штурманом (во времена
былой славы он часто ходил под парусом) и совершили плавание по Карибскому морю бирюзового
цвета, под солнцем, отпускавшим все грехи, а потом поселились в трех бунгало на одном из пляжей
Кюрасао.
Острота воспоминаний о доме на Уитли-Хейтс постепенно растворилась в теплом песке, в вяло
текущих днях, душных пассатах, в сладких фруктах, в лоне Паулы. Грин никогда больше не говорил
об этом с Кейджем и Бенсоном. Ни слова. Ни вздоха. Кровоточащие раны памяти затянулись мягкой
корочкой.
Флойд Бенсон уехал через полгода. Он отправился в гостиницу в Марокко. Он уже начал
испытывать симптомы болезни, которые разрушали его изнутри, душили, и он распрощался с
поставленным им самим спектаклем. Празднование дня рождения закончилось его театральным
отъездом, с первыми лучами солнца, на вертолете, приземлившемся на пляже, чтобы забрать его на
борт.
Сидя в открытом проеме, обвязанный ремнями, он махал им рукой, больной медведь с детскими
глазами, открывавшими тайны, которые они уже не могли постигнуть из-за шума пропеллера, за
поднимавшимся и скрывавшим его из поля зрения песком.
А Джим?
Джим остался с ними еще на пару месяцев, а затем отправился дальше, на другие острова. Он
влюбился в Кики, рослую шведку, которая жаждала родить ему ребенка. Но сам он не был уверен в
том, нужен ли ему ребенок в его возрасте.
В одно прекрасное утро он, не простившись, снялся с якоря. Лишь спустя несколько часов после
того, как корабль скрылся за линией горизонта, они поняли, что Джим и Кики навсегда покинули
остров.
На веранде своего дома Джим оставил записку: "До скорой встречи среди звезд".
А Том и Паула?
Они жили еще долго и счастливо.
ОДИННАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ
Мрачным дождливым утром в гостиницу "Эглон" - белоснежное здание-торт эпохи Ренессанса,
выдержавшее землетрясение 1887 года, - в Ментоне на южном побережье Франции поселился
мужчина. По паспорту Фредерик Смит, гражданин США. Планируя остановиться на три недели, он
заплатил наличными за две недели вперед. Весь его багаж состоял из одного чемодана. Он оказался
спокойным постояльцем, довольным своей шумной комнатой на первом этаже, раньше служившей
подвалом. Каждое утро он завтракал на террасе у бассейна. Яйцо всмятку, черный кофе,
апельсиновый сок, никакого хлеба или тоста. До обеда он проводил время в своем номере, позволяя
уборщицам делать их работу и продолжая писать. Около половины первого он выходил в мраморный
коридор (на полу там до сих пор виднелась трещина, напоминавшая о землетрясении). В центре
города он заказывал ленч и после двух возвращался обратно в гостиницу, где работал часов до шести.
Такого распорядка он придерживался десять дней.
Когда по прошествии четырех дней (последних из оплаченных четырнадцати), он не появился в
своем номере, администрация гостиницы позвонила в полицию. Через несколько часов под откосом
шоссе А8, огибавшим уснувший до следующего туристического сезона курорт, дети нашли
обгоревшее тело мужчины.
В его чемодане обнаружили пять разных паспортов и одежду американских марок: "Гэп",
"Банана репаблик", "Брукс бразерс". Среди вещей находилась одна фотография - изображение
пожилого мужчины на фоне календаря. На календаре прочитывалось голландское слово "март" и год
- 1968.
Полиция Ментоны подключила Интерпол, и сотрудник Интерпола в Голландии, следователь
полиции в Гааге, опознал человека на фотографии - Макс Грюнфелд, гаагский бизнесмен,
скончавшийся в 1978 году. У него был сын Томас, который позже, когда началась его актерская
карьера, взял себе новое имя - Том Грин. В 1980 году Грин переехал в Лос-Анджелес.
Персонал гостиницы "Эглон" опознал присланный по факсу портрет сына Грюнфелда.
Фредерика Смита в действительности звали Томас Грюнфелд. Или Том Грин.
Нижеприведенная биография Тома Грина* целиком основана на англоязычных фрагментах,
записанных им самим в отеле "Эглон", в комнате номер четыре, на секретере из красного дерева.
* Биография написана карандашом на желтой бумаге американского формата - так называемый
"legal pad" производства фирмы "Кембридж" в Дайтоне, штат Огайо.
В 1948 году Мип Бергман стала вдовой. Рыболовецкая лодка ее мужа, ходившего на макрель,
затонула во время шторма неподалеку от Шетландских островов. Она устроилась домработницей к
Максу Грюнфедду, промышленнику, держателю акций в одном из самых крупных химических
концернов Северо-Западной Европы. Грюнфелд, хмурый и закрытый человек, годы войны провел в
Швейцарии. Вместе со своей девятилетней дочерью Яннетье Мип поселилась на верхнем этаже дома
Грюнфелда - неоклассическом здании с высокими окнами и аристократическими потолками, на
канале Принсессеграхт в Гааге.
Грюнфелд стал игрушкой в обезоруживавших руках Яннетье. Он расцветал, когда она пролетала
по комнатам, размахивая косичками и бантиками, забрасывал ее подарками из Рио, Каира, Бомбея,
Сингапура и других городов, будораживших ее воображение. А когда она превратилась в прекрасную
молодую девушку в шуршащих нижних юбках с соблазнительной внешностью средиземноморской
красавицы - эхо далеких испанских предков, посеявших свои гены в плодовитых крестьянках и
дочерях рыбаков Зеландской Фландрии XVI века, откуда брал начало ее род, - он стал привозить ей
дорогие духи и украшения, завернутые в бархат или тончайшую бумагу, и спал с ней в античной
кровати с балдахином, двумя этажами ниже кровати ее матери.
Он почти не виделся со своей женой, которая предпочитала жить в Цюрихе, что давало
"господину" свободу разделять вечернюю трапезу с домработницей и Яннетье. Если ужин
затягивался, Яннетье и Грюнфелд еще оставались побеседовать, и он добродушно говорил:
- Ах, Мип, ты иди, я скоро пришлю Яннетье, ведь еще рано.
Яннетье сходила от него с ума - отец, дядя, дедушка и любовник в одном лице, богатый и
могущественный, обаятельный и мудрый, мужчина, покорявший мир и разгадывавший его тайны.
Накануне шестнадцатилетия у нее обнаружились проблемы с менструацией, и лейб-медик
Грюнфелда констатировал беременность поздних сроков.
Несмотря на еврейское вероисповедание своего отца, Томас Петрус Мария Бергман в 1954 году
был крещен в католической церкви в Схефенинге. Он рос в обычном доме среднего класса на улице
Лаан ван Меердерфоорт и был уверен, что его отец утонул в Северном море (в рыбацких семьях того
времени это случалось довольно часто). Мать жила на пособие по вдовству.
Грин пишет, что смерть отца стала для него страшным, но в то же время увлекательным
источником мечтаний - он представлял себе шторм, накрывший его кряхтящее судно, пенящиеся
волны, яростный ветер, треснувшие борта, давший пробоину спасательный флот, тонущий катер из
Схефенинга, отправившийся на ловлю макрели и морского языка. Он никогда не видел фотографий
своего отца.
"Через неделю после моего одиннадцатого дня рождения, во время ужина, бабушка сказала, что
хочет серьезно со мной поговорить. Мама плакала, а я не понимал почему, хотя и привык к
перепадам ее настроения, которые они с бабушкой назвали "приступами мигрени".
Мы помолились, и я, переполненный счастьем, рассказал о резвости своего нового велосипеда,
дорогой марки "Газель" с тремя скоростями и барабанными тормозами, - лучшем велосипеде во
всей Гааге.
Бабушка сказала:
- Томас, мы должны с тобой кое-чем поделиться. Ты наверняка подумаешь: почему я до сих пор
не знал правды? Но мы надеемся, что ты нас простишь и поймешь.
- Чем именно?
Мать избегала смотреть мне в глаза.
- Речь о... о твоем отце, - сказала бабушка.
- Что с ним?
От серьезности разговора у меня вдруг закружилась голова.
Они обменялись взглядами, и мама сглотнула. Бабушка попыталась взять мою руку в свои, но я
убрал ее со стола и положил на колени, сжав кулаки.
- Все это время мы тебя обманывали, - сказала бабушка каменным голосом, подавляя эмоции,
потому что нервы ее дочери и так были на пределе. - Мы совершили грех, какой редко совершают
люди. Мы обманули собственную плоть и кровь.
Она была католичкой до мозга костей, еженедельно ставила свечки в церкви святого аббата
Антония на улице Оуде-Схевенингсевех и верила в грехи и жертвы. Я тоже верил.
Закрыв глаза, я надеялся, что бабушка сейчас рассмеется и воскликнет: "Шутка! Мы пошутили!"
Но такое бывает лишь в кино и в снах. Все это происходило на самом деле. Настал момент Истины.
- Твой отец, твой папа, не был рыбаком.
Не был рыбаком? Кем же он тогда был? И кем тогда был дедушка, если папа не был рыбаком?
Мои пальцы переплелись. Мне захотелось помолиться.
- Томас? Ты слышишь? Папа не был рыбаком.
Я молчал, потому что чувствовал себя обманутым. Собственными фантазиями, в которых я уже
давно утонул вместе с отцом. Как часто я задерживал дыхание, представляя себя запертым в каюте
перевернувшегося корабля, где не было больше кислорода. Я воображал себя чемпионом мира по
задерживанию дыхания.
- Папа не был рыбаком, - повторила бабушка. - Он... папа не утонул. Мы не могли рассказать
тебе правду. Твой папа еще жив.
Папа жив?
Уставившись в тарелку, я почувствовал, как в груди разгорается пламя, неописуемый по
размерам пожар, которой навсегда уничтожит царивший там до сих пор покой. Я никого не хотел
видеть, я нигде не хотел быть, я ничего не хотел чувствовать. Я спрыгнул со стула и убежал. Мать
позвала меня, но у меня больше не было имени.
В один прекрасный день 1966 года мать привела его во дворец на канале Принсессеграхт, к
широкой парадной двери над тремя ступеньками из натурального камня, в белоснежный мраморный
коридор с багряной ковровой дорожкой, в приемную залу, к резному бюро с львиными головами,
возле которого стоял знатный пожилой мужчина в темно-синем костюме, с длинными пальцами,
маникюром и в очках в золотой оправе. В глазах Томаса он выглядел бургомистром, серьезным,
деловым человеком, а вовсе не мускулистым рыбаком, который выбрасывал гарпун, охотясь на
китов.
"В те времена еще практиковалась охота на китов, - пишет Грин, - приключение, приносившее
славу и почести мужчинам с прищуренными глазами на задубелых лицах, выражавших презрение к
полярным водам и гигантским кашалотам - плавающим складам, набитым полезными жирами и
маслами".
Томас видел его и раньше. Несколько раз он стоял на другой стороне улицы напротив их дома на
Лаан-Меердерфоорт, беседуя с матерью или бабушкой. Несмотря на самоуверенный вид, от него все
же веяло каким-то испугом, словно он боялся ареста.
Далее Грин пишет о себе в третьем лице, как будто речь идет о другом человеке.
" - Том, - сказал он.
На лице мужчины сияла улыбка, а глаза пристально его изучали, словно он был врачом, а Томас
пациентом.
Мать подтолкнула к утонченным "женским" рукам, никогда не прикасавшимся к неводу или
штурвалу. Том позволял себя толкать, не говоря ни слова и испытывая головокружение. Он
почувствовал, как мягкая бархатная рука треплет его по волосам. От мужчины пахло духами. Томас
думал, что только женщины пользуются духами. Он посмотрел на его ботинки. Никогда еще Томас
не видел столь идеально начищенной обуви.
- Ты похож на моего отца, - сказал мужчина.
Он говорил чудным довоенным голосом, с интонацией диктора. Мужчина четко выговаривал
каждую букву.
Упершись пальцем в подбородок Томаса, он чуть запрокинул его голову. Томас позволял делать
с собой все, что угодно, словно был товаром на продажу.
- Ты красивый мальчик, - сказал он, глазами ощупывая его лицо.
Отпустив Томаса, мужчина подошел к рабочему столу.
Томас остался стоять на том же месте, наблюдая за тем, как он садится. Его мать стояла где-то
сзади, но он не осмеливался обернуться.
Когда мужчина сел, Томас заметил на стене над кожаным стулом картину, написанную самыми
прекрасными красками, которые он когда-либо видел. Картина будто излучала свет, а краски парили
над холстом. Не только цвета привели Томаса в восторг, но и само изображение, от которого он не
мог оторвать глаз. Темнокожая женщина с обнаженной грудью, пленительное тело - в голове сразу
рождались мысли о солнце и о том, чем занимаются мужчины и женщины, когда остаются наедине.
- Гоген, - сказал мужчина, - подлинник. У меня есть еще Боннар и Сезан. Нравится?
Томас кивнул.
- Позже они все будут твоими. Что ты об этом думаешь?
Томас снова кивнул.
- Послушай, Томас, - сказал мужчина, - я прекрасно понимаю, что с тобой происходит. Я
нашел для тебя психолога. Можешь приходить к нему три раза в неделю, задавать вопросы и
обсуждать свои проблемы. Хочу, чтобы ты знал: я понимаю, в какой мучительной ситуации ты
сейчас находишься. - Все это звучало заученно, будто кто-то заранее написал для него текст. -
Мама и бабушка тебя обманывали, но ты должен понять, что они хотели тебя защитить. И меня.
Понимаешь? Понимаешь, Том?
Томас не знал, какого ответа ожидал мужчина, и покачал головой.
- Нет? - удивленно спросил мужчина. - Не понимаешь?
Мужчина посмотрел сквозь него, на стоявшую сзади мать.
- Ты ему все объяснила, не так ли?
- Да, - услышал Том голос матери. - Но он не понимает.
Мужчина вновь посмотрел на Тома:
- Ты же умный мальчик. Что именно ты не понимаешь?
- Я не понимаю, почему... почему вы не женаты.
Мужчина отвел взгляд, раздраженный его несообразительностью, облизнул сухие губы и
повернулся к Яннетье.
- Мы с твоей матерью решили, что у тебя будет новое имя. - Он снова посмотрел на Томаса:
- Имя твоего отца. Мое имя. Отныне тебя будут звать Томас Грюнфелд. Время Томаса Бергмана
прошло. И ты получишь другое воспитание. Ты еврейский мальчик. Знаешь, кто такие евреи?
Томас покачал головой.
- Евреи - это очень старый народ, носитель древнейшей культуры в мире. И поскольку я
еврей, ты тоже еврей.
- А мама?
- Мама тоже станет еврейкой.
- Но мы же католики, - сказал Томас.
- Нет, вы больше не католики. Начиная со следующей недели, ты - еврей, а твоя мама -
еврейка.
- Как такое возможно? - спросил Томас, робко протестуя.
- Возможно. В понедельник твоя мать отправится в Париж, где... как это лучше сказать, где
получит еврейское крещение. В ванне. В микве - так называется ванна. А через год ты совершишь
свой бармицва, это то же самое, что причастие, только еврейское.
- Это грех? - спросил Томас.
- Грех? - повторил мужчина. - Нет, отныне ты еврейский мальчик. Ты получишь еврейское
образование и будешь жить среди своего народа. Вот если бы ты жил не как еврей - это был бы
грех.
- А евреи верят в Святого Отца?
- Да. Но мы Его никогда так не называем.
- А как?
- Богом. Или Господом. И чаще всего, на древнееврейском Адонаи.
- А в Святую Троицу евреи верят?
- Нет. Для нас Бог один. Он не разделяем.
- Но Иисус Христос погиб за нас на кресте!
- Отныне тебе придется выбросить это из головы.
- Это невозможно. Это язычество.
- Ты еврей. Мы не верим, что Мессия уже приходил. Его приход еще впереди.
- Иисус Христос еще вернется на землю, да. - И вдруг ему пришла в голову мысль: - Это
евреи Его убили!
- Римляне, - исправил его мужчина.
- А евреи их поддержали! - воскликнул Томас.
Голос мужчины прогремел над массивным бюро с львиными головами, грозно смотревшими на
Томаса с разинутыми пастями.
- Довольно! Прекрати нести эту чепуху! - И, успокоившись, без малейшей эмоции, произнес:
- Ты всему научишься. Пройдет какое-то время, и мы снова поговорим об этом. Тогда ты поймешь,
что мир устроен иначе, чем ты думаешь.
Томас замотал головой. Отрицая и утверждая одновременно.
- Ты все узнаешь. Ты же наверняка слышал о войне, о евреях в лагерях?
Да, об этом он слышал. О преступлениях немцев, убивавших евреев, к которым он тоже, как
оказывается, теперь принадлежал. К тем истощенным людям за колючей проволокой на черно-белых
фотографиях. Эти люди внушали ему страх перед миром, перед дьяволом, перед искушением зла.
- Вы тоже сидели в лагере?
- Нет. Твои дедушка и бабушка сидели. Их убили. Всю мою семью убили.
- Бабушка жива, - сказал Томас.
- К счастью, да, - сказал мужчина и снял очки. Мягкой салфеткой, лежавшей в хрустальной
вазочке на поверхности письменного стола из красной кожи, он протер стекла. - Слушай
внимательно то, что я тебе сейчас скажу. - Он заморгал, и Томас заметил красную вмятину у него
над носом, где сидели очки. - Всю свою жизнь я много работал. Я до сих пор много работаю. И я
хочу иметь преемника, того, кто продолжил бы мое дело в будущем. Я имею в виду тебя, Томас. Ты
моя плоть и кровь, мой наследник. Ты получишь столько денег, сколько не потратишь за десять
жизней. Ты везде будешь чувствовать себя как дома, потому что у тебя повсюду будут дома. Ты
будешь наслаждаться жизнью, но у тебя будут и обязанности. Многие отрасли промышленности,
тысячи заводов будут зависеть от тебя.
Поэтому после летних каникул ты переедешь в другое место. С мамой ты будешь видеться
каждое воскресенье, отправляясь к ней в субботу вечером, когда закончится шабат. А в остальное
время ты будешь жить в приемной семье. В семье Кюпферсов в Бюссуме. Ты получишь там
традиционное воспитание. Ты выучишь иврит, познакомишься с еврейскими обычаями - они
сделают из тебя настоящего еврейского мальчика. Это милые, добрые люди. Господин Кюпферс -
портной, он сошьет для тебя прекрасные костюмы.
- А как же мама?
- Мама останется дома, в Гааге. Поначалу она будет каждый день тебе звонить, правда, Ян?
Ее звали совсем не так, ее звали Яннетье
...Закладка в соц.сетях
